Трусишка зайка серенький

— Мальчишка! — рык Бафомета разорвал мою связь с миром иллюзий, в котором я оказался в попытке избежать ужаса реальности. Владыка Ада превратился в нечто темное, похожее на жижу, и растянулся по стволу ели, будто смола. Бестелое существо не обладало глазами, но будто смотрело на меня. Смотрело ото всюду. Я понял истину: все то время до этого момента не лес следил за нами, а эта тварь, принявшая облик самой тайги. Оттого казалось, что взгляды постоянно бегают по мне. И как же сражаться с тем, кто является одновременно всем и ничем? Палкой делу не поможешь, бегом душу не спасешь. Бафомет нагонит, даже не дернувшись — настолько он всесилен. Двинусь хоть на шаг — погибну. — Чу! — донесся из кустов гулкий оклик. Я одними лишь глазами сверкнул в темноте, не повернув шеи. Шурша ветками, чья-то рука манила меня к себе. — Быстрей! Осторожно спустившись грудью на снег, я пополз влево, отслеживая поведение вязкой слизи на ветках. Та только медленно плыла то вниз, то вверх, играясь с лунным светом, и издавала присущий себе похлюпывающий звук. Я мигом юркнул в кусты, оказываясь лицом к лицу с Волком. Тем самым, кто дал мне шубу; тем самым, кто, сорвав маску, моментально повалился замертво. — Тихо! — зверь закрыл мой рот лапой. — Слушай! Пойдешь прямо вдоль сосен. Не оборачивайся и зажми уши руками. Дойдешь до пролеска и свернешь к канаве. Как только ее перейдешь, очутишься в поле. Беги к домику на другом конце. Я кивнул. Странно все это, будто сон. Ведь Волк умер на моих глазах, а теперь он передо мной и диктует план побега. Но как я могу сбежать, если Антон в опасности? Почему-то верилось, мол, Волк хочет помочь. Давно известно, что, если Бафомет будет возвращен в свое царство, то и все его слуги окажутся запертыми там. Так с чего бы одному из приспешников меня спасать? Вариантов не оставалось. Я уже смирился со скорой кончиной, и предложение врага не показалось каким-то шибко чудным. Я сделал все, как велел Волк, и приблизившись к обозначенному дому остановился перед дверью. В нос ударил яркий запах, невозможно было спутать — вино и хлеб. Половицы заскрипели. Чей-то тяжелый шаг проминал доски, вороша серую пыль между ними. Кажется, я даже слышал скрежет ногтей на пальцах ног, когда одна стопа заменяла другую, волочась по полу. Походка была несказанно медленной, словно нечто необъятное было мною потревожено. Наконец дверные петли провернулись, открывая вид на человека в иссиня-черной мантии. Капюшон свисал к подбородку, закрывая лик незнакомца. Подол накидки тянулся вдоль ног и опускался на крыльцо дорожкой, исходящей из темени дома. — Роман, — голос томный и завораживающий позвал меня. Это обращение перенесло на мгновение в воспоминания, когда отец, переполненный серьезностью, называл мое полное имя, — ты несказанно смелый мальчик. Твое большое сердце спасло не только Антона, но и многих других. Ты доказал самому себе, что все, казавшееся тебе невообразимым, всего-навсего глупой надеждой, исполнилось благодаря стараниям. Через боль и умение признать собственную слабость ты победил прошлого себя. Именно этому я всегда хотел научить тебя, но не успел. Ты очень вырос с нашей последней встречи. Отступив назад, я грохнул со ступеней. То, что незнакомец произнес в конце, заставило меня содрогнуться. Весь путь после первого столкновения с Бафометом я жаждал увидеть отца — столь много напряжения, как перед долгожданным свиданием, преследовало меня все это время. Я протянул руку вперед, будто яркая вспышка света сверкнула в глазах. Меня коснулась знакомая до ужаса конечность — отцовская кисть. Мантия упала на пол. Передо мной предстал отец в офицерском мундире нараспашку, в том самом, в котором он уезжал в Афганистан. — Папа! — вскрикнул я и бросился в горячие объятия некогда считавшегося мертвым родственника. Я не мог поверить своему счастью. Все выглядело так натурально, словно в наш дом никогда и не приходило извещение о смерти. Будто я никогда не читал то проклятое письмо с фронта. И в голове на протяжение долгих лет перед сном не звучала одна и та же фраза: «Офицер Пятифанов умер двадцать первого февраля тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года в четыре часа дня». — Сын, — мужчина впился пальцами в мою спину, жадно вдыхая запах моего тела. Поверить в то, что отец оказался жив, было трудно, но куда сложнее стало переубеждать себя, что эти теплые руки, кои так крепко обнимают меня, — всего лишь очередная шутка Сатаны. Не хотелось просыпаться, прощаться с папой снова. Я искренне верил и умолял Бога, что бы все сейчас случившееся было по-настоящему. В моей жизни очень рьяно не хватало отца. Той опоры, которая бы поставила меня на ноги в нужный момент, подсказала верную дорогу, научила не выживать, а наслаждаться каждой минутой на земле. Все упущенное время между мной и папой хотелось бы заменить тем недостающим фрагментом, который однажды мы потеряли взамен на смерть одного из нас. Я был бы другим. Но, будь я не тем, кем являюсь сейчас, сколько мгновений мне пришлось бы отдать? Вероятно, дружбу с Тагаром, Бяшей и даже Антоном. Нет. Это не правильно. Все должно поддаваться законам природы. И то, что уже случилось, не может быть заменено чем-то другим. Нельзя переворачивать порядок. Я отстранился от отца. Внимая его смятению в бледных глазах, я ответил на так и незаданный вопрос: — Прости меня, папа… Тебя больше нет. Туман обволок округу, пряча меня в своей гуще. Исчез ветхий домик и вместе с ним пропал и отец. Его глухой оклик я услышал где-то вдалеке. Папа благодарил небеса за мое рождение. Я понял, что ни на секунду не ошибся.

