Лазутчики жизни

Заведение Хромого Братца, расположенное в квартале Старых кленов, среди обычных обывателей Бэйцзина пользовалось плохой славой: пускали сюда только своих, выходили отсюда не всегда, да и охранники, стоящие на входе, не гнушались дать затрещину-другую излишне любопытным зевакам. В общем, подозрительное место. Среди же люда темного, как раз обитавшего по таким вот подозрительным местам, притон Хромого Братца слыл местом весьма уважаемым. И то: прийти сюда мог всякий, знавший уговоренные слова или знак, и никому здесь не позволили бы причинить вреда. Стены здесь были толстые, так что прослушать разговоры за ними было трудно, а неприметная обслуга никогда не задавала вопросов. И кроме главного, известного всем, выхода, у притона было несколько потайных, расположенных в соседних домах, а один — даже на другой улице. О существовании последних, конечно, знали далеко не все, а кто знал, предпочитали молчать и пользоваться. Вот одним из таких путей для посвященных и пришла в заведение непривычная посетительница. Дама по виду богатая, державшая себя строго и прямо и двигавшаяся с плавной грацией, одета она была в темную юбку из жатой камки и плотную кофту. Тонкую талию госпожи перехватывал широкий пояс, украшенный чеканными бляхами, а голову покрывала широкая шляпа, какие носят при ярком солнце, с плотной вуалью, полностью скрывавшей лицо. Впрочем, человек, встретивший ее на входе и невозмутимо выслушавший оговоренную фразу, в лицо посетительницы не вглядывался. Да и вообще почти не смотрел на нее, сразу же развернувшись и пройдя во внутренний переход. Ибо кроме фразы странная дама назвала имя одного из посетителей, заранее предупредившего о возможных гостях. А значит, надо проводить в нужную комнату и тут же забыть о том, кого встретил. Такая работа, братцы. В помещении, куда привели даму, было почти темно — одинокой масляной лампы, стоявшей на низком столе посреди комнаты, было явно недостаточно, чтобы осветить темные стены и скудное убранство. Мужчину, ждавшего внутри, это ничуть не смущало. Был он откровенно красив, одет весьма щегольски и изысканно, и волосы его были забраны изящной резной заколкой, какие только вошли в моду среди столичных франтов. — Присаживайтесь, — кивнул он на одно из двух кресел, стоявших возле стола, и сам устроился в другом. Положенное приветствие он опустил, впрочем, дама и без того, похоже, была разгневана. — Вы посмели пригласить меня в такое место, — голос ее звенел от сдерживаемых чувств. — Вы полагаете, это допустимо? — Недопустимо, конечно, — усмехнулся франт, ничуть не впечатленный чужим гневом. — Как недопустима и связь, которую вы себе позволили. Как вы думаете, что сделает с вами ваш супруг, узнай он об этом? Дама тихо вздохнула, явно пытаясь успокоиться, и замерла, стискивая руками кисть своего пояса. Руки у нее были примечательные — тонкие, изящные, с длинными ухоженными пальцами и аккуратными ноготками, окрашенными легкой розовой краской. Если верить рукам, дама была очень красива, но вуаль все так же надежно скрывала ее лицо. — Вы знаете цену, — сказал франт уже гораздо вежливее, — и поверьте, дорогая госпожа, мы выполним свои условия. Двадцать золотых сейчас, двадцать после исполнения и еще пятьдесят за наше молчание. Какое-то время женщина молчала, наконец сказала негромко: — Я принесла деньги, но вы обещаете, что я получу назад все свои письма? — Конечно, — улыбнулся франт, — вы получите все, о чем договаривались. — Хорошо, — кивнула дама, поднялась с кресла, достала откуда-то из складок юбки кошель с монетами и бросила его на стол. — Вот, можете пересчитать. — Я поверю вам на слово, дорогая госпожа. — Тогда разрешите с вами попрощаться. — Конечно, как изволите. Стукните в дверь трижды, вам откроют и проводят на выход. Дама снова кивнула и подошла к двери, но вместо того, чтобы постучать, спросила: — А вы не боитесь, господин Паук, что мои люди ворвутся сюда и схватят вас? — Ну что вы, почтеннейшая, вы сильно ошибаетесь, когда называете меня этим громким именем. Я, скажем так, всего лишь доверенное лицо. И самого господина Паука не видел ни разу в жизни, мне совершенно не нужно это опасное знание. И потом, поверьте, — он улыбнулся еще шире, — в этом заведении достаточно выходов, чтобы я сумел отсюда скрыться. — Как скажете, — дама развернулась и вышла. — На подоле сто жемчужин, никому подол не нужен, — тихо и насмешливо пропел франт, когда за его гостьей закрылась дверь, — под подолом лишь одна, но хочу достать до дна. И неприятно ухмыльнулся. Усадьба на окраине Бэйцзина никогда не интересовала ни соседей, ни представителей власти. Жил в ней бывший сановник, давно ушедший на покой и отошедший от всяких дел, жизнь вел тихую, увлекался трудами Кун-цзы и выращиванием орхидей, которые никому даже не дарил. Скучное, в общем, место. И мало кто знал, что к задним воротам усадьбы иногда подъезжают крытые экипажи, а еще меньше людей видели, кого же в них привозили. Юноша выбрался из повозки неуверенно, щурясь на неяркий свет у двери и слегка шатаясь, словно пьяный или окуренный дурманящим дымом. Человек, который его привез, не дал времени