Лучший из миров

Всё время, пока длилась дорога, с её головы никто и не подумал снять мешок. Она задыхалась, у неё слезились глаза от едкого и тяжёлого запаха грязи и, что самое худшее — она не понимала, чем провинилась. Знала лишь, что имя её Шайн, или Четвёртый Рейх, но, когда она назвала его, ей съездили по зубам и запретили повторять это кому бы то ни было, а то ещё не так получит. Она не знала, что значит это имя, почему её называют Рейхом, почему Четвёртым, но никто ей не верил. Ей заткнули рот тряпкой, надели на голову мешок, связали руки и ноги, усадили на коня и, в теперь полной темноте и тишине куда-то везли. Тот, который, судя по всему, был страной, запретил конвоирам говорить даже друг с другом — не то что с ней. Шайн с сожалением вспоминала последние два дня, проведённые у крестьян. Она помнила, как проснулась в поле, не помня ничего — даже своего имени. Так она лежала, не в силах вспомнить хотя бы что-то, даже наименьшую мелочь — и отчаяние захлёстывало её. А что бы вы сделали, лишившись разом и прошлого, и будущего? Свернувшись калачиком в траве, Шайн тихонько скулила, слёзы катились по её щекам, орошая землю. Неизвестно, сколько она так пролежала. Где-то час, скорее всего, пока не решилась встать и осмотреться. Это оказалось умным решением — так она увидела вдали двух людей — мужчину и женщину, что косили траву. Громко вскрикнув от радости, Шайн побежала им навстречу. Те прекратили своё занятие, но, рассмотрев пришелицу поближе, замерли с гримасами крайней степени ужаса. Шайн и сама остановилась, не понимая, чем вызвала такую реакцию. Быть может, хозяева просто не любят чужих? Тогда, наверное, стоит представиться. Забавно — решив сделать это, Шайн сразу вспомнила своё имя: — Viertes Reich, — сказала она, для приличия присев в некоем подобии реверанса, — Шайн… Муж и жена тотчас упали на колени, перебивчиво бормоча какие-то просьбы не убивать их, о том, что они никогда не клялись в верности узурпаторам и прочее, в таком же духе. Шайн стояла как вкопанная, не в силах разобрать ни слова. Что они несут? Почему боятся её? Она попыталась сказать, что не держит на них зла, в ответ на что крестьяне подползли к её ступням и стали целовать их. Шайн испытала прилив отвращения. Как тогда, когда то же самое делали осуждённые генералы. Или нет… Да, точно — тогда она улыбалась. Что? Какие генералы? О чём она? Внезапное воспоминание заставило Шайн опомниться и спросить крестьян, где тут ближайший дом, потому что она, надо признать, почувствовала внезапный порыв голода. Крестьяне, рассыпаясь в любезностях, пригласили её разделить с ними трапезу, на что Шайн с радостью согласилась. И вот, стараясь не оборачиваться, муж и жена пошли вперёд, показывая озадаченной девушке дорогу. Пришли они быстро — как Шайн и думала, жила эта пара в небогатом и полу запущенном домишке. Приглашая девушку внутрь, хозяин рассказывал, что ему очень жаль за столь скромное убранство, но поборы псов узурпаторов столь велики, что денег едва хватает прокормить себя, не то что дом подлатать. Шайн пришлось покривить душой и сказать, что дом выглядит очень мило, хотя это было далеко не так. В ответ ей предложили умыться с дороги, что Шайн сочла не лишним. Набрав в ведро воды, она зачерпнула горсть, смочила лицо, зачерпнула ещё, ненароком заглянув в ведро… и уже во второй раз за сегодня застыла в изумлении. Так она страна! При чём, такой необычной расцветки… Так вот, почему её зовут Четвёртый Рейх — для простой девушки это было бы весьма странным именем. И, возможно, поэтому эти люди так её боятся. А имя «Шайн» тогда откуда? Шайн попыталась вспомнить хоть что-нибудь и, как ни странно, теперь ей это удалось с меньшим трудом. Хоть и толку от этих воспоминаний было немного — в голове Шайн возник образ страны в тунике и золотом шлеме, которая держала её, Шайн на коленях, приговаривая: «Моё любимое сияние»… Кто это? Почему она так её называет? Может, это её мать? Шайн попыталась припомнить, но тщетно. Еда была скудной — не доросшие кочаны кукурузы и перезрелые плоды яблок и груш. Хозяйка сказала, что это всё им приходится прятать