Время Волка: Реаниматор

      Когда дыхание наконец восстановилось, Олег прокашлялся. Оглядел довольно раскинувшегося на подушках Леся. Хрипло буркнул:       — У тебя, блядь, фетиш на перчатки? Ещё бы в меня их запихал.       Лессио усмехнулся неожиданно криво, опасно.       — Ну, если ты так просишь…       Глядя ему в глаза, стянул зубами левую перчатку, отшвырнул. Странно помедлив, потянул правую. Олег от неожиданности подавился ругательством, подскочил, как ужаленный — перчатку Лесь снял с частью пальцев.       — Что?! Твою м-м-м-мать! Что это?       — Нравится? — всё с той же безумной больной ухмылкой поинтересовался Лесь.       Протянул изувеченную руку. Безымянного и мизинца не осталось совсем. Прочие пальцы оказались неестественно скрюченными, словно их долго и жестоко выламывали — и не один раз. Но страшнее всего был уродливый шрам на ладони — явно пробитой насквозь.       — Кто. Это. Сделал?!       — Нашлись… умельцы, — спокойно пожал плечами Лессио.       — Почему ты не позвонил тогда? Почему мне не позвонил?       Лесь рассмеялся — легко, уже без надрыва, но почему-то от его смеха шерсть на загривке встала дыбом.       — Думаешь, чтобы убить тех, кто это сделал, мне была сильно нужна помощь русских военных? Наивный волк.       Олег потряс головой. Тихо спросил:       — Расскажешь? Ты поэтому стал… таким?       — Любопытно?       — Хочу понять. Но если тебе тяжело вспоминать — не надо.       Лессио надел перчатку обратно — одну, ту самую, правую. Олег понял — она сшита, сконструирована специально под него, так, чтобы умело скрыть увечья, не оставляя даже тени подозрений.       — Правильные слова. Не такой ты и мудак, каким казался, Ольег. Но ты и правда не понимаешь. Я не стал «таким»… Я был. Пусть и не так, как мог бы. — Он вздохнул. — Сложно. Я не совсем Карми. Меня зовут Алессандро Кармине. Мой отец — Максимилиан Кармине.       Олегу понадобилось секунд пять, чтобы сложить два и два.       — Кармине? Тот самый?..       — Да. Теперь понимаешь?       — Теперь совсем ничего не понимаю. Какие психопаты-мазохисты решились поднять руку на сына главы крупнейшей мафиозной группировки Европы?       Лесь невесело улыбнулся.       — И правда не понимаешь. Да не знали они, кто я. Никто не знал. Я всю жизнь мечтал быть врачом, Ольег. С детства пропадал в госпиталях, помогая взрослым. Сбегал со школы… Отец давил, требовал, ждал, что я, его единственный сын, продолжу его дело. Но… Я пошёл упёртостью в него. Ушёл из дома — сбежал фактически, причём сбежал умело. Сменил документы, учился в Бельгии. Потом дал о себе знать — отец бы всё равно меня нашёл. Но поставил условие. Либо я живу своей жизнью и спасаю людей, оставаясь его сыном, либо он теряет меня навсегда. Отец понимал — я готов выйти в окно, но сделать по-своему. Маму он благодаря своему ослиному упрямству потерял, когда я был совсем мал, и запомнил этот урок. Так что мы договорились. Я переехал в Венецию, поближе к дому, продолжил учиться, начал подрабатывать на скорой. Потом стал врачом. Когда именно моя команда спасла его партнера по бизнесу, лучшего друга и названного брата, отец окончательно смирился с моим выбором. Только обижался, что я сменил фамилию — но я настоял, что это правильно. Нельзя было, чтобы кто-то связывал меня с ним. А потом случился ты.       — Я?..       — Ты. Тот случай с тобою. Твоя операция. Я и раньше видел, насколько коррумпированная, грязная у нас система. А после тебя понял, что больше молчать нельзя. Я уже начинал забастовки — а тут совсем… как у вас говорят? Закусил удила? Не знаю, помнишь ли ты — но у нас тогда всё было серьёзно. Протесты врачей полыхали по всей Италии. Отец сразу предлагал решить всё своими методами, но я верил в лучшее в людях, в порядок и справедливость. И хотел добиться своего законным путём. Меня предупреждали, что я лезу в пекло, и не раз. Но мне было плевать. Мои пациенты страдали потому, что какая-то ублюдочная тварь набивала карманы. А я давал клятву Гиппократа! — Лессио прикрыл глаза, будто находя, считывая где-то внутри себя знакомые слова. — Consapevole dell'importanza e della solennità dell'atto che compio e dell'impegno che assumo, guiro di esercitare la medicina in autonomia di giudizio e responsabilità di comportamento contrastando ogni indebito condizionamento che limiti la libertà e l'indipendenza della professione… И я был верен