Любимчик (宠逆)

— Ого? — подбежавший Су Муси увидел Тан Сянси, и его радостная мордашка мгновенно вытянулась, — А ты что здесь делаешь? — Давно не виделись, — самым обыденным тоном ответил Тан Сянси, с интересом разглядывая мальчика. Ребёнок вырос, черты его лица стали более определёнными, сочетая фамильную мягкость Су и строгий тановский разлёт бровей над глазами Лоу. Если бы он ещё тогда, давно, вошёл в семью Тан, его бы все полюбили. К сожалению этого не случилось. Тан Сянси не довелось увидеть его малышом, а теперь уж точно не увидит. — Я приехал к твоему дяде. Су Муси поднял взгляд. У него было довольно сложное отношение к этому противному дядьке. Всё-таки кровное родство нельзя сбрасывать со счетов, фамильные черты, как врождённое клеймо, отразились и на его внешности, и в характере; тут даже если захочешь остаться равнодушным, не получится. Су Цихэну в этой ситуации было ещё сложнее, он уже представлял, как покажет мужчине результаты своего воспитания, и пусть он увидит, как хорошо они устроились вдали от Тайваня, а главное — как прекрасно обходятся без этой семейки Тан. Он вздохнул: — Уэльс, может, вы пойдёте с Сяо Си на двор? Уэльс, видя, что мужчины действительно старые знакомые, без разговоров взял Сяо Си за руку и потянул за собой. Чуть позже издалека донёсся разочарованный возглас Сяо Си: — А яблочный пирог… И мягкий голос Уэльса, говорящий что-то утешительное… Су Цихэн наконец оправился от всех потрясений. Мужчина продолжал обнимать его сзади, его грудь жгла спину. Он конечно хорошо «расслабился» вчера вечером и надеялся, что не возбудится слишком явно от такой близости, но всё же опасался, как бы мужчина не почувствовал кое-что. — Я уже в порядке, — подал он голос, но Тан Сянси не отодвинулся, он только развернул Су Цихэна к раковине, открыл холодную воду и подставил обожжённую руку парня под струю. Потом внезапно произнёс: — А твой волчонок довольно свиреп. — Какой ещё волчонок… — У вас отношения? Мужчина задал вопрос на ухо, обдавая щёку жарким дыханием. Су Цихэн не хотел отвечать, но понимая, что мужчина не отвяжется, вынужден был ответить: — А если и да, то что? Мужчина тихо рассмеялся. Су Цихэн удивлённо повернулся к нему: — Чему ты смеёшься? — Твои моральные принципы не позволят тебе встречаться с подростком, кроме того… Он видел, как я тебя обнимаю, но единственное, что его действительно интересует — это ваш маленький сорванец, — и Тан Сянси добавил, — Ты бы лучше на это обратил внимание. — У них хорошие отношения… Стоп, почему такое тёплое понятие прозвучало из уст Тан Сянси таким двусмысленным тоном? — Вообще-то это дела моей семьи, тебя они не касаются. Тан Сянси многозначительно хмыкнул: — Потом не пеняй, что я тебя не предупреждал. Су Цихэн промолчал, не имея желания опровергать его странные умозаключения. Когда покраснение от ожога на его руке немного прошло, мужчина выключил воду. Тан Сянси втягивал носом воздух, обоняя запах сахарной пудры и корицы, пропитавший парня, ему неудержимо хотелось лизнуть его щёку, но он боялся, что не удержится и сорвётся после слишком долгого периода вынужденного голодания. Тан Сянси с трудом удерживал трясущиеся руки. Су Цихэн ясно осознал опасность и просто напряжённо замер, а затем проговорил: — … Яблочный пирог. — Что? — Нужно снова испечь, — с трудом закончив фразу, Су Цихэн, наконец, вывернулся из объятий мужчины. Тан Сянси не стал удерживать его и только сказал: — Я помогу. Сначала Су Цихэн выразил удивление, но потом вспомнил, что Тан Сянси неплохо готовит; кроме той пасты с морепродуктами он готовил для него немало других блюд. Вкусовые рецепторы не врут, он не мог отрицать, что в этом мужчине есть что-то хорошее. Если это что-то может пересилить