Любимчик (宠逆)

Они продолжали целоваться, обниматься и ласкаться, пока у обоих не встало в третий раз. Тан Сянси перевернул парня, стиснул податливые ягодицы и выебал его снова. Су Цихэн и не пикнул что-то против, в конце концов… ему это нравилось. Мужчина с радостью замечал, что тот уже не принуждает себя, как бывало прежде; сейчас у них было стоп-слово «не нравится» — у Су Цихэна несколько раз проскакивало «нет», но этих слов он не произнёс ни разу. И поэтому кухня, гостиная, ванная, спальня… каждый уголок этого дома пропитался их дыханием. В спальне Тан Сянси прижал его к большому, до самого пола, окну, сквозь которое можно было видеть весь задний дворик, обнесённый оградой, но никто извне не мог наблюдать за их развратом. Почти весь народ в Рождество просветлялся в церкви на обедне, и лишь они двое не прекращали совокупляться, как примитивные животные. Охлаждённое морозом снаружи стекло не могло остудить жар разгорячённых тел. Тан Сянси похотливо облизал его уши и прошептал: — Когда настанет весна и расцветут цветы, сделаем это прямо в саду… Разве мог Су Цихэн согласиться на такое? Но сейчас у него решительно не было сил на возражения, и он предоставил Тан Сянси фантазировать, как ему хочется. Секс продолжался до позднего вечера, Су Цихэн был опустошён, выжат до дна, кончать было уже нечем, только отдельные жалкие капли чего-то прозрачного пачкали стекло. Он чувствовал, что от слишком частых эякуляций его уретра уже не закрывалась полностью, что живот подозрительно раздулся и напрягся, и уже другая, более горячая жидкость готовится к выходу; отверстие уретры заныло, и когда Су Цихэн спохватился, осознав, что происходит, было уже поздно: поток мочи уже вырвался наружу. Если кто-то хотел его смерти, то может считать, что он умер. — О? Дотрахались до уссачки? — ковёр белый, и светло-жёлтая жидкость, естественно, оставила на нём явственные пятна; Тан Сянси, констатировав сей факт, нежно приласкал опадающий член парня, — Немножко опи́сался? Не переживай, сейчас всё спустишь, подчистую. Согласно статистическим данным, в совокуплении для мужчин самый приятный момент — это эякуляция. Проблема в том, что если объём спермы ограничен, то и удовольствие получается блёклым, слабым, но отсутствие спермы вполне может возместить моча, и если её много, естественно, удовольствие можно растянуть. Тан Сянси целовал щёки молодого человека, и особенно — влажные от стыда уголки глаз, затем, сначала ласковыми, а потом уже неприкрыто властными движениями заставил его расставить ноги шире: — Давай, я хочу посмотреть, как ты пи́саешь. Его голос был нежным и сладким, как вино, смешанное с фруктовым нектаром. Су Цихэн прятал от него болезненно раскрасневшееся лицо и хотел уже произнести заветное «стоп-слово», но мужчина снова повернул к себе его лицо и снова стал целовать и уговаривать: — Ты же сам сказал, это такое счастье, и я тоже хочу, чтобы ты расслабился и насладился… Он искушал снова и снова, в то же время снизив амплитуду и скорость фрикций. Су Цихэн совсем обмяк, неспособный сопротивляться; взгляд стал туманным, словно у пьяного, хотя никакого алкоголя не было и в помине. Но на него определённо повлияли мощные гормоны мужчины и его запах, который через поцелуи, через дыхание постепенно проникал в его тело. Тан Сянси больше не затыкал ему рот, позволяя свободно дышать; его член массировал простату парня, одной рукой он надавливал на брюшную стенку в районе мочевого пузыря, другой мягко поглаживал член. Су Цихэн уже ничего не соображал. С трудом проглотив слюну, переполнявшую рот, он совершенно расслабился в руках мужчины, а затем послышалось равномерное журчание. Моча вытекала очень медленно, расслабленную уретру слегка покалывало; нос внезапно атаковал появившийся в воздухе запах, Су Цихэн плотно зажмурился и не открывал глаз, пока процесс не закончился. Зато Тан Сянси сполна насладился разнузданной сценой. Он подумал, что такое в его жизни, возможно, случилось только раз, и от этого его любовь, его обожание, его трепетная нежность к парню только возросли. Он взял в ладони лицо Су Цихэна и глубоко поцеловал: — … Как прекрасно. Су Цихэн пришёл в замешательство от таких слов и спустя некоторое время ответил: — Извращенец. Тан Сянси