***

— Еще! — истошный крик пробудил меня. — Закрывай! Глаза не могли уловить картинку перед ними. Все вокруг было мешаниной красок и света. В ушах выла вьюга. А мои руки из последних сил толкали что-то холодное и тяжелое. — Ну же! Сильнее! — вновь раздался крик, перебиваемый порывами ледяного ветра. Не видя ничего, я продолжал упираться во что-то всем весом тела. Ноги уже косились, а я все толкал и толкал. Но что? Да и зачем? Взгляд витиевато кружил по окрестности, стягивая ее детали в общую неразборчивую кашу, а голова была пуста от разного рода мыслей. Я совсем ничего не помнил. Даже имени своего. Не было ни паники, ни страха; только одно — продолжать налегать на ту стену или что-то похожее, пытаясь сместить ее с изначального места. Я стал продвигаться вперед, но главное — со мной двигалась та стенка. Легкость тела в скором посетила меня. Я вроде бы свалился на землю. В снег. Да, точно в снег, ведь колени стали напитываться влагой и коченеть. Глазами я все так же не мог поймать ни единого знакомого памяти объекта. Черные, белые и зеленые оттенки продолжали свертываться в один. Только подтаявший подо мной снег подсказывал — это была зима, а я — нахожусь на улице. Но не в одиночестве. Я молчал. Такая идея, как спросить что-либо вовсе меня не посещала. Я будто бы и не умел разговаривать. Мышцы челюсти напрягались, но мой рот не двигался. И снова — чей-то голос. Крик, походящий на обозленный, повторяющий одно и то же. Р.О.М.А. Что это? Р.О.М.А. Слово что ли цельное? Что такое РОМА? Или кто… Быть может, кто. Тогда кто это? РОМА. Звук приближался и хлестал по ушам. Как мантра, на одном дыхании и в той же тональности. Персеверация вызвала раздражительность во мне. Первые разумные мысли пришли в голову от того, что я взбесился, — встать из того сугроба, в который плюхнулся. Отряхнуть остатки прилипших комков с ног. Постараться сфокусировать внимание. Я вскоре начал слышать и другие буквы, собирающиеся в новые знакомые мне слова. «Гараж», «Победить», «Козел». Связи между ними я все никак не мог уловить. Такое чувство было, будто это просто отдельные реплики, скандируемые неким «кем-то». Гул в ушах не переставал свистеть, разжижая мозг, превращая его в серую слякоть. С каждой секундой, которую я старательно отсчитывал в голове, боясь совсем сойти с ума, я терял ощущение паники. Скачущая какофония звуков и красок вдруг замерла в немом испуге, как запаленный в кустах заяц, а после расползлась на различимые детали. Перед глазами выросли сосны, протягивающие колючие ветви к макушке; запорошенная искрящимся под светом Луны снегом тропа, кое-где запятнанная лоскутами черной земли; фигура светловолосого мальчугана. До того раздельные слова сложились в предложение. — Рома, мы закрыли гараж, мы смогли победить Козла! Я глядел на лицо мальчишки напротив и не мог понять, что и как произошло. Да и в конце-то концов, кто стоит передо мной. — Кто ты? — спросил я, удивившись сам своему голосу. Все еще казалось, что я не умею говорить. — Ромка, ты чего? — только и успел воскликнуть юноша, когда окружающий нас мир и мы сами превратились в черное «ничто» в одночасье. Снова меня постиг страх. Настолько острый, пронзивший все мое нутро, что захотелось кричать, но я не мог. Я был ничем. Не имел ни рта, ни мозга, ни тела. Я был пустотой. Черной, как смоль, и холодной, как сибирская зима. Сибирская зима… Сибирь… Мама!

***

— Рома, вставай! Опоздаешь в школу! Мама всегда будила меня на занятия ранним утром перед уходом на работу. Я нехотя подымался, шел умываться и собирался на уроки. Сегодня ничего не изменилось. Я все так же нехотя ступил на ледяные половицы, устало волоча ногами к ванной комнате. Почистил зубы, сполоснулся в душе и побрел завтракать. На завтрак мама делала пресную овсянку, которую приходилось есть через силу, иначе бы весь день ходил голодным. Я прожевал последнюю ложку противной крупы и поставил миску в раковину, задержавшись около столешниц. Я странным образом чувствовал себя. Словно не на своем месте. Все происходящее казалось мне чужеродным. Мамин голос. Этот треклятый завтрак. Собственное отражение — и то будто бы никогда не было моим. А с другой стороны, все это было таким до боли знакомым мне. Улыбка мамы. Ее ласковый голос. Теплые руки, обнимающие меня каждый день после школы. Безвкусная каша, но ужасно вкусный борщ и не менее восхитительные котлеты. Мое лицо, украшенное бледными веснушками и старыми ранами от падений и драк. Разбитые в кровь губы. Блеск карих глаз. Я был себе чужим и близким одновременно. Этот день начался для меня так же, как и все прочие, но ощущение новизны не оставляло меня. Я будто только родился и проживаю свой первый час. — Рома, бегом одеваться! — мама вызволила меня из плена дурных мыслей, потрепав по голове. — Да, иду, — откликнулся я голосом, испугавшим меня. Таково оно, мое звучание? Пробивающийся подростковый баритон? Да, я явно был не в себе, а попытки разузнать, что не так, не давали никаких плодов. Я не помнил ни вчерашний день, ни сны, посетившие меня сегодняшней ночью, ни события, произошедшие со мной, скажем, неделю назад. Я взглянул на календарь. Желто-серая бумага с напечатанными на ней числом «9» и подписью «января». Первый день после зимних каникул, вот оно что. Значит вчера я еще нежился в теплой постели в столь ранний час. Интересно, как прошел Новый Год, я ведь совсем ни черта не припоминаю. Работала ли мама, виделся ли я с друзьями, возил ли нас дядя Коля на своем УАЗике в соседнюю деревню в клубе гулять? Неужели я столько выпил в праздники, что мне память так отшибло наглухо? — Рома, заканчивай сверлить взглядом календарь. Ты опоздать хочешь в первый же день? Время вспять не повернуть уж, так что давай, пора выходить. Точно. Школа. Я и забыл совсем из-за этих размышлений. Так бы и остался стоять, упершись руками в столешницу, полный раздумий, если бы не частые подгоны мамы. Женщина вновь потрепала мои волосы и ласково улыбнулась на прощание. — Пока, мам, — я помахал ей рукой и побежал по расчищенной от снега дорожке вдоль припаркованных машин на обочине. Отцовские наручные часы показывали семь часов сорок минут утра, когда я приблизился к зданию, во дворе которого столпились