Лазутчики жизни

Таверна тетушки Ханьли редко жаловалась на отсутствие постояльцев. Не мешало этому ни довольно скудное меню, ни откровенно дрянное сливовое вино, что подавали здесь к столу, ни теснота комнат, которую ничуть не скрашивало потемневшее от времени дерево стен. Да что там говорить: в любом другом городе подобное заведение считалось бы одним из разряда низкосортных, и уважающие себя путники обходили бы его стороной, оставив это убогое место подозрительному люду. Который, как известно, укромность и отсутствие лишних ушей ценит выше роскоши и приятности обслуживания. В любом другом, но не Тэнцзине. Маленький и ничем не примечательный, городок этот притулился у самого подножия гор, а точнее — у самого входа в длинную узкую долину, по дну которой пролегал единственный торговый путь, пересекавший северный хребет. И захочешь — а мимо не пройдешь. Горожане давно научились пользоваться таким исключительным положением: гостиницы в городе отнюдь не гнались за роскошью и удобствами, взвинчивая цены, а вконец обнаглевшая стража у ворот брала за въезд чуть ли не больше, чем их столичные собратья по оружию. И неудивительно: наместник провинции весьма удобно закрывал глаза на многочисленные жалобы и донесения, предпочитая им знаки внимания, которые исправно оказывал ему городской глава. Говаривали, что среди подарков тех бывали порой невольники из северных племен, доставленные из-за гор, люди дикие, но выносливые, из которых выходили отличные воины. А иногда и девицы из тех же мест, красавицы, которым могла позавидовать сама Сюаньнюй беспорочная. И то слово: за таких в любом Зеленом тереме денег отвалят столько, что никому из рожденных в травах и не снилось. Правду или нет говорили люди, а только государственный тинвэй наведывался в Тэнцзин регулярно, каждые полгода, проводил официальную инспекцию и уезжал, признавая очередной донос недействительным. И все продолжалось своим чередом. Вот и сейчас в таверне тетушки Ханьли было людно и шумно. Сновали меж столов девицы с подносами, заезжий музыкант бренчал что-то свое на старом потрепанном цине, да громко смеялась над какой-то шуткой подвыпившая компания возле дальней стены. Шутка наверняка была старой и бородатой, другие не приживаются среди такого простого на вид люда. Среди этого шума никто и не заметил, как дверь гостеприимного заведения открылась, пропуская внутрь старуху в простом хлопковом платье явно с чужого плеча и с сумой, какие любят носить странствующие бродяги да нищие. Одна из молоденьких подавальщиц глянула было на нее неприветливо, явно не ожидая от такой посетительницы большой щедрости, но тут же расслабилась, увидев пару медных монет. И действительно — деньги не пахнут, уважаемые, и нам ли судить других за то, чем они зарабатывают на хлеб. Тем более что старуха пристроилась в самом темном и тихом углу, явно не желая привлекать внимание своим непритязательным видом. В общем, никто на нищенку не смотрел. Да и она, казалось бы, не интересовалась никем в зале, аккуратно макая в ячменную похлебку куски пресной лепешки. По лицу ее — простоватому, изможденному, испещренному следами времени, — сразу было видно, сколь редко выпадает этой женщине такое удовольствие, как свежая горячая еда, и как сильно она наслаждается каждым кусочком. И нет ей дела ни до кого вокруг: ни до шумных пьяниц, ни до музыканта, ни до двух мужчин серьезной наружности, беседующих за соседним столом. Говорили мужчины тихо, так, что слова их терялись за стоящим в таверне шумом и расслышать сказанное могло лишь тренированное ухо. — Я предлагаю перенести встречу, — произнес меж тем один из этих серьезных мужчин, нервно сжимая чашку с теплым вином, к которому так и не притронулся. — Вы сами понимаете, как опасно привлекать внимание посторонних к этому делу. — Каких посторонних? — хмыкнул его спутник насмешливо, но также сдерживая голос. — Ты отлично знаешь, что дела наши пользуются покровительством на самом верху и в этой провинции давно не осталось никаких посторонних. Или ты о слухах о дознавателе, отправленном сюда из столицы? Так поверь мне — столичной власти нет дела до наших мелких проблем, пока они не беспокоят ничьи просветленные уши. А уж наместник Ляо постарался, чтобы все, кто мог, оставались глухи и слепы. — И все же я бы предпочел перебдеть, чем получить весточку из императорского управления, — возразил на это нервный, явно не одобряя самоуверенность своего собеседника. — Оставь, — отмахнулся тот, — слухи — слухами, а встреча состоится в обычном месте и в обычное время. Слабина в этом вопросе обойдется нам слишком дорого. — Не дожидаясь ответа, он резко поднялся из-за стола и двинулся к выходу, даже не оглянувшись на своего замешкавшегося спутника. Тот же призывно махнул пробегавшей мимо подавальщице, щедро сыпанул на ее поднос новеньких монет и вышел, не обратив никакого внимания на зазывную улыбку растаявшей девушки. — Бывают же люди, не чета нашим жмотам, — вздохнула та, когда двери за мужчинами закрылись, и развернулась к столу, чтобы собрать посуду. И только когда чашки и бутыль с вином уже стояли на подносе, она заметила, что стол по соседству тоже пуст: старая нищенка исчезла без следа. Подавальщица только плечами пожала и убрала пустую тарелку. Подумаешь, нищенка... кому до нее есть дело, когда тут такие гости ходят. В верхнем течении реки, возле старого брода, стоял сарай. Большой, просторный, когда-то служивший пристанищем путникам, которых ночь застала в пути среди гор, теперь