радостно улыбнулся и громко чмокнув его в щёку, сказал: — Этот извращенец любит тебя до смерти. — … Как же мне не повезло. Су Цихэну хотелось просто разрыдаться. Да, ему приятно, когда мужчина его трахает, да, он прекрасно кончает под ним, как-никак он гей и вообще пассив, но как так вышло, что его затрахали до того, что он обмочился? Хотелось вернуться на три минуты назад и убить того себя, потерявшего всякий стыд и совесть. Жаль, что машины времени не существует, а Тан Сянси открыл новую волну атаки, рассеяв все его сомнения. Раз уж так получилось, Су Цихэн просто сдался, позволив мужчине наслаждаться бесчинством. О каком стыде, о какой совести может идти речь, если он не в состоянии шевельнуть даже пальцем? *** Сочельник отметили классно, беспробудным развратом, слезами и обмороком в туалете. Очко Су Цихэна опухло, пришлось сесть на диету, даже не надеясь на запечённую индейку и прочие излишества, сопутствующие праздничному столу. Су Цихэн чувствовал себя скованно, почти как раньше, он сидел насупленный и злой. К счастью, у него хватало здравомыслия не сваливать всю вину на одного человека. Впрочем, Тан Сянси осознал, что перестарался, и теперь сварил для него густой куриный супчик, больше похожий на кашу из-за того, что всё мясо он порубил на мелкие кусочки, чтобы легче усваивалось. В подвальном этаже гудела стиральная машина, в которой крутились истерзанные ими сегодня простыни. С кулинарией Тан Сянси был вполне на «ты» и готовил вкусно. Курятина аппетитно благоухала и имела несколько сладковатый привкус, но очень напоминала детское питание, которым он кормил маленького Сяо Си. Впечатление усиливал сам Тан Сянси, стоявший у него за спиной и кормивший его с ложечки. Су Цихэн улыбнулся и вздохнул с шутливым сожалением: — Какой большой ребёнок тебе достался… — он отобрал у него ложку и стал есть сам. Когда Сяо Си только родился, первым человеком, взявшим его на руки, не считая врача и медсестёр, был он. Новорожденный весит примерно три килограмма — это не тяжело, наоборот, слишком легко; но именно эта лёгкость рождала страх нечаянно повредить маленькое существо. Су Цихэн помнил сморщенное плачущее личико Су Муси, этот крохотный комочек жизни, который он бережно принял в свои руки и держал всё это время, держал до сих пор. И что самое отрадное — ребёнок перевернул и полностью изменил его жизнь. Су Цихэн спросил: — Ты не собираешься завести ребёнка? Тан Сянси ущипнул его за нос: — Не надо мерить всех по себе. Ты любишь детей, а я — нет. — А-а, — Су Цихэн понурил голову и спросил, неуверенно подбирая слова, — Значит, тебе… не нравится Сяо Си? У детей есть врождённое чутьё. Су Цихэн понимал, что Су Муси отвергает мужчину частично из-за своей слишком сильной привязанности к дяде, а с другой стороны Тан Сянси не слишком умел находить общий язык с детьми, поскольку сам был большим ребёнком. Су Цихэн не мог насильно привить ребёнку своё личное восприятие Тан Сянси, и это вызывало неизбежное огорчение. — О чём ты опять думаешь? — Тан Сянси постучал ему по голове, — О том, что скажет твоя семья, понравится им или не понравится? Ты не знаешь, что семья — это недобровольное формирование? Су Цихэн покачал головой: — Нас с тобой нельзя считать семьёй… — Так значит, я сегодня зря спал с тобой? Н-да-а! — сердито выпалил Тан Сянси, а затем утешил парня, — Успокойся, я буду добрым с этим сорванцом. Мужчина держит слово, и если их любовь обоюдна, его властность станет добродетелью. Его прямота импонировала Су Цихэну, он верил, что если призна́ет покровительство мужчины, никто не посмеет обидеть ни его, ни племянника. Но всё-таки он боялся, что мужчина устанет от слишком больших ограничений, как это было в прошлом. Душа металась в сомнениях, но Су Цихэн был всё так же сдержан и ничего не говорил. — … Подождём, когда домовладельцы закончат своё кругосветное путешествие, и попробуем пожить вместе. Домовладельцы вернулись только на праздники, а так у них было намечено посетить ещё много интересных мест, и после Рождественских каникул они планировали продолжить своё путешествие. Тан Сянси уже давно мечтал об этом и даже обдумывал, чем бы приманить парня, чтобы тот согласился на совместную жизнь… вернее, уговорить, но не ожидал, что кролик