школьники. Меня окликнули за спиной, я повернулся всем корпусом к звавшему, когда тот, не дав мне времени ничего понять, кинулся на меня с дурашливыми ударами по животу и залился смехом. — Ромка! Ты глянь, на, не опоздал! — бурятские глазены затейливо пробежались по мне. — Бадарша, вот те раз… — начал я, ловя неспокойные руки товарища, — приятно видеть старого друга не в дверях класса сильно позже начала урока. Есть курить? — Есть, на! Спрашиваешь еще, — улыбнулся бурят, и тут-то я заметил отсутствие переднего зуба у друга. — Кто забор подправил? — усмехнулся я, выхватывая сигарету из пачки. — Небось старшакам дорогу перешел. — Ты че, на! Я к старши́м не суюсь без дела. Это я так, в неравном бою с природой проиграл. Последний молочный зуб, — Бадарша выудил из кармана белехонький детский зубик, горделиво крутя им передо мной. — Поздновато вылез, на. — Лады, докуривай быстрее, замерз я чутка. В этой белой срани холодно, — я поднял взгляд на окна нашего класса, где наверняка было тепло. — Ты про рубашку говоришь, на? Захер ты надел ее? Не первое сентября же, — фыркнул бурятенок и бросил сморщенный бычок в сугроб. — Пошли… модник, на. Мы поднялись в кабинет русского языка, наполненный знакомыми лицами одноклассников. В помещении стоял жуткий гам, где одна свора голосов норовила перебить другую. Лилия Павловна, учитель русского языка и литературы, мигом угомонила школьников, приказывая всем занимать свои места. Дети расселись и началось занятие. Моя рука юркнула в портфель, вынимая учебник, тетрадь и пенал. Чувство отчужденности даже спустя время никак меня не покидало. Я осмотрел присутствующих, находясь в легкой панике, затем уткнулся в тетрадь, ловчась перебить беспорядок в голове темой урока. Лилия Павловна пригласила Морозову предоставить на всеобщее обозрение свое каникулярное сочинение о том, как она провела праздники. Я погрузился в монотонное чтение Полины и практически заснул, клевая носом к парте. — Ну, Пятифан, зачитай ты для нас свою работу или как всегда «забыл дома»? — учительница недовольно зыркнула на меня, ослепляя блеском очков, а класс в миг наполнился смешками. Я молча вышел к доске и начал читать то, что не помнил, как писал. — Свои каникулы я провел очень хорошо. Мы с семьей отпраздновали Новый Год. Я много гулял с друзьями, играл в снежки, катался на санках с горки во дворе Бадарши, моего товарища. Дядя Коля, мамин коллега с работы, возил нас в соседнюю деревню в клуб. Там мы танцевали и смотрели Новогодний концерт. Моя бабушка по папиной линии приглашала нас в гости, где мы кушали ее фирменные пироги и даже ели бутерброды с красной икрой. Я люблю Новый Год, потому что этот праздник собирает моих близких за одним столом, создает атмосферу дружбы и любви, мирит непримиримых и дарит на мгновение ощущение чуда, которого нам всем порой так не хватает. — Ну надо же! Мое новогоднее желание исполнилось? Ты начал учиться? — Лилия Павловна, явно довольная моим выступлением перед классом, занесла в журнал оценку и рукой показала мне присаживаться. Закончив читать, я хотел было вернуться за парту, но дверь в кабинет неожиданно открылась, а на пороге появился юноша с белыми волосами и в круглых толстолинзных очках. Я обомлел. Из всех, кого я только сегодня встречал, это лицо оказалось мне самым знакомым, хоть я и видел мальчика впервые. Будто человек из прошлой жизни, удивительным образом вспомнившийся мне в этой. Я оцепенело остался стоять на прежнем месте с открытым ртом, не зная, каких эмоций полон. Волной накатывал страх вперемешку с радостью видеть этого пацаненка. Что со мной случилось, от чего я был в таком замешательстве? Откуда мог знать это лицо, вызывающее во мне ужас и счастье одновременно? — Пятифан, сядь, пожалуйста, я уже поставила тебе пятерку, — учительница прогнала меня, а затем обратилась уже к пришедшему: — Кого там принесло еще? — Я… новенький, — смущенно произнес блондин, не сводя глаз с женщины, видимо, боясь лишний раз смотреть на будущих одноклассников. — Мне вот сказали к вам подойти. Я же, вернувшись на место, детально изучал профиль мальца, выуживая из проклятой памяти, подводившей меня все утро, любую информацию о том, откуда я мог знать этого новенького. — Хм, — Лилия Павловна уткнулась в журнал, пролистывая страницы.- А фамилия-то как? Тут я притаил дыхание, практически перелезая корпусом через свой стол. Я боялся пропустить и не услышать заветную фамилию, которая, как мне казалось, разрешит многие вопросы в моей голове. — П-п-петров… — буркнул юноша, но из-за перешептываний среди учеников я ничего не услышал. — Громче говори! Чего мямлишь? Вот где действительно была права Лилия Павловна. Был бы он чуть громче… — Петров! — почти что крикнул мальчик, приблизившись к женщине. Петров… В закромах разума будто что-то мелькнуло, но оно так быстро скрылось, что я толком-то и понять ничего не успел. Голос явно отсылал меня к каким-то далеким воспоминаниям. Только вот о чем те были? — Хм… Нет такого, — заключила учительница, оглядывая юнца с ног до головы. — Ты не ошибся? Нет такого в списке. Мое сердце упало в пятки. Не уж то в самом деле ошиблись, напутали чего? Но лицо… столь знакомое мне. Нет, не могли ошибиться. Он точно новенький в нашем классе. Именно в нашем. Я был уверен в этом, хотя и не знал, почему. — Мне сказали: двести четвертый кабинет, Лилия Павловна, шестой «В», — тут же ответил блондин, сжимая кулаки так, что аж костяшки побелели. Класс залился смехом. Глупые хихиканья отовсюду заполнили кабинет, лишь я один ни смешинки не проронил, оставаясь без эмоциональным и отрешенным и глядя точно на Петрова. — Что за бардак?! — как коршун, Лилия Павловна окинула школьников рыскающим взором и моментально всех приструнила. Женщина вновь опустила глаза в журнал, что-то вписывая в пустые строки. — Понаберут студентов! Только знают, что губяки свои малевать, а я — разгребай значит? А бумаги-то кто заполнять будет? Не первый раз ведь уже. Подожди здесь. Сейчас… Сейчас я им устрою. Учительница вскочила из-за стола, проносясь мимо недоумевающего новенького и скрылась за дверьми класса. В мыслях возникла идея встать. Встать напротив блондина. Задать вопросы, но какие? Еще и кабинет полон детей, чьи