Любимчик (宠逆)

И понеслись стоны Су Цихэна: — А-аа-аа-аа, порвёшь же, сейчас порвёшь… — Ха… А-аа-аа… Хорошо, как классно… — Затрахай меня, затрахай вконец… да… Поясницу парня, распластанного под мужчиной, обволакивало приятной негой, член исторгал влагу, и внизу под ударами мужчины, натекло уже немало, и спереди и сзади. Мужчина извлекал орудие — и в животе возникала пустота, он врывался внутрь — и кишку распирало. Пустой и рассеянный взгляд Су Цихэна блуждал, открытый рот ни для чего не применялся, кроме тихих стонов и периодических вскрикиваний… ах да, были ещё поцелуи. Не прекращая фрикций, Тан Сянси иногда просто целовал его губы, иногда проникал языком в рот и вылизывал всю полость до самого горла, а иногда, дождавшись, когда парень сам высунет язык, подцеплял его своим языком, обволакивал, похотливо заигрывал, втягивал в свой рот. Падали серебристые нити слюны; Тан Сянси не сводил глаз с парня, обожание, исступлённая преданность, теплота и нежность — от такой небывалой гаммы чувств грудь распирало не хуже, чем член от дикого желания. На самом деле он не чувствовал в себе прежней уверенности: когда-то он был полон честолюбивых амбиций в отношении семейного бизнеса и считал, что ему в жизни вполне достаточно этой борьбы до последнего вздоха за своё преуспевание — в результате почти все родственники отвернулись от него, он практически оказался в изоляции. Молодой человек сказал, что ему не нравится его стремление во что бы то ни стало добиться его, и если бы задача не воодушевила его своей сложностью, ему даже не хватило бы смелости предстать перед его глазами. Тан Сянси не часто чувствовал себя в долгу перед кем-то, но на самом деле он задолжал только двум людям: Тан Цью (младший двоюродный брат, гей) и тому, кто сейчас под ним. К счастью, оба этих человека вновь его приняли. — Что делать… Я хочу кончить… Я сейчас кончу… О-оо… Тан Сянси поцеловал кроличьи ушки, чтобы успокоить его жаркие желания: — Я уже скоро, потерпи чуть-чуть, я должен кончить раньше тебя. — Да… Су Цихэн сдержался. Он понимал, что если кончит раньше, то на некоторое время станет непригоден для проникновения, а ему не хотелось обижать мужчину, выталкивая его из себя. Тем более, что… ему было так хорошо. Настолько приятно и вольготно, что он, без зазрения совести отбросив всё своё воспитание и стыдливость, кричал, выражая свою страсть, хотя прежде скорее разбил бы себе голову об стену от стыда за себя, но сейчас просто не мог удержаться: — О, да-а… да-аа… а-аа… о-оо…о-оо… Тан Сянси отпустил его руки, подхватил раскинутые ноги под колени и поместив их себе на локтевые сгибы, подтянул зад поближе и ускорил толчки. Он опасался, что Су Цихэн ещё не вполне приспособился и поначалу атаковал не слишком жёстко, но когда парень стал с нетерпеливыми стонами царапать ему спину и выкрикивать разные неприличные требования, он отбросил всякую осторожность и принялся за «дело» ретиво и размашисто. — А-а… А-аа! Ах! А-аах! Нет… это слишком быстро… о-оо да… Су Цихэн только чувствовал, что от бешеного трения в заднице становится так горячо, что вот-вот пойдёт дым и вспыхнет пламя; что жар охватывает все внутренности и проникает до мозга костей, что в голове мозг уже закипает и скоро испарится напрочь. Он продолжал выкрикивать непристойности, из-за которых, будучи не в таком помрачении рассудка, мог бы провалиться сквозь землю от стыда, но сейчас он умолял мужчину кончить побыстрее и дать ему тоже кончить. У него даже начались внутренние спазмы и сжатия, выражавшие нестерпимую жажду кульминации. Слизистая стала настолько чувствительной, что Су Цихэн отчётливо ощущал пупырчатую спираль на поверхности презерватива, из-за чего член мужчины казался ему похожим на