осмотреться, громким окриком велев заходить внутрь. Внутри оказалось сумрачно и тихо — узкий длинный коридор с закрытыми дверями, легкий запах благовоний... большая почти пустая комната за последней дверью. Единственным предметом мебели в комнате было высокое кресло, в котором сидел старик. Седой, высохший от прожитых лет, при виде юноши он заулыбался, масляно разглядывая его темными холодными глазами. Юноша был довольно симпатичным — лет восемнадцати отроду, пухлогубый, с невинным удивленным лицом того, кто еще не успел узнать тяготы жизни. Хороший мальчик из приличной семьи, сейчас он выглядел жалко и беспомощно. — Оставь нас, — наконец произнес старик, и сопровождающий, почтительно поклонившись, вышел из комнаты. — Пойдем, — позвал старик, поднявшись из кресла, и поманил юношу длинным узловатым пальцем, — я покажу тебе кое-что интересное. Юноша послушно двинулся следом, растерянно моргая и не задавая вопросов. За неприметной дверью оказалась спальня. Просторная, с широким ложем, застеленным расшитыми покрывалами и почти скрытым темным пологом, с растопленной жаровней и низким столиком, окруженным мягкими подушками. На столике стояли чайник, пара чашек и доска для облавных шашек с уже расставленными фигурами. — Умеешь играть? — спросил старик, опускаясь на подушки. Юноша последовал его примеру, усевшись напротив. — Немного умею, — ответил он негромко, рассматривая доску. — Это хорошо, — улыбнулся старик, — Братец Ву знает мои вкусы. Я, видишь ли, люблю играть. Сыграем партию, и, если ты выиграешь, я дам тебе деньги, которые тебе обещали, и отпущу домой. — А если проиграю? — спросил юноша, и голос его дрогнул, словно он старательно сдерживал испуг. — Мы займемся другими играми, — улыбнулся старик, глядя на него холодными глазами. — Как скажете, уважаемый господин, — поклонился юноша. — Тогда за тобой первый ход. Играл малец откровенно слабо, делая ходы, типичные для новичков, нерешительно двигая фигуры и порою надолго задумавшись. Старик не торопил его. Сынь Чжо, более известный в темном мире столицы как Красный Паук, действительно любил играть. А еще больше ему нравилось наблюдать за чужой растерянностью. Мало кому удавалось скрыть свои чувства за столом для игры, и Сынь Чжо искренне наслаждался этим. — Что же, — сказал он, окончательно разбив войска противника, — ты проиграл, малыш. И поэтому мы продолжим наши игры вон там, — он кивнул на кровать и снова улыбнулся. Юноша молча кивнул, поднялся, прошел к кровати и присел на край. Смотрел он чуть более живо и осмысленно, видимо, дурман развеивался. Сынь Чжо подошел, встал напротив, чуть склонил голову, всматриваясь в чужое лицо. Он любил видеть их страх. Они все боялись, не его — неизвестности. Боялись зря — в постели он никогда не бывал жесток, но поначалу они об этом не знали, а потому смотрели настороженно и опасливо. Юноша выглядел спокойным и почти безмятежным. Чужой внимательный взгляд он встретил открыто и даже слегка улыбнулся, отчего Сынь Чжо нахмурился. — Письма госпожи Юнлинь, — сказал этот странный юноша негромко и обыденно, и смысл слов не сразу дошел до старика. А когда дошел, он вскинулся, но позвать на помощь не успел — легкий тычок выбил воздух из горла и заставил онеметь язык. — Не стоило лезть в дела императорской семьи, — произнес юноша уже совсем другим голосом, жестким и холодным, и, глядя в его темные глаза, Сынь Чжо понял, что видит лицо своей смерти. — Мне приказали заставить тебя раскаяться перед смертью, — сообщил юноша все так же спокойно и обхватил пальцами его запястья, нащупывая нужные точки. А следом пришла боль. Пронзительная, выворачивающая тело и душу, она заставляла Сынь Чжо корчиться и давиться воздухом. Молча, потому что кричать он не мог. Сколько это продолжалось, он не знал, но когда боль стала совсем невыносимой, оставив в голове лишь одну мысль, одно желание, чтобы пытка скорее закончилась, юноша кивнул. — Вижу, ты раскаиваешься, — сказал он. Это были последние слова, которые Сынь Чжо по прозвищу Красный Паук услышал в своей жизни. Опала третьей жены императора, прекрасной Юнлинь, прошла тихо и как-то почти незаметно. Злые языки говорили об измене и неких любовных письмах, которыми она обменивалась с одним из придворных поэтов, но больше ничего известно не было. Ни имени поэта, ни содержания писем — да и не наказывали вроде никого из придворных стихотворцев, — так никто и не узнал. Официально же третья жена уехала в северную обитель просить благословения Небес. Впрочем, госпожа Юнлинь никогда не пользовалась особым влиянием при дворе, так что сплетники почесали языки и затихли. И никто не вспомнил эту историю, когда через полгода досточтимый господин Сань Ши, автор множества лирических песен, утонул в реке во время весенней охоты. Бывает, что уж там. Смерть Красного Паука отозвалась в темном мире столицы гораздо сильнее. Братец Ву, который привез в усадьбу своего хозяина пухлогубого юношу с незапоминающимся лицом, умер в ту же ночь в своем доме на другом конце Бэйцзина. Убийцу искали долго и со всем тщанием, но так и не нашли. Семья Цай, как всегда, оправдала ожидания высокого нанимателя.