растопыренные уши и острые языки быстро превратят эту мистическую историю между мной и новеньким в слухи и повод для насмешек. Если я просто ошибаюсь и все, что мне думается, ерунда? Если он меня совсем не знает, а я, как последний кретин, полезу к нему с глупыми расспросами, сам не представляя о чем? Мысли сбились, когда из угла с последней парты послышался мерзкий голос, в приказном тоне восклицающий Петрову вытереть доску. Семен Бабурин, разваливши свои бока на оба стула, цедил вонючую слюну меж зубов. Затем донеслась парочка оскорблений в сторону стоящего посреди класса юноши. Я хотел было и сам уже заступиться за перепуганного мальчишку, но в кабинет вернулась Лилия Павловна. Она попросила Петрова сесть рядом с Семой, ведь иных вариантов не оставалось. Бабурин хотел начать перепалку с учительницей, но угроза бабушкой Семена заставила того сдаться. Новенький прошел мимо меня, зацепив взглядом мое внимание на себе. Секундная встреча глазами дала мне понять, что что-то не так. Я прочел в них испуг, не понимая наверняка был ли тот испуг спровоцирован мной или все же дело обстояло в его нахождении рядом с жирным ублюдком. Остаток урока я пребывал в небытие между настоящим миром и миром раздумий, теряясь на полпути к осознанию истины. После звонка я задержался в классе. Петрова подозвала к столу учительница, а я притворился, что складываю вещи, желая подслушать необходимый разговор. — Назови свои полные фамилию, имя и отчество. Юноша потупился, сжимая лямку рюкзака в руке. — Петров Антон Борисович. Антон… В мыслях опять что-то прошмыгнуло, скрываясь в паутине прочих соображений. Я старался изо всех сил уловить хоть что-то отдаленное, хоть что-то слабенькое и мизерное, но ничего не выходило. Я двинулся из кабинета, сталкиваясь около первой парты с Антоном. — Извини, Рома, — мальчик не поднимал на меня глаз, рассматривая узорчатый линолеум, и тут же выскочил в коридор. Он назвал меня по имени? Нет, мне не показалось! Он точно назвал мое имя. Рома. Откуда ему известно, как меня зовут? Вопросов стало еще больше. Бессчетное их количество просто ввалились в голову, заполоняя все пространство. Неужели, я прав…? Неужели, что-то и впрямь невообразимое происходит? — Постой! — крикнул я вдогонку, но блондин уже растворился среди школьников, словно его и не было. Я наугад побрел за ним, не имея ни малейшего представления, куда лежит мой путь. В каждом лице встречного я искал одного Петрова, чье внезапное появление сбило меня с толку больше утреннего пробуждения будто не в своем теле. Его знакомый сердцу лик, рвущий меня на куски, стойко засел в сознании, заставляя ноги переменять одна другую. Колючие, как шипы, оглядки детей пронзали мое существо насквозь. Я даже, кажется, слышал их осуждающие смешки, ворохом мурашек прокатывающиеся по мне. Школьники поголовно, завидев меня, цеплялись взглядами кто за что: рукав, воротник, торчащие края рубашки из-под брюк, ботинки. Я спиной ощущал каждую пару недовольных глаз на мне, будто бы вся школа разом обратилась со всем вниманием ко мне, заглядывая через оболочку физического в самую сердцевину — глубоко в душу. Я ускорил шаг, более не рассматривая лиц. Ориентируясь на шестое чувство, я преодолевал этаж в поисках Антона. Появление Петрова вмиг переломило фальшивое ощущение внутреннего спокойствия. Все нутро скукожилось в комок неразборчивой плоти. Паника захлестывала меня все с большей силой, покуда я уже не просто шел, но бежал по коридору. Холл стал редеть из-за начала следующего урока. Наконец основная масса учеников расползлась по классам, оставляя меня один на один с нечастыми зеваками вдоль окон. — Эй! — воскликнул кто-то позади. Я остановился в оцепенении. Было страшно даже дышать. Сердце пропускало каждый третий удар. Ладони тут же взмокли и на лбу выступили капельки пота. Чужая рука шлепнулась мне на плечо и рывком развернула меня к оппоненту. — Негоже на физику опаздывать в первый день, на, — угрюмо хмыкнул бурят. — Подставляешь друзей, сваливая втихушку. Двое моих товарищей, Семен и Бадарша, грозно оглядели меня и оба недовольно шмыгнули носами практически в унисон. Я молчаливо пялился на ребят и теребил меж пальцев лямку портфеля, так и не сумев подобрать нужных слов в свое оправдание. Мальчишки не стали долго ждать моего ответа и просто-напросто подхватили меня под подмышки, уводя в сторону кабинета Тамары Викторовны. — Явились, не запылились! Вот они, будущее советской инженерии! — прогремела учительница, завидев нашу троицу в дверях класса. — Опоздание всегда карается, надеюсь, это понятно всем присутствующим? Хорошо… Начнем с тебя, Пятифан. Механика! Очень интересный раздел, по которому у вас, мои дорогие, через неделю будет контрольная работа. Итак, приведи пример третьего ньютоновского закона, если ты, конечно, помнишь формулировку. — Ну… Взять, например, Ваш стол. На нем лежат различные предметы, которые подвержены силе тяжести, а стол оказывает на все, что находится на нем, противодействие. Таким образом, Ваш стол уравновешивает силу, оказываемую на предметы, а потому они остаются неподвижными, — выпалил я на одном дыхании. Задачка Тамары Викторовны казалась мне непосильной, ведь я верил, что даже не знал о существовании трех законов, не говоря уже о содержании каждого из них. Учительница расплылась в довольной улыбке, но свою мысль так и не осмелилась озвучить. Она безмолвно занесла что-то в журнал и указала мне сесть на место. Я оставил товарищей наедине со змеей в лице нашей физички. Белый шум в ушах скрасил мое пребывание в кабинете. Я задумчиво уставился на снегопад за окном, утопая в собственном разуме. Из головы никак не выходил Антон, которого я не догадался отыскать, когда был около Тамары Викторовны. Я окинул глазами ближайшие спины и рожи, остервенело фыркнул, будто лично каждому, и вернулся к разглядыванию формировавшихся у здания сугробов. Очередную порцию размышлений прервал клок скомканной бумаги, упавший перед моим лицом на парту. Я тихонько развернул его, читая: «Пожалуйста, давай встретимся после уроков у ворот. Новенький». Я едва слышно усмехнулся. «Новенький»… К чему формальности? Его-то имя я уж всяко знал, раз задержался на русском. Я обернулся в надежде найти владельца столь техничного броска, но встретился с раздраженным цоканьем Смирновой. — Отвернись уже, придурочный, — Катерина махнула кистью в мою сторону и демонстративно уставилась на доску. Ее поведение не вызвало во мне никаких чувств. Мне показалось странным то, что я проглотил язвительное поведение одноклассницы. Я понимал, что должен был поступить иначе: ввязаться в перепалку и сорвать урок иле же выловить Катю за школой и запугать. Но я спокойно развернулся и без задней мысли продолжил тупить в учебник. Ощущение мнимости происходящего снова окутало меня. Я определенно пропустил какую-то очень важную часть собственной жизни. Не припоминая событий зимних каникул, своего поведения в социуме, положения в школе, каким было общение с друзьями и даже с родной мамой, я погружался в панику. Все разговоры происходили автоматически: я просто выдавал прописанные кем-то реплики, не вкладывая в них ни крупицы души. Мои действия смахивали на заученные заранее. Я проживаю это утро в чужом теле. Это не я. Я играю не того Пятифана, который был всем знаком до Нового Года. Я кто-то другой, заменивший его. Тот, кто учится чуть лучше среднего балла 2,4. Тот, кто не разбрасывается колкостями направо и налево, приправляя каждое предложение отборным матом. Тот, кто и видеть не желает сальную морду Бабурина в своей компании. Тот, кто в конце концов, знать не знает, как правильно вести себя со всеми этими людьми. Я поднял руку вверх, привлекая внимание учительницы, которая как раз заканчивала свежевать Сему. — Тамара Викторовна, разрешите выйти! Женщина одарила меня коротким кивком в согласии и вернулась к тем двум бездарям у доски, которых я называю друзьями. Я юркнул в пустой коридор и засеменил к туалетам. Удары сердца участились, вызвав дрожь по телу, походящую на колокольный перезвон. Конечности окоченели от оттока крови и я, не дойдя нескольких шагов до заветных кабинок, поймал стену руками. Что-то из воспоминаний блеснуло так ярко, что я на долю секунды ослеп. Продолжая упираться в стенку, я попытался воссоздать эту вспышку ведения, но второй раз такой трюк не сработал. Я скатился на пол, зарываясь пальцами в волосах. Что же со мной случилось и сколько еще я буду участвовать в этом параде фальши в качестве главного героя? — Юноша, с Вами все в порядке? — обратилась по-видимому ко мне молоденькая учительница, выглянувшая из дверей первого класса. — Да, просто нехорошо стало, — ответил я и, еще слегка пошатываясь, поднялся во весь рост. — Не беспокойтесь, голова больше не кружится. — Точно? Может быть, позвать Вашего педагога? Из какой Вы аудитории? Назойливая девушка никак не отставала, ведь, как по несчастью, именно в стену ее кабинета я стукнул, сорвав урок математики. Она была низкорослой и совсем еще юной особой, но обступила меня так, словно какой-нибудь обветшалый с годами тучный завуч, и перла, аки танк. Я уж не знал, куда деваться, когда ее брови стали хмурится. «Вот так попал», — подумалось мне, как вдруг молодая учительница учтиво улыбнулась. — Что ж, если Вы снова почувствуете слабость, сообщите преподавателю и посетите медсестру. На этой ноте девушка удалилась, а я, обрадованный добытым одиночеством, завернул в туалет. Кабинки пустовали, так что я вальяжно прогулялся вдоль каждой и выбрал свою любимую — около заколоченного окна. Я присел на корточки рядом с разящей смертью дыркой в полу, называемой снисходительным словом «унитаз», и вынул из кармана брюк записку новенького. Покрутив листок несколько раз, как открываю холодильник с надежной на появление желаемой еды, я смял злосчастный клок бумаги и отправил его прямиком в дыру. Встречи около и за школой навеяли не самые приятные ощущения. Помнилось мне, что по обыкновению такие неслучайные столкновения могли похвастаться разбитыми носами всех участников рокового рандеву. Однако Антон не выглядел зачинщиком мордобоя. Да и причин драки не было. Если только не какой-то очередной забытый мною эпизод прошлого, в котором я изрядно насолил мальчишке. Хотя как я мог его задеть, коль он только сегодня зачислился? Ерундистика какая-то. Решено было возвращаться на занятие. Я вошел в класс, наконец обзаведясь следующей возможностью осмотреть учеников на предмет интереса в лице Петрова. Я бегло пробежался по партам, выкрадывая глазами фигуру блондина в последнем ряду. Он что-то увлеченно чертил в тетради, совсем не отвлекаясь на Тамару Викторовну. Я расстроился, что нашим взглядам не суждено было соприкоснуться друг с другом, и омраченный этим опустился на стул. Время никуда не торопилось. Оно проплывало меня насквозь, обнажая утаенное от одноклассников чувство страха, которое выражалось в расхламлении содержимого пенала, частых подергиваниях ногой, стуках ногтями о лакированную парту и прочих нервных действиях. Когда же физика подошла к концу, и я пулей вылетел на перемену. Подкараулив у выхода, я поймал Антона за локоть и притянул к себе. После того, как новенький оказался бок о бок со мной, я потерял дар речи и просто-напросто растерялся. — Отпусти меня, пожалуйста, — выдавил блондин, ровно так же, как и в предыдущее наше столкновение, устремляя глаза строго в ноги. А более он ничего не сказал. Я инстинктивно ослабил хватку, позволив Петрову ускользнуть в толпу. Что ж я, ирод какой-то — удерживать силой. Нет. Я не ирод, я идиот. Шанс разрешить все здесь и сейчас прошляпил. Теперь точно придется только ждать завершения школьного дня, ведь Антон за километр меня обходить будет. А вот кто не станет избегать — так это шайка тех двух прихвостней, что шагают за мной по пятам. Бурятик по имени Бадарша и прыщавое разжиревшее на булках чучело. С ними-то я точно водиться не хотел, а потому сбежал в рекреацию, притворившись, что являюсь частью этого больного социума. Или я больной, а все вокруг здоровы? Не могут же все разом сойти с ума. Скорее я умом тронулся. Эти люди знают меня. Да я и сам знаю. Не уверен правда, что эта жизнь принадлежит именно мне, моему проявлению некого Ромы Пятифана, но окружение яростно верит, мол, я — это я. Ну стал чуть лучше учиться — у всех так после каникул: тяга к знаниям просыпается. Мало ли какую оплеуху я получил от мамы за паршивые оценки в конце четверти. Получил вот — теперь заниматься начал. А на рожон лезть перестал — так повзрослел просто. В моем возрасте дети без конца меняют мировоззрение: то они панки, то гопники, то заучки, а то и еще кто похуже… В общем, не людского ума это дело — как я изменился и поменялся ли вообще. Между делом, школьный день в конце концов завершился. С последнего урока я уходил в числе последних, снижая процент зевак, которые бы могли заинтересоваться мной и моими делами после учебы. Бадарша и Сема сбежали без предупреждения еще 45 минут назад, что позабавило меня: они ведь боялись, что я их брошу, и сами меня оставили. Впрочем, это и к лучшему. Я спустился в гардероб, забрал свою куртку и вышел на улицу. Стоял морозный январский день. Густые курчавые тучи рассыпали снежные хлопья по округе, убаюкивая в своем одеяле все живое и мертвое. Я огляделся по сторонам, замечая у ворот школы чей-то коричневый пуховик, заведомо зная, кому он принадлежит. Я выдохнул горячий пар изо рта и ступил на тропинку. Чем ближе я подходил к Антону, тем чаще билось уже измученное за сегодня сердце. Весь левый бок стал отказывать, плечо ныло, а в области под грудью нещадно кололо. Каждый шаг сопровождался болью как физически, так и морально. В воспоминаниях мелькали чьи-то лица, какие-то бессвязные слова и Антон. Только образ его: шапка «Спорт» натянутая до бровей, коричневый пуховик, школьные брюки, торчащие из-под зимней одежды, и те самые круглые очки с толстыми линзами. — Рома… Только я приблизился к Петрову, еще ничего не успев сказать, как тот заговорил со мной из-за своей спины, не поворачивая голову в мою сторону. Он крепко сжимал кулаки, и я вновь вернулся к мысли, что сейчас я буду втянут в драку, но Антон следом продолжил: — Ты ведь помнишь меня, правда? — Да, — выпалил я вдогонку, а после утих, боясь спугнуть момент. — Как чудесно. Я тоже тебя помню, Рома. Помню твое лицо, улыбку твою тоже помню. И голос. Его я помню лучше всего. Антон замолчал, устремляя взгляд к облакам. — Посмотри на меня, — шепнул я, осторожно касаясь руки юноши. — Я боюсь, Рома, — ответил мальчишка, одернув ту кисть, что я держал. — Я боюсь, что, если увижу твои глаза, пойму, что происходит. А я не хочу понимать. Мне очень страшно. — Но мы ведь встречались уже, — я выдохнул, — на русском, когда ты прошел мимо меня. Мы смотрели друг на друга секунду. — Обещай, что в моих воспоминаниях о тебе ты не окажешься врагом. — Обещаю, — заключил я. Блондин молча развернулся, поднимая глаза. Голубые, как чистое июльское небо. Знакомые. Чертовски знакомые глаза. Я опешил, позабыв нужные слова. — Рома… — на розовых щеках заблестели ручейки слез. Сила, что управляла мной весь день, потянула меня заключить Антона в объятия. Я сжал тело Петрова в своих руках и глубоко вдохнул его запах. Занавес, за которым прятались воспоминания, упал. Одна за другой картинки сменялись, восстанавливая целостный образ действительности. Лес. Сосны. Драка. Знакомство. Пропажа. Поиск. Волк. Шуба. Бяша. Его дом. Снова лес. Антон. Лиса. Козел. Маска. Хлеб. Поле. Звери. Утро. Школа. Милиция. Очки. Библиотека. Бафомет. Снова пропажа. Охота. Гараж. Побег. План. Проигрыш. Помощь. Отец. Победа. Я отстранился. Внимая всему тому, что твердило мне сознание, я взял Антона за подбородок и заставил его-таки посмотреть на меня еще раз. — Ты тоже это видишь? — спросил Петров, вытирая слезы. — Тоже? Весь этот ужас? Сатана, его слуги и мы в центре всего этого? — Да, — ответил я, — вижу. Все, что было с нами, как фантастический сюжет. От твоего появления в классе до закрытия ворот Ада. Особенно появление… Оно аналогично твоему сегодняшнему. — Это сон? Скажи, что это сон. — Боюсь, это в самом деле случилось с нами, — я снова прижал Антона к себе. Каким же родным был запах его тела, аж голова закружилась и выступили слезы. Чувство было такое, словно я восстановил давно утерянную связь с кем-то близким, а теперь наконец безмерно счастлив. Мы молча обнимали один другого, скрываясь от прочих глаз в стенах снегопада. Не хотелось ничего говорить и ни о чем думать — только обниматься, так, словно, завтра для нас не наступит; словно все, что было сегодня, повторится в следующее утро: мы вновь не будем помнить, что случилось и кто мы друг для друга. — Рома, послушай… — Антон взглянул в мои глаза, и я больше не видел в них страх перед правдой. — Я ведь тебя полюбил. Тогда, в лесу, когда мы от Бафомета сбежали и кровью моей тебя обмазали. Помнишь? — Помню, — я закусил губу, набираясь смелости признаться. Ведь я тоже вспомнил, что полюбил мальчишку, но сильно раньше. Иначе и быть не могло. Зачем бы я возвращался искать Антона в самый первый раз, если не любовь? Она толкает людей на порой абсурдные поступки. И пусть для остальных со стороны это выглядит как обычный интерес к пропаже очередного ребенка посреди леса. Правду знаю только я. Проводить Бадаршу домой и вернуться в чащу — поступок, который показал ранние признаки влюбленности, в последствии переросшей в любовь. — Так вот, Ром, я почувствовал это снова, когда пришел на русский. Опять, как в тот день, что-то внутри загорелось, ноги подкосились. А ты стоял там, у доски такой… Такой знакомый незнакомец. Я будто умер и родился заново, понимаешь? Весь день я думал, что это сон. Все вокруг. Люди, места, я сам. И только ты не был сном. Настоящий, тот самый Рома Пятифан. И я ощутил, что тоже становлюсь собой, тем Антоном Петровым, которого ты знал и точно знаешь до сих пор. — Да, — я кивнул головой и расплылся в улыбке, — мы оба убеждены в том, что ты — это ты, а я — это я. Если это сон и завтра все начнется сначала: мы не будем знать друг друга и все разрешится лишь к концу дня, я хочу, чтобы мы не просыпались. Каждый день проживать тот час, когда я осознаю, что люблю тебя. Каждый день ощущать первые минуты, когда позабытые чувства возвращаются в сердце и заполняют все мое существо. Каждый день сходить с ума, глядя в твою сторону, и гадать, что нас бы могло связывать: новенького и укоренившегося ученика — двух знакомых незнакомцев. — Рома… Я тоже не хочу просыпаться, — блондин бросился на меня, горячо целуя мои губы, тоже, как и я, боясь потерять; боясь упустить шанс на следующий поцелуй.