огромный винт, проникающий в него и яростно пронзающий его простату. Су Цихэн изнемогал. Выносливость Тан Сянси, похоже, беспредельна, легче умереть, чем дождаться, когда он кончит… — М-мм… — Перестань плакать, а то я не понимаю, ты плачешь, оттого что тебе хорошо или оттого что плохо. Тан Сянси поцеловал его. На самом деле он хотел кончить побыстрее, просто не мог оторваться от давно потерянного наслаждения, которое теперь даровала ему эта тесная, горячая полость. Конечно, впереди долгое будущее, но он не желал опять расставаться, ведь молодость не вечна, время летит быстро, а настоящая любовь — это такая редкость. Но если её беречь и лелеять, она может продлиться всю жизнь. Тан Сянси: — Назови меня. Су Цихэн ничего не понял, а Тан Сянси замедлил темп, предоставляя молодому человеку возможность ответить. — Назови меня по имени… или мужем? Когда до Су Цихэна дошёл смысл просьбы, ему показалось, что его и так горячее лицо ошпарили кипятком. Опуская непосредственно «муж», он раньше никогда не называл мужчину по имени. В прошлом он вежливо говорил «директор Тан», теперь мужчина больше не директор и превратился в «господина»; а когда он называл его по имени и фамилии, мужчину это злило. Он замечал недовольство в глазах мужчины, когда называл его «господин Тан», тот даже как-то бросил ему сердито: — Я тебе не посторонний господин. Су Цихэн думал, что когда-нибудь откорректирует обращение, он даже практиковался для этого наедине с собой, но одно дело наедине с собой, и совсем другое — когда человек смотрит тебе в лицо и ждёт ответа, да ещё в такой пикантной ситуации; тут слова сами собой застряли в горле… Тан Сянси убрал с его лба влажные волосы и спросил: — Тебе не нравится? Су Цихэн торопливо покачал головой. Не то, чтобы ему не нравилось. Тан Сянси поцеловал его и с нежностью произнёс: — Цихэн… — Ах! Произнося его имя, мужчина одновременно ткнулся внутри в его чувствительную точку — и член Су Цихэна моментально вздрогнул, не говоря уже о содрогании внутри. — Ты чувствуешь? Как сильно затягивает… — выдохнул Тан Сянси. От его спокойствия не осталось и следа, он набросился так, что Су Цихэну пришлось схватиться за его плечи и приподняться, чтобы не биться головой об изголовье кровати. Каждый раз произнесённые вслух эти пошлости вызывали прилив неудержимого вожделения и желание называть мужчину по имени… В момент кульминации Су Цихэн вздрогнул, в голове наступила блаженная пустота, и он воскликнул: — … Си, Сянси! Он кончил. Спустя четыре года его опять выебали и он кончил. Имя обладает душой. В деревнях и городах существует множество сказаний и легенд, но все они утверждают одно и то же: если вы слышите, что кто-то окликает вас по имени, ни коем случае нельзя отзываться, иначе душа может быть похищена. Более того, существует поверье, что имя может изменить всю вашу судьбу, поэтому хорошее имя подбиралось человеку ещё когда тот находился в материнской утробе. Точно так же происходило и в компаниях, связанных с исполнительскими искусствами: если имя, данное при рождении, недостаточно привлекательное и благоприятное, его заменяли на красивый псевдоним; для этого обычно находили нумеролога-предсказателя с хорошей репутацией, чтобы просчитал всё наперёд и дал совет. (Для справки: имя 苏砌恒 Су Цихэн: Су — сущ. трава, отдых; прил. слабый; Ци — ступени, сокр. декорации; Хэн — постоянный, добропорядочный, правильный — п.