вдруг сам выступит с таким предложением. Он даже растерялся: — Что? Су Цихэн наелся и отложил ложку в сторону: — Ты такой человек… всё держишь в себе и считаешь, что тебе хватит выдержки, и никто не понимает, как тебе трудно. Я не думаю, что твой характер изменится в одночасье, но над этим можно работать постепенно, правда? Мы можем делать это вместе, ведь не только тебе, но и мне нужно кое-что в себе исправить… Понимая свои недостатки, Су Цихэн надеялся, что сможет стать более сильным и уверенным в себе, а мужчина ему в этом поможет и научит. Су Цихэн: — Три головы лучше, чем одна, даже если это голова Чжугэ Ляна, *втроём мы ведь найдём наиболее подходящий способ совместной жизни? (*Чжугэ Лян, 181-234, герой классического романа «Троецарствие» полководец, государственный деятель царства Шу; нарицательное в значении «мудрец», «стратег» — п.п.). К тому же… мужчина не только лев, но ещё и дикий степной конь, который мчится, очертя голову, как будто ему жить надоело. Безрассудные и опасные для жизни поступки мужчины, отражённые в прошлом году на страничке Facebookа, невольно беспокоили Су Цихэна: Тан Сянси не дорожил ни собой, ни впечатлением, которое производит на окружающих. Теперь он решил обуздать этого коня и держать его при себе, не допуская в дальнейшем подобных глупостей. Короче, он получал ещё одного ребёнка для воспитания, благо он обладал достаточными навыками в этой области. Он взял мужчину за руку и сказал: — Хорошо, что нас будет трое, в семье меньше быть не должно. За всю жизнь Тан Сянси ещё никто не говорил таких добрых слов. Ему сразу стало легко на душе, но кое-что он не вполне понял: — А кто третий? — Сяо Си, — сказал Су Цихэн, как будто это само собой разумелось. Для него ребёнок всегда был на первом месте, все остальные на втором, — Когда моя сестра была жива, она всегда говорила: «Три человека — одна семья». А потом она умерла, и как бы я себя ни обманывал, умерла — это значит умерла… Он вздохнул глубоко и печально. Это уже давно было похоронено в самых дальних тайниках его сердца, почти стёрто, но ему вдруг захотелось, чтобы мужчина узнал: — Я тогда думал, что если семья Тан окажется более подходящей для того, чтобы вырастить Сяо Си, я отдал бы его в вашу семью, а потом нашёл бы для себя место подальше и умер бы там в одиночестве… Он не покончил бы с собой, просто у него не было бы желания жить. Так умер его отец: когда душа разрушена, тело тоже разрушается, это просто вопрос времени. Тан Сянси вздрогнул. Вновь вернулись те неприятные воспоминания, которых прежде он не особо удостаивал своим вниманием. Тогда Сунь Вэнчу (психолог) говорил ему, что у парня нет воли к жизни; и маэстро Цуй Хэчен тоже говорил, что все песни, которые молодой человек выбирает, имеют слишком мрачный, негативный оттенок… Он всё это знал, но не ожидал, что будет так страшно услышать это от самого Су Цихэна. Слава Богу, что он тогда не прибегнул к жёстким методам, чтобы отнять у Су Цихэна ребёнка, ведь это было единственным, что удерживало молодого человека в жизни. — Конечно, сейчас я так не думаю, — добавил Су Цихэн. Мужчина стоял за спиной так близко, что он мог слышать его напряжённое сердцебиение. Су Цихэн повернулся к нему, поцеловал в губы и сказал: — Это ты изменил меня, ты заставил меня поверить в себя, поверить, что в моей жизни будет много прекрасных вещей, поверить, что я… человек, достойный того, чтобы существовать. Когда распускаются цветы, всегда появляются бабочки. Ты направлял меня, ты научил меня всему… — Правда что ли? Тан Сянси ничего не помнил. В то время Су Цихэн был для него коммерческим продуктом, и он обучал его с тем прицелом, чтобы продавать на рынке шоу-бизнеса с наибольшей для себя выгодой. Су Цихэн улыбнулся и не ответил. Мужчина нечаянно заронил в него зерно, сейчас оно проросло и дало обильные побеги, на которых распустились цветы, такие прекрасные, что невозможно налюбоваться. И глядя на это цветение, трудно ненавидеть того, благодаря кому всё так хорошо закончилось. Это просто извечный круговорот причин и следствий, ведь пока мы живы, неизбежны встречи на узких тропинках судьбы; и не случайно они сейчас снова вместе. Но Су Цихэна разбирало любопытство и он спросил: — Что тебе во мне нравится? Если