от сборщиков податей, потому что те не оставляют и зёрнышка. Шайн посочувствовала горю крестьян, что явно их подбодрило. Хозяин (было видно, что это стоило ему всей смелости) даже спросил, не могут ли они с женой быть удостоены чести быть первыми, кто узнает точное время её освободительного похода. Пожалуй, это было слишком. Шайн не выдержала и сказала честно, что понятия не имеет ни о каком походе и вообще не помнит, кто она такая. Это повергло крестьян в гораздо больший шок, чем за любой раз за сегодня. — Н-но, — промямлил хозяин, — В-вы же сами сказали, что Вы… Четвёртый Рейх… — Да, это так, — признала Шайн, — Но, честно говоря… Я не помню, что это значит. Что я за страна и вообще — как я оказалась здесь и где моё королевство… Я ничего этого не помню. Крестьяне ещё долго сидели, не говоря ни слова в священном ужасе, так долго, что Шайн, махнув рукой на придичия, принялась за еду сама. Наконец хозяин решился спросить, не помнит ли Шайн Второй и Третий Рейх. Шайн попыталась вспомнить. Второй… Второй Рейх… В памяти всплыло сочетание цветов — красный-белый-синий… и герб — орёл и… три лилии. Но кто он такой — её отец, брат, или просто предшественник? А то и просто сосед? Образ же Третьего Рейха вспомнился легче — белый круг с красным знаком солнца на чёрном фоне. Но, опять же — кто он? Шайн ответила, что не помнит. Крестьянин тогда спросил, не помнит ли Шайн Золотой Орды. Это имя вызвало у Шайн ассоциацию с чем-то плохим, очень плохим. Но, не забегая вперёд, девушка ответила, что не помнит. Тогда крестьянин попросил прощения, сказав, что ему надо поговорить с женой наедине, взял ту под руку и вышел с ней на улицу. За окном было видно, что оба разговаривают очень напряжённо, жена ещё и активно жестикулировала. Шайн было ясно, что она, судя по всему, довольно важная персона, раз вызвала у этих людей столько переживаний. Они говорили о каком-то узурпаторе. Узурпаторе… Быть может, её королевство захватили? А она сама потеряла память в бою? Непонятно. Меж тем, крестьянин сел на лошадь и ускакал, а его жена вернулась в дом с широчайшей улыбкой на лице, сказав, что муж поехал в город утрясти кое-какие дела с бургомистром. Шайн показалось, что это не совсем так, но вежливость вынудила её промолчать. Чтоб поддержать правило хорошего тона, девушка стала расспрашивать хозяйку о её доме, о том, как идут дела и всё в таком духе. Женщина отвечала охотно, как бы радуясь ощущению непринуждённости, хотя какая-то неловкость всё же присутствовала. Когда же все темы были исчерпаны, Шайн выглянула в окно и заметила, что уже темнеет. — Скоро Ваш муж вернётся, — сказала она, чтоб просто поддержать разговор, — Уже не время для приёма у бургомистра. Это замечания почему-то вызвало замешательство у хозяйки, сказавшей, что её муж и бургомистр старые друзья и муж часто останавливается у него на ночёвку. Шайн не решилась спросить, почему бургомистр в таком случае не поможет друзьям монеткой. Когда же наступила ночь, хозяйка предложила Шайн лечь спать в их с мужем кровати. Шайн сперва отказывалась, говоря, что простой соломенной настилки в сарае для неё будет более чем достаточно, но женщина так настаивала, что той пришлось согласиться. Кровать была, к слову, не совсем удобной, маисовый тюфяк мял все бока, но Шайн заснула на удивление легко, как будто бы сносить такие удобства для неё было не впервой. Этой ночью ей приснился сон о том, как она спит на таком же тюфяке, только не в доме, а в тюремной камере. Тогда чьи-то грубые руки вырвали её из сна и бросили на солому, вокруг которой собралась толпа каторжан, каждый из которых держал в руке по розге. Из толпы выступила женщина в золотом шлеме и тунике, что уже вспоминалась Шайн раньше. Ухмыльнувшись, она сделала небрежный жест рукой — и с Шайн содрали одежду. — Каждый имеет право бить, покуда розга не сломается, — огласила свой вердикт женщина. — Нет, мама, прошу, нет! — кричала Шайн, задыхаясь от слёз, но Первая, не слыша её, уже растворилась в толпе подступавших к ней мужчин… Шайн проснулась в холодном поту. Первая… Первая кто? Первый Рейх! Это Первый Рейх — её