п.). Имя представляет человека, поэтому к имени все относятся очень серьёзно. Если не произойдёт ничего непредвиденного, оно будет написано на вашей могиле или склепе, и будет сообщать всем людям: человек с таким именем когда-то существовал в этом мире. Поэтому никто не произносит имя человека всуе. Тан Сянси не президент (?), чтобы заставлять человека в постели называть его по имени, он просто… хотел услышать, хотя бы раз, как парень в порыве страсти произносит его имя. Он добился своего и был удовлетворён, и пока удовольствие, полученное парнем, не рассеялось окончательно, Тан Сянси опять поддал жару, заставляя Су Цихэна выдать ещё порцию спермы. Кишка отчаянно сжалась, стискивая мужской орган и даруя мужчине ни с чем не сравнимое удовольствие. Тан Сянси вскоре отказался от желания насладиться этой сладкой плотью более глубоко, ускорил натиск, и после того, как удовольствие парня рассеялось, узкий канал снова подвергся трению спиралевидной ребристой поверхностью презерватива. Не сказать, чтобы это было неприятно, просто странно и немного стыдно. Наконец, Тан Сянси остановился глубоко в нём. Су Цихэн почувствовал, как его член сначала раздулся, а потом обмяк. Мужчина кончил. Бёдра Су Цихэна болели, нашлёпанная, покрасневшая задница вся горела, любое незначительное движение отзывалось колющей болью. После оргазма остаётся множество неприятных ощущений, но вместе с ними приходит сладостное чувство освобождения. Люди говорят «заниматься любовью» — как следует из этого выражения, заниматься любовью следует только по причине любви. Желание и любовь — это две стороны одной медали, они могут быть как пламенной романтикой, так и безжалостной реальностью. Су Цихэн понял разницу: между ним и этим мужчиной не только поверхностная и грубая похоть. Тан Сянси вытащил член, снял и отбросил презерватив и с глубоким чувством поцеловал его, затем прошёл поцелуями по всему его телу до самого низа. Первоначальный жар уже отпустил его, когда Су Цихэн почувствовал, что мужчина ласкает ртом его член. Тан Сянси добился ещё одной эякуляции и проглотил всю густую сперму. Он и раньше уже глотал, просто Су Цихэн об этом не догадывался. Су Цихэн выглядел несколько удивлённым, словно не мог поверить, что мужчина в самом деле проглотил его… его… — Спасибо за тёплый приём, судя по всему, ты обычно питаешься довольно лёгкой едой, — Тан Сянси вытер губы и озорно улыбнулся. На лице Су Цихэна отразился бесконечный стыд. Он знал вкус этой штуки, в конце концов, сколько раз неизбежно пробовал её в прошлом — ничего хорошего, и даже если смешать её с любовью, всё едино, говно. Однако мужчина выглядит так, будто получил от этого удовольствие… Он вообще может заставить других стыдиться того, чего по идее должен стыдиться сам. Наверное, это некий талант, настоящий дар убеждения. — В следующий раз… не надо ничего глотать. Что, если это навредит твоему желудку? Тан Сянси живо возразил: — Оно же твоё, как можно не проглотить? Су Цихэн покачал головой и перестав спорить, просто закрыл лицо подушкой, не желая смотреть на нахала. Тан Сянси улыбнулся. Спустя четыре года кролик — всё такая же чистая крольчатина, неиспорченная и беленькая. На самом деле он не имел ничего против, если в этот период у кролика кто-то был, возможно, случайные встречи на одну ночь, за которыми он не мог уследить. Рука, причинившая человеку боль, а потом отпустившая его, естественно, примет и последствия своих деяний, какими бы горькими они ни были. Тан Сянси внезапно обнял его, крепко, но так тепло, так… искренне: — Давай искупаемся, чуток отдохнём, а потом пойдём к тебе, приготовим ужин и справим Сочельник. Конечно, им вдвоём неплохо и у него дома, но у Су Цихэна на попечении двое детей, их надо покормить, когда они вернутся из церкви. И на этот раз он будет хозяйничать на кухне кролика и злить его, что может быть прекраснее? — Угу, — согласился Су Цихэн. Он немного полежал, прислушиваясь к ощущениям внутри, потом медленно и осторожно поднялся с постели. Тан Сянси не мешал ему, он знал, что