разочарование и злость, к чему тогда это лицемерное и противоречивое сопротивление? Тан Сянси: — Итак, яблочный пирог. Где яблоки? Остались ещё? Су Цихэн: — Тебе не обязательно… Тан Сянси: — Вообще-то я для того и пришёл пораньше, чтобы помочь тебе. Су Цихэн: — … Мужчина спокойно осмотрелся и начал спрашивать, где что хранится, мука, специи и прочие вещи, и вообще повёл себя на кухне по-хозяйски. Су Цихэн сделал глубокий вдох и отважился притормозить его деятельность: — Ты пришёл в гости, вот и будь гостем, не нужно ничего делать. Он чётко и недвусмысленно обозначил их статус, и Тан Сянси остановился. Су Цихэн полагал, что в соответствии с его характером, он должен рассердиться, и когда мужчина протянул к нему руки, он невольно отступил, ясно выражая протест. Сердце Тан Сянси заныло, как будто его смял чей-то жёсткий, безжалостный кулак. Он хорошо понимал, что если бы он не напугал молодого человека своим появлением, своими словами, он бы сейчас не обжёгся и первым делом прогнал бы его. Именно из-за того что он здесь, у Су Цихэна нет возможности позаботиться о себе. Лучше всего ему уехать, так Су Цихэн не будет отвлекаться и нервничать, и сможет сосредоточиться на себе. Как собственно и было все эти четыре года… Как только Тан Сянси подумал о том, что само его существование всегда доставляло парню одни неприятности, его сердце так защемило, как будто его обмакнули в лимонный сок; от острой боли даже стало трудно дышать. Он понимал, что ненавистен парню, но несмотря на это никак не мог выпустить его из объятий. — У тебя тут сахарная пудра, — Тан Сянси коснулся пальцем кончика носа Су Цихэна и осторожно стёр белый порошок; прикосновение было таким лёгким, точно пёрышко скользнуло по коже; кольнуло электрическим разрядом — и исчезло. Но Су Цихэн продолжал ощущать этот укол, глядя в спину покидающего кухню мужчины, и чувствовал, что попал в какой-то заколдованный круг: недавние слова почти признания мужчины в любви до сих пор отзывались дрожью в груди — это, наверное, такая стратегия? Такой способ заставить его вновь раскрыться перед ним, а потом плясать под его дудку? Он не знал наверняка, но подсознательно уже всё для себя определил и только укрепился в решимости противостоять мужчине. Су Цихэн подобрал и выбросил остатки пирога, потом быстро протёр пол шваброй и потянулся за мукой, чтобы снова замесить тесто. Он предпочитал думать, что кроме Сяо Си мужчину здесь больше ничего не привлекает и не интересует, но одного этого достаточно, чтобы Су Цихэн занял по отношению к нему оборонительную позицию. Единственное, что он сейчас может сделать, это не враждовать с мужчиной открыто и даже дать ему иллюзию, что его задумка вполне осуществима… Су Цихэн втайне иронизировал над собой: как это он умудрился стать таким человеком, каких он всегда презирал. Как тут не восхищаться Тан Сянси, ведь это его школа; если раньше он слишком поддавался влиянию собственных чувств, то сейчас он больше не хотел возвращаться к той жизни, где ни он, ни его чувства не имели никакого веса. Ни за что. Униженный Тан Сянси вышел из кухни, глубоко вдохнул и очень медленно выдохнул. Нос наполнился одуряюще сладким запахом яблок и корицы. Парень был лакомым кусочком, раньше он не отказал бы себе в удовольствии дать волю своим желаниям и насладиться им, но сейчас, когда тело и душа жаждут обладания, он вынужден проявлять чудеса терпения. Словно и не было этих четырёх лет монашеской схимы и подавления либидо психотропными препаратами; этот паренёк всегда поднимал ему «настроение», даже просто присутствуя на размытой фотографии. Но в конце концов, если нельзя трогать парня, помечтать-то ему никто не запретит. Он так страдал, так мучительно подавлял свои желания, а