ей до конца, этой нашей клятве. — Он с усилием втянул воздух, задержал на миг, успокаиваясь. Продолжил уже с прежней холодной насмешливостью. — В общем, я тогда многим перешёл дорогу, и со мной решили поквитаться, чтобы другим неповадно было. Могли убить, но боялись, что мои коллеги разозлятся ещё сильнее, если превратить меня в мученика. Так что меня… наказали. Так, чтобы точно никогда не вернулся в профессию. — Он поднял ладонь, затянутую перчаткой. — С такими руками в реанимации делать нечего. Они отняли у меня мою жизнь, всё, чему я учился, за что я боролся, во что верил, просто приколотив меня, как блядского боженьку к блядскому столу на глазах моих коллег. Пустив для начала пулю в башку пациенту, которого я на этом самом столе спасал. Хирургический стол вместо креста — чертовски символичная ирония, не находишь? В Италии всё умеют делать… высокохудожественно, даже избивать и калечить. Может, Христа распяли в первую очередь за то, что он торговцев из храма выставил нахуй, а?       — Лесь…       — Заткнись, Ольег. Они не знали, с кем имеют дело. А когда поняли — было поздно. Врач должен спасать, но я больше не был врачом. Они сами сделали это, собственными руками сотворили со мной такое. А убивать я всегда умел. Я ведь Кармине. Меня с детства учили… многому. Когда отец узнал, когда увидел меня там, в моей же больнице, свежесобранного по кускам — он назвал меня высокомерным, представляешь? Сказал, что во мне живёт предубеждение, что никто, никто не может достичь столь высокого уровня нравственности, которого достиг я. Поэтому я и оправдывал других, вместо того чтобы просто решить проблему максимально жёстко и эффективно. Красиво, да? Итальянцы умеют красиво пиздеть. — Он перевёл дыхание, вновь заводясь. — Но я понял, что отец прав. К чёрту оправдания. А за свою гордыню я уже достаточно заплатил. Я заключил с отцом сделку: я продолжу семейное дело, и, если справлюсь, он отдаст мне на откуп медицинскую систему. Я справился. Твои люди уже выяснили, как меня называют, правда? Реаниматором. Знаешь, почему? Я способен оживить любые переговоры, провернуть любую сделку, даже самую дохлую и безнадёжную. Любую, ясно тебе? Ближний восток, латиносы, Африка, горячие точки, правительства и оппозиция — не важно. Если я берусь за дело — сделка состоится, причем будет настолько чистой и законной, насколько это вообще возможно. Взамен мне отдали кураторство над вопросами здравоохранения. Точнее — над снабжением наших ospedali. У меня даже официальный статус в il ministero della salute есть. Какой-то руководитель какого-то грёбаного управления по каким-то очень, сука, важным делам. И пока это зависит от меня — ни в одно чёртово медучреждение даже в самой вшивой и дальней деревеньке a casa del diavolo не попадёт некачественная техника и оборудование. Даже если мне придётся придушить каждую жадную гадину, открывающую пасть на мою вотчину, голыми руками.       Олег провёл пальцами по ребрам Леся.       — Я сразу и не заметил. У тебя же тут шрамы.       Лессио проследил за ним с удивлением, словно не сразу понял, о чём Олег говорил.       — А… Да. Их много. Просто у нас такие разглаживают, шлифуют лазером, так что их почти не видно. Это с тех пор. Починить меня удалось на славу. Только с рукой… шансов не было.       Олег осторожно сжал его искалеченную кисть.       — Можно?       — Ты извращенец? — Алессандро держал лицо, только кончики безупречных губ предательски дёрнулись.       Олег стащил перчатку, готовясь в любой момент получить в лучшем случае кулаком в табло, если не пулю в лоб — а Лессио мог, он не сомневался. Прижался губами к рваной, уродливо зарубцевавшейся звезде на ладони.       — Мне жаль, Лесь. Хорошо, что они все сдохли — те, кто сделали это с тобой. Ты… Ты был отличным врачом. Я до тебя никогда таких не встречал — человечных. Добрых. И сейчас ты делаешь доброе дело.       — Торгую оружием.       — Помогаешь людям.       — Ты ебанутый, ты знаешь? Серьёзно — ты на всю голову ебанутый, Ольег.       — Знаю. — Он потянулся к губам Леся, опрокинул на кровать, спустился ниже, прошёлся языком по еле заметным дорожкам шрамов. — Знаю. Хочу тебя, чёртов лис.       — Почему… — Лессио задохнулся, подставляясь его жарким ласкам. — Почему лис-то?       — Потом объясню, — отозвался Олег. — Если не забуду.       Конечно, он забыл. Впрочем, Лесю тоже было не до вопросов.