***

Годы спустя я вспоминаю эту загадочную по сей день историю. В ней нет конца и нет начала. Все смешивается в один бесконечный круг. Я мыслями возвращаюсь в минуты единения с тем мальчишкой, который из ночи в ночь посещает мои сны и просит всегда об одном — не просыпаться. Я давно запамятовал, что связывало нас, где была истина и к чему она вела меня. Долгие месяцы я восстанавливал хронологию событий тех лет, чтобы однажды записать все целиком и понять, что же я пережил в детстве. В день, когда я очнулся в больничной палате, все изменилось. Что-то случилось со мной, когда мне было 12 лет. Что-то ужасное, о чем я боялся думать и что в последствии забыл. Врачи не отходили от моей постели несколько месяцев, выхаживали меня, как побитую зверушку. Затем мы с мамой переехали в Улан-Удэ, подальше от тайги, которая поглотила часть меня, отобрала юношество, но воспитала. Лес всегда приглядывал за мной, даже в городе. Он оберегал меня, учил, наставлял. Молчаливо, без личного присутствия, с особой осторожностью к своему дитя, что породил давным-давно в сердце густой чащи; на пороге жизни и смерти; в день, когда забрал Антона. Возвращаясь к тому эпизоду, где Бафомет выкрикивал имя, застрявшее в голове по нынешние дни… Я наконец только теперь понял, что тогда все и закончилось. Именно тогда Антон расплатился собой за жизни других людей. Он отдал себя в размен на спасение. Судная ночь. Выписку об этом из злосчастной книги «Сатанизм» я помню, будто вчера перечитывал, как сейчас. Тогда, будучи ребенком, я предполагал, что способ, помимо такой глупости, как смерть кого-либо кроме меня, есть и другой, но сильно ошибался. Антон знал это наперед. Знал, что я останусь погибать и погибнут остальные. Ушел под предлогом нашего плана, чтобы сделать единственное действенное — принести себя в жертву. Он умер раньше, чем я успел хоть что-то понять. Когда я закрывал врата, Антона уже не было. Я закрывал их один. Но лишь благодаря мальчишке Сатана оказался внутри своей преисподней. Без этой смерти Бафомет так бы и остался господствовать над миром людей, пожирая все новые и новые души. Но Антон… Мозг долгие годы защищал меня от правды, которую я не хотел принимать. Человек любит верить в мистику, но не любит на нее полагаться. Та мистика, преследовавшая меня из детства, была реальностью. Невозможное, казалось бы, явление было частью моей жизни. Каждый человек помнит свои личные невообразимые детские истории. Про гигантов, призраков, чудовищ. Меня убеждали, что это воспоминание — не более ребяческой забавы, которую мозг просто раздул. Но любая детская выдумка с возрастом становится объектом собственных улыбок с толикой снисхождения, мол, «я был маленьким». А я с годами лишь сильнее верил, что все было правдой. Начиная от появления Антона и заканчивая адскими сущностями. И если есть Сатана, должен быть и Бог. Из Улан-Удэ я уехал в возрасте двадцати трех лет. Сбегая от тайги, я не осознавал, что бегу от себя. Я жил в Барнауле, Куйбышеве, Тюмени — все дальше и дальше от леса, что всегда оставался мне семьей. Оказавшись на перепутье, когда мне стукнуло сорок пять лет, и жизнь странным образом вдруг дала мне под дых, я собрался и в чем был поехал на Родину. Возвращался домой, не имея больше дома. Старая лачужка, в которой мы с мамой жили, давно развалилась под древностью годов. Улицы опустели, сокрыв в центре несколько ветхих домишек под снос, где свой век доживал последний оплот местного человечества — десяток-другой населения. Не было больше школы, что подарила мне детство и друзей. Не было и той библиотеки, что однажды спасла мне жизнь. Я метался по окрестности, как искал что-то или кого-то. За всяким поворотом встречался мне фантом прошлого, ведший меня прямиком в чащу. Я мчался по проселочной дороге, по которой тридцать три года тому назад я под руки провожал ослепшего Антона вместе с Бяшей после стычки; нес Петрова на руках на встречу с Бафометом; бежал, боясь потерять самое ценное, что обрел, — любовь. В ушах звучали ноты флейты Козла. Их я тоже помнил всю свою жизнь, но только оказавшись дома я вновь услышал, как прекрасно тянется ее песнь. Мелодия флейты прокладывала путь, которому я безукоризненно следовал прямиком к дому Антона. Мое имя нашептывали до одури знакомые сосны, перебиваемые надрывным окликом ветра, что нес по лесу весть о моем возвращении. Тайга встречала меня, заведомо зная, что я приеду. Деревья склоняли ветви, изо всех сил желая дотянуться до макушки и приласкать свое дитя, что потеряли многие годы тому назад. Меня оторвали от семьи. От настоящей семьи, которая ни дня не забывала обо мне. Мечтала, что в один такой же студеный зимний день, каких бывало в Сибири не мало, дорога жизни приведет-таки меня домой. И вот я шел по тропинке вдоль сосновых рядов. Казалось, тайга, ожидая мое возвращение, годы спустя совсем не изменилась. Осталась такой же, как в день нашего прощания. Чтобы я узнал в ней каждый кустик, каждую хвойную веточку над головой, каждый сугроб, каждый собственный след на снегу, сохраненный лесом на 33 года. Мне почудилось теперь, что и я не поменялся вовсе: лицо загорелось детской живостью, появился юношеский румянец и разум очистился от гнета взрослости. Будто мне снова 12 лет: мир стал ярче и интереснее, а легкость наполнила мое тело так, что я не чувствовал, как ноги несут меня к домику Антона. Точнее, к тому, что от него осталось. Наверняка дом весь развалился, не оставив и намека на людское присутствие некогда. Тем не менее, я неотступно следовал своему пути, освобожденный от страха и мучительного ожидания. «Не хочу просыпаться», — услышал я тихий мальчишечий голос из закромов спутанного разума. Этими словами каждую ночь приветствовал и провожал меня Антон. Он сначала являлся призраком, а затем я просыпался во сне, шел в школу и из раза в раз, из сна в сон встречался с новеньким в классе, с Петровым Антоном. Вспоминал его лицо, имя, события, связавшие нас. Мальчишка просил меня остаться здесь, с ним, в этом сказочном сновидении, но, увы, я открывал глаза в новый день. В бесконечную вереницу дней. Мне никогда не удавалось остановить время. Остаться ребенком. Стать счастливым. Я все время был вынужден возвратиться в реальность. Такую озлобленную, неправильную, чужую. Растворяясь средь толп людей, я всю жизнь неумышленно искал встречи с Антоном. Далеко от таежного леса, на пешеходном переходе большого города в час пик по другую сторону дороги будет стоять мой Антон: юный, по-детски наивный, с самой доброй на свете душой и огромным сердцем. С белоснежными