его избегали как какую-то ядовитую тварь, и это неизбежно порождало обиду. Тан Сянси сжал губы, очень хотелось курить. Некоторое время назад он вынужденно бросил курить, потому что у него кончились сигареты, которые он привёз с собой из Тайваня. Он был очень разборчив, а здесь, как выяснилось, не было в продаже той марки сигарет, к которой он привык, а вкус местных оказался слишком терпким. В этом мире каждый сам за себя, поэтому каждый считает нормальным причинять боль другим и использовать их. Но есть и такие, кто жертвует собой ради семьи и даже ради кого-то другого. И это может быть один и тот же человек, просто в разных ситуациях. Старые привычки отмирают с трудом, и его зависимость вспыхнула с новой силой, особенно в присутствии молодого человека. Он ужасно боялся, что не сможет держать себя в руках, эта борьба с самим собой отзывалась болью в сердце. Тан Сянси потёр левую половину груди и вдруг, словно вынырнув из небытия, увидел стоящего неподалёку Су Муси. Ребёнок смотрел исподлобья, словно маленький лев на большого льва, и во взгляде ясно читалось: «Рано или поздно я тебя прикончу». Фамильные сказочные глаза Лоу сверлили мужчину, и Тан Сянси точно так же пристально смотрел ему в глаза; так они скрестили взгляды, как в игре «кто первый засмеётся — тот и проиграл». Похоже, они не сойдутся характерами. Конечно, учитывая тот факт, что Сяо Си старший сын его любимого брата и племянник Су Цихэна, Тан Сянси ничего ему не сделает, но и слишком сюсюкаться не станет. «Если любишь кого-то, то люби и всё, что с ним связано» — такого понятия в словаре Тан Сянси не существовало. Если он любил конкретного человека, он всё сердце отдавал только ему и никому больше. Тем более, он от природы никогда не любил детей. Стоило ему только подумать обо всём, что составляет человеческую жизнь: жениться, завести ребёнка, другого, третьего и так… пока климакс не освободит его от этой мороки, и он возблагодарит небеса за это. Су Муси хмуро произнёс: — Я не пойду к тебе жить. — П-ха-ха-ха! «Вот насмешил-то» — Тан Сянси действительно рассмеялся. — А с чего ты решил, что я приехал, чтобы тебя забрать? Су Муси потупился и снова исподлобья взглянул на Тан Сянси, во взгляде мелькнула растерянность. Он уже плохо помнил детали событий четырёхлетней давности, только помнил, что дяде пришлось приложить немало усилий, чтобы увезти его. — Ты слишком высокого о себе мнения, — насмешливо закончил Тан Сянси, отвернулся и снова направился в кухню. Раз уж он здесь «гость», не будет же с его стороны непомерным требованием попросить стакан воды, чтобы утолить «жажду»? Су Муси не вполне понял его поведение и крикнул вслед: — Эй ты! «Как непочтительно». Тан Сянси обернулся и поднял брови: — Это что, дядино «воспитание»? Су Муси стиснул зубы, он и правда ненавидел этого противного дядьку! — Господин, — поправился он. — Ты мой племянник и должен называть меня «дядя». Со сладкой улыбкой Су Муси нарочито ехидно назвал: — Гов-ня-дя. «Ах ты, поганец!» Тан Сянси в долгу не остался и ответил ему в тон: — В чём дело? Гов-нян-ник… — … Су Муси опустил голову и слегка заикаясь, выдавил: — Не обижай моего дядю. Тан Сянси был ошеломлён: впервые Су Муси склонил перед ним голову и говорил… почти умоляющим тоном. Совершенно ясно, что этот ребёнок — Тан, причём, самый лучший из Танов, и у него определённо есть достаточный запас гордости. В груди вновь едва заметно кольнуло болью. Все, кто в этом мире были ему дороги, в том числе и родственники, все считали его злодеем и выродком рода человеческого, как будто он только для того и существует, чтобы причинять людям боль, а самое главное, он не мог этого отрицать, и этот факт заставлял его чувствовать своё полное бессилие.