Су Цихэн несколько слабохарактерный, это не означает, что он подобен девчонке; он может откровенно задавать нескромные вопросы. — Ну-у… — Тан Сянси запнулся. Су Цихэн намеренно дразнил его: — Я недостаточно вкусный, чтобы ты съел меня? Теперь ты отведал и знаешь, каков я на вкус, можешь бросить меня. — Не устраивай сцен, — Тан Сянси проник пальцами в его рот, игриво поддразнивая язык; если бы было можно, он бы с удовольствием добрался до мозга кролика, чтобы вправить его на место, — Я не скажу ничего приятного. Если я честно отвечу, что мне очень вкусно трахать твою задницу, ты захочешь расцарапать меня до смерти. — … — «Не просто расцарапать тебя до смерти, я бы сейчас с удовольствием отгрыз тебе твои шаловливые пальчики, прямо у себя во рту». — Я не слишком многим вещам придаю значение, помимо семьи, — продолжал Тан Сянси, — В этом мы с тобой одинаковые. «Для нас обоих семья — это высшая ценность, мы всем жертвуем ради неё». Тан Сянси вытащил пальцы изо рта Су Цихэна. — Ты тут обмолвился только что, если я не ошибаюсь, ты хочешь, чтобы мы с тобой стали семьёй… н-да? Этот четвёртый тон «н-да» Су Цихэн в прошлом не анализировал, но теперь у него появилась смутная подсказка: наверное, этот тип «н-да» означает, что его кое-кто любит, что кое-кто им очень дорожит. — Да, я хочу, чтобы ты и я стали одной семьёй, — улыбнулся Су Цихэн, — В этой семье я хочу научить тебя ценить жизнь. Я дважды терял близких людей, третьего раза я не переживу. Три человека — одна семья, в моей семье как раз есть одно свободное место, и я хотел бы… пригласить тебя занять его. Надеюсь, ты не откажешься. «И никогда нас не покинешь», — мысленно добавил Су Цихэн. Ребёнок в конце концов вырастет, а с ним всегда будет его нарядный цветник с бабочками, но эти узы должны быть на всю жизнь, неразрывными. Просто у него с мужчиной это «на всю жизнь» будет в другом виде. — Хорошо? — он медленно накрыл своей рукой руку Тан Сянси. Высказав самое сокровенное, Су Цихэн почувствовал облегчение. Он надеялся, что мужчина поймёт, что он ценит его так же, как самого себя. — И перестань держаться в одиночестве, я ведь вижу, как тебе больно. И сердце болит, и голова болит, всё болит. Раньше он не задумывался, а теперь постепенно начал понимать, как мужчина старается превзойти всех и во всём быть первым; опять вспоминал его поведение в прошлом, как он прятал слабость под маской самоуверенности — он вообще не мог существовать без душевной боли. Но отныне всё закончится. Они оба причинили друг другу немало боли, но Су Цихэн надеялся, что больше они не повторят прежних ошибок. Тан Сянси ничего не сказал, он просто заменил слова действием. Он молча обнял его, и Су Цихэн почувствовал, как неуклюже тот пытается скрыть мелкую дрожь. Услышал сказанное шёпотом «прости», а затем мужчина собрал со стола посуду и ушёл к мойке, старательно отворачивая лицо — он всё-таки не привык показывать кому бы то ни было свою слабость. Су Цихэн вздохнул: «Ничего, всё наладится». Наконец-то их пути соединились в последнюю орбиту. Планеты выстроились в нужном порядке, вся мгла рассеялась, и пришло время любить и беречь друг друга. Тан Сянси помыл посуду и вернулся за стол. Он сел рядом, глаза его были подозрительно красными. Су Цихэн погладил его по голове и похвалил: — Ты молодец. Тан Сянси нахмурился: — Не надо относиться ко мне как к ребёнку. Су Цихэн невольно рассмеялся: — Сяо Си теперь тоже постоянно говорит эту фразу. Тан Сянси: — … Су Цихэн поцеловал его: — Ты мне нравишься. — … Угу. Лев воспрял духом. Су Цихэн вовсе не хотел уничтожать присущую ему мощь и величие, ведь эдак лев перестанет быть львом и превратится в кота… В голове ярко вспыхнуло воспоминание, как адвокат Лу сказал, что вскоре Тан Сянси станет обычным котом, и если он и показывает когти, это не означает, что он может кого-то съесть. Не означает ли это, что мужчина действительно считает их «семьёй»? А главное, добровольно и с удовольствием. Стоило только представить, как это будет хорошо, как сердце наполнилось счастьем. Три человека — одна семья. Сестра умерла, и теперь, после всего пережитого, он наконец может принять нового члена. Нужно только дождаться весеннего тепла, и его цветник вновь расцветёт. Всё прекрасно.