волосами, небрежно уложенной челкой на левый бок. В очках с толстыми линзами. В коричневом пуховике и шапке с надписями «спорт». Он будет напуганно оглядываться, рассматривая незнакомцев рядом. Потом он обратит внимание на людей через дорогу. Наши глаза встретятся, и, когда загорится зеленый, мы шагнем друг другу навстречу. Но зеленый загорался, а я так и не находил своего Антона на другой стороне. Не находил и после. Ни в кафе, ни в скверах, ни в маршрутках. В каком бы городе я ни был, в какой бы час не выходил из дома — я не встречал своего мальчишку с алебастровыми волосами. Пустели парки, дворы, детские площадки, магазины к ночи. Я бродил по улицам каждый вечер полный светлых воспоминаний юношеской улыбки лица напротив. Цеплялся за отзвуки знакомого голоса, слышимые в реве далеких машин, напеве западного ветра, шелесте опавших листьев клена под ногами, симфонии дождя. Разглядывал танцы теней под фонарем, наблюдая как множество чужих серых клякс на свету собираются в неидеальный портрет моего Антона. Я всю жизнь искал Тошу, хотя он всегда был рядом. Как и тайга, Антон никогда не покидал мое сердце. Наблюдал за мной, прокладывал путь, в конечном итоге приведший меня домой. Долгие годы готовил к возвращению на Родину, напоминая о себе через сны и видения. А теперь же, когда до места назначения оставалась сотня метров, я, напитанный мыслями о прошлом, все ускорял шаг. Лес расступился, окольцовывая покосившуюся лачужку, едва ли напоминавшую дом Антона. Крыша вместе со вторым этажом обвалилась, крыльца — как не было; и только четыре палки фундамента стен намекали на жилую постройку. Я обогнул мусорный завал, оглядываясь по сторонам. Запорошенные снегом доски, некогда называвшие себя полом, отчаянно затрещали, стоило мне ступить на них. Леденящими мурашками покрылась моя спина, когда в сугробе я заметил старый фотоаппарат, что в честной битве на «Камень, ножницы, бумага» выиграл у меня Антон. Я наклонился и взял камеру в руки. Надежды на то, что устройство, пролежавшее здесь, вероятно, всю треть века, будет работать — никакой, но я все же нажал кнопку «пуск». Экранчик загорелся и выцветший дисплей едва ли проявил картинку передо мной. Жаль, полароид — фотографий не посмотреть. Я бестолково покрутил фотик и хотел было сунуть тот в карман, как вдруг камера издала звук принтера. Затем еще один. И еще. Фотоаппарат печатал снимки, которые уж точно не делал я. Их оказалось три штуки. На первой — таежный лес в вуали сумерек; на второй — еще целый дом семьи Петровых; а третья была размазанной, но я все же сумел разглядеть чьи-то крученые рога. Неужели Бафомета? Картинка внезапно стала двигаться, и на пленке проявилась козлиная морда. Черная, как копоть, с алыми глазищами — она осталась неизменной с детства, будто живой, и вот-вот чудище выпрыгнет на меня. Я окликнул Антона, но ни он, ни кто-либо еще не отозвался. Тогда я выбросил фотокарточки и пошел дальше осматривать снег на прогнивших досках. Неожиданно пол начал трещать пуще прежнего, и я почувствовал, как ноги проваливаются в сугробы. Древесина в секунду проломилась подо мной и я свалился. Придя в себя уже лежа, я устремил взгляд в небо. Правая лодыжка ныла от боли так, что на глазах выступили слезы, но болевой шок сгладил неприятные ощущения. На чистом январском ночном небе искрилась Луна, одаривая меня своим слабым светом. Я вспомнил то чувство в день, когда лишился Антона навсегда: в глуши тайги, среди величавых сосен и оголенных кустов, под крики Бафомета я обессилено лежал на снегу, уговаривая себя подняться. Я молил Бога о спасении Антона. Молил того, кто не слушал меня. Того, кто в минуту молитвы вел Антона умирать. Господь был немилостив ко мне, но милостив к Петрову. А потому Антон и умер. Там, глубоко в лесу под присмотром хвойных жителей. Там, куда манили меня пленочные снимки. Посмотреть, где свою жертву принес мой Тошенька. Мой милый, нежный, юный Тоша. Чист был его рассудок и легки движения в момент, когда нож вошел в его сердце. Как молниеносно потух огонь в светлых глазах, и истерзанная душа поспешила покинуть тело, навсегда оставшееся в таежной глуши. Став соснами, мхом, травой, грибами, пнями — теперь Антон — и есть лес. Моя тайга. Боль осела и тогда я поднялся. Яркий свет пробился к земле, освещая дорожку, по которой я должен был следовать. Однажды уже такое было. Только тогда мы с Антоном шли к Сатане. Теперь же я шел один и к Антону. Пересекая пустырь, я невольно думал, что совсем не готов к встрече, хоть и ждал ее тридцать три года. Проговаривал про себя слова, что хотел бы озвучить. Прокручивал и то, какой будет моя реакция. Но все было бесполезно, ведь я достиг края поля, но Петров мне не явился, а Луна и дальше вырисовывала путь. Все глубже в лес, все ближе к месту, где закончилась одна история и родилась новая. Свет скрылся за тучами, когда я остановился отдышаться недалеко от малинника. Упершись в ствол сосны, я тяжело выдохнул. Усталость накрыла меня, а боль в лодыжке вернулась. Как хорошо, что я уже пришел, куда нужно. Тайга намекнула мне, что я в верной точке, защекотав макушку иголками. Я вновь окликнул Антона из последних сил, понимая, что больше я закричать не смогу. Не смогу и идти дальше. — Замерз? — услышал я голос Тоши где-то над головой. — Устал? — спросил мальчишка откуда-то из-под ног. — Побудь со мной, — шепнул весь лес голосом Антона. — Останься ненадолго. Я прижался к сосне, под которой стоял, как мог, обхватил ее руками и произнес: — Я здесь, Тоша. Мир замер. Все затихло и покрылось тьмой, а дерево вдруг потеплело и обняло меня в ответ. — Я боюсь остаться один, — откликнулся Антон в моих объятиях, — я не хочу просыпаться. Я не видел лица, но чувствовал своего Тошу. Самого родного и близкого. Страх отвечать посетил меня несказанный, ведь всякий раз я все равно просыпался, хоть и обещал быть рядом. Каждый сон кончался одинаково — я уходил. А Антон никогда. Всегда оставался со мной. В любом моем решении, выборе, действии, мысли — Антон не покидал меня ни разу. Так может это я боюсь остаться один? Раздался детский смех. Я обернулся от испуга, когда руки ощутили пустоту. Тайга будет помнить тебя, мой милый Тоша. В дуновении ветров, в лучистом солнышке на каплях росы, в смолистых жилках сосен — лес пронесет твое имя на своих хвойных устах по Сибири. Заплутает в глухой чаще, заглянет в медвежью нору, растворится в утреннем тумане, погрязнет в топких болотах. Имя твое будет жить, пока тайга живет тобой. Я упал на колени, глядя в небесную высь. Светало. Ты ушел. Навсегда.