парню «нравится» самостоятельно приводить себя в порядок — тот был вовсе не таким слабым, как можно было подумать. Он остался в спальне, убрал разбросанные презервативы и прочее, стянул простыню, чтобы отправить её в стирку и застелил свежее бельё. Накануне грядущей святой ночи он невольно стал напевать известную всем и каждому «Ave Maria». Он не был последователем христианства, но напевая строки этого гимна, он наконец понял, почему некоторые люди так ревностно верят в Бога, и в этот момент хотел присоединиться к ним. (Существует несколько классических обработок этой молитвы, но наиболее известная и распространённая — это «Ave Maria» Франца Шуберта. В примечании под главой клип, в котором эту молитву поёт несравненный Робертино Лоретти на итальянском языке. Что может быть прекраснее чистого мальчишеского голоса!). Никто не свят в этом мире, всех так или иначе треплет житейское море, окуная в грехи, и единственное, чего хотим мы все — это получить возможность очистить себя и мир во имя Бога-Отца всего сущего и хотя бы на одну ступеньку приблизиться ко вратам Царствия Небесного. Потому что там все наши любимые, которые достигли благодати. Иначе, даже если после нас что-то и останется в этом мире, это будет всё тот же ад. Разрумяненный Су Цихэн вернулся из ванной, с кончиков его волос капала вода. Тан Сянси подошёл к нему, взял у него из рук полотенце и принялся вытирать его волосы. Су Цихэн: — … А ты неплохо поёшь. — Спасибо за признание, суперзвезда Су. — Какая суперзвезда… Су Цихэну не нравились чрезмерные восхваления в его адрес, он воспринимал их как насмешку, хотя и знал, что мужчина этого не имел в виду. Тан Сянси: — Скажи честно, ты не планируешь вернуться в шоу-бизнес? Отношения между ними наладились, соответственно и некоторые обстоятельства тоже неизбежно изменятся; Тан Сянси вполне мог снова раскрутить его как артиста. Сначала неожиданный вопрос поставил Су Цихэна в тупик. Помолчав, он сжал губы и ответил: — Там видно будет, сейчас для меня главное — доучиться. — Конечно. Тан Сянси не возражал, наоборот, даже одобрял желание парня получить образование. Пусть его возлюбленный ценен для него сам по себе, образование не помешает. Су Цихэн — человек не амбициозный, кроме того, в сфере шоу-бизнеса вообще сложно удержаться надолго, поэтому хорошо иметь стабильную профессию, которая позволит жить в достатке. Мужчина продолжал тихонько напевать, а Су Цихэн его слушал. Великое множество певцов, которые исполняли эту простую мелодию по всему миру, дали такое же великое множество интерпретаций. Большинство из них преподносило образ девы Марии как чистый и непорочный, вызывающий в людях надежду и благочестие, но в устах Тан Сянси она наоборот звучала как исповедь раскаявшегося грешника. Су Цихэн, осмыслив свои впечатления от этой мелодии, немного опечалился и растрогался: — … Не ожидал, что ты способен настолько мощно проникнуться этой музыкой. Он тоже мог бы спеть её, но только формально, не проникая в самую душу. Тан Сянси молча улыбнулся. «Пресвятая Дева Мария, молись за нас, грешных, и ныне, и в смертный час наш». Только те, кто побывал в бездне греховной, способны по-настоящему воспеть эту просьбу. Сейчас он наконец-то получил помилование. Он досушил волосы Су Цихэна, поцеловал его в щёку и произнёс по-латыни: — Mea tu es Maria. «Ты — моя Дева Мария». Терпит его, прощает и принимает. И этот «он» — мужчина. Он любит его, и если не случится ничего непредвиденного, они пройдут всю жизнь рука об руку. Он полжизни не принимал для себя ярлыка гейства, теперь этот ярлык приклеен к нему намертво. И Тан Сянси думал теперь: «На самом деле в этом нет ничего страшного». По крайней мере, теперь он счастлив. И даже очень горд.