он был совершенно заброшен. Да и кто попрется невесть куда по старой, заросшей дороге, когда торговый тракт уже лет десять как проходит гораздо ниже по течению, по новому удобному мосту?.. Желающих обычно не находилось. Разве что местные раньше пользовались сараем во время весеннего рыбного промысла, правда, последние годы и они перестали ходить в это тихое место. Говаривали, что из-за разбойников, обосновались, мол, на старом броде лихие люди, могут и того... мечом рубануть или топором. Проверять слухи желающих как-то не нашлось. Сейчас, в неверных вечерних сумерках, было видно, что крышу сарая латали совсем недавно, да и дорога, которой вроде как никто не пользовался, казалась удивительно разъезженной. Впрочем, путники, спустившиеся с перевала как раз по этой «заброшенной» дороге, не присматривались ни к сараю, ни к окружающей местности. Было их двое, оба кряжистые, плотные телом и хмурые лицами, они одновременно спешились со своих невысоких лошадок и, не обмолвившись ни словом, вошли внутрь. Дверь глухо хлопнула за их спинами, и над старым бродом повисла безмятежная тишина. Темная фигура, скользнувшая к сараю из кустов, не потревожила эту тишину ни звуком. Легким призраком она влилась в густую черную тень возле стены, почти растекаясь по старому потрескавшемуся дереву, и незаметно придвинулась к окну. Внутри ярко и уверенно горели лампы, при свете которых было видно, как приехавшие мужчины брезгливо разглядывают что-то в дальнем, неразличимом от окна, углу сарая. — Самый лучший товар, — в свет ламп вступил давешний господин из таверны, так уверенный в своих силах, — только вчера доставили. — Дикие девки, — презрительно сплюнул один из кряжистых, второй согласно молчал за его спиной. — Дикие, — согласился мужчина, улыбаясь легко и почти ласково, улыбка эта никак не касалась цепкого холодного взгляда, напряженно следящего за новоприбывшими. — Но мы отобрали самых юных и невинных, всё, как любит господин наместник. Думаю, ему доставит удовольствие самолично обучить их манерам и другой... науке. Лицо кряжистого при этих словах стало еще более мрачным, но он только спросил: — Сколько? Услышав этот вопрос, мужчина немного расслабился: — Шестеро. Пять по обычной цене и одна бесплатно, как знак нашей признательности. Кряжистый дернул щекой, но промолчал. Молчал и его спутник, уже совсем не глядя в дальний угол. — Если вас все устраивает, выезжаем завтра. До Тэнцзиня обычным путем, а там с торговым караваном, который отправляется через три дня. — Как скажешь, — пожал плечами кряжистый и мотнул головой своему молчаливому другу. Тот развернулся и двинулся к выходу из сарая, видимо, собираясь устроить лошадей на ночь. Темная тень отделилась от стены и стремительно, но все так же беззвучно, скрылась в кустах. Уже на крыльце хмурый мужчина замер на мгновение, настороженно оглядываясь вокруг. Подступающая ночь была тиха и безмятежна, на потемневшем небе уже виднелись первые звезды и тонкий серпик растущей луны. Говорили, что в столице решили всерьез заняться делами их провинции и даже выслали выездного следователя. Но похоже, пока обошлось. Мужчина вздохнул и ушел к лошадям. Чайная возле дороги когда-то знавала лучшие времена: прокопченные стены, обветшалая крыша, старая хозяйка, подслеповато щурящаяся из-за стойки, жиденький, плохо заваренный чай. Одно хорошо — до северных ворот Ханъгана, столицы провинции, всего девять ли, считай, рукой подать. Так что посетителей хватало, всяких разных, от торгового люда до странствующих гадателей. Один такой как раз расположился на крыльце, громко обещая всем желающим самые подробные описания их жизненного пути, от грядущих невзгод до великой удачи, ждущей каждого. Возможной удаче немало способствовали замысловатые бумажные обереги, самолично изготовленные этим же гадателем. Желающих попытать судьбу набралось немало. Одинокая нищенка подошла откуда-то со стороны и замерла на самом краю толпы, внимательно слушая выкрики гадателя и вопросы собравшихся. В глазах ее плескалось неподдельное восхищение, а рука судорожно сжимала на груди полы кафтана, словно едва удерживаясь от того, чтобы не расстаться с последними сбережениями. Один из посетителей, сидевших в чайной, как раз расплатился и вышел, окинув шумное сборище настороженным взглядом. И не зря: толпа в очередной раз колыхнулась, стремясь подобраться поближе, и худенькая нищенка пошатнулась, отброшенная чьим-то жестким локтем как раз на выходящего мужчину. — Простите великодушно, любезный господин, — пролепетала она, выпрямляясь и почтительно кланяясь, но посетитель лишь брезгливо одернул свой дорожный халат и пошел дальше, не удостоив женщину даже взглядом. Никто из присутствующих не обратил на это столкновение никакого внимания, да и сама нищенка вскоре ушла из толпы куда-то по своим делам. Много позже, уже за воротами Ханъгана, мужчина из чайной достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги, который попал туда незаметно даже для него самого. На листке значилось короткое: «караван Яна Чуньли, северные ворота, завтра вечером». Досточтимому господину Ляню, цзюйжэню столичного Управления поддержания закона и порядка, этого было вполне достаточно, чтобы начать расследование дел зарвавшегося наместника. Лазутчица из семейства Цай, к которой он обратился по указанию прямого начальства, оправдала свою репутацию. Впрочем, имени лазутчицы выездной следователь так и не узнал. И, пожалуй, даже постаравшись, он бы не вспомнил сейчас ее лица.