мать! А она — Четвёртая. Но кто же тогда Второй и Третий? Её братья… Но где они? И почему её мать так с ней обращалась? А, может, это был просто сон, а не воспоминание? Встав, Шайн увидела, что хозяин вернулся, как оказалось — ещё ночью. Весь этот день она провела у крестьян — сперва прося, чтобы её отвезли в город, но хозяева настаивали, чтобы Шайн пожила у них хотя бы денёк. Девушке неудобно было отказывать, тем более, она не знала, как отблагодарить добрых людей за гостеприимство, но те сами позволили ей помочь им в сборе урожая. Кося посевы, Шайн не могла не отметить про себя, что орудует косой, как мечом, будто эти движения вошли у неё в привычку — и это вызвало в ней новые воспоминания о занятиях рукопашным боем с её братьями. Как и о том, что она проявляла в этом наибольшую сноровку. В эту ночь ей приснился ещё один сон — который как ни один до этого не повергал её в шок. В этом сне она убивала свою мать. Она кромсала императрицу кинжалом, постоянно повторяя: «Теперь ты видишь, как я люблю тебя, мамочка?» В этот раз Шайн проснулась с криком, долго не в силах прийти в себя. Неужели то, что она видела — правда? Нет, этого не может быть. Хотя что-то подсказывало ей, что именно так всё и обстояло. Даже если это и явное преувеличение правды, она явно совершила что-то плохое и ей следует немедленно покинуть этих крестьян. Или не стоит? Хозяева сперва так испугались её, а затем так просили остаться… Быть может, они воспринимают её как защиту от чего-то плохого? Что, если она их покинет, их накажут за помощь ей? Но она должна узнать правду о себе. Решив, что, проснувшись, выпытает у крестьян всю историю о Четвёртом Рейхе, Шайн легла и вскоре вновь уснула. Проснулась она от того, что кто-то тормошил её плечо чем-то острым. Открыв глаза, Шайн увидела страну, склонившуюся над ней и, узнав её из своих снов, расплылась в улыбке. — Третий Рейх… — сказала она. Ответом ей послужил удар в зубы, от которого искры полетели из глаз. Опешив, Шайн схватилась рукой за рот, пытаясь унять адскую боль, но Третий Рейх свхватил её за волосы, резко и грубо подняв с кровати и приставил меч к её горлу, после чего позвал хозяев. Когда хозяин прибежал трусцой, Третий Рейх приказал принести мешок и тряпку. — Я… — Шайн лихорадочно подбирала слова, которые могли бы заставить брата отпустить её, — Я же твоя сестра, Четвёртый Рейх… Брат съездил ей по лицу рукоятью меча, от чего Шайн чуть не потеряла сознание. После чего, как было сказано, Третий Рейх… Тройка… да, в детстве она называла его Тройка… заткнул ей рот тряпкой и надел на голову мешок. Краем уха Шайн услыхала звон монет и голос Тройки, обращавшегося, судя по всему, к хозяину: «За неудобства». «Неужели, это они меня сдали?» подумала Шайн. С одной стороны ей было обидно, но с другой, вспомнив, как поступила с матерью, она понимала, что то, судя по всему, было не единственное её злодеяние, а значит, не стоит судить крестьян за то, что те захотели немного подзаработать, избавившись от неё. Итак, Шайн скрутили по рукам и ногам, усадили на лошадь и куда-то повезли. Как было сказано, Третий Рейх запретил конвоирам говорить не только с ней, но и друг с другом. Да Шайн и сама помалкивала, пока её лицо горело огнём. Дорога, благо, была недолгой — судя по окружавшим её звукам, они приехали в город. Затем она услышала, как двое мужчин неподалёку перешёптываются, после чего её стащили с коня и куда-то повели, для чего пришлось разрезать пута на её ногах. Вскоре её остановили. Затем Шайн испытала странное чувство, как будто почва на секунду исчезла у неё из-под ног и она летит куда-то вдаль… но это длилось лишь секунду. Когда Шайн вновь почувствовала пол под ногами, её усадили на что-то твёрдое, после чего она почувствовала, как её запястья приковывают. Тот, кто был с ней, если это был Тройка, куда-то ушёл и Шайн осталась одна. Вскоре она расслышала приближение шагов уже, судя по всему, двух людей. Один сказал: «Бля, да ты заебал — я тебе, блядь, зачем для этого? Кто это, блядь?» Голос Тройки ответил: «Завали ебало и смотри в оба». Затем с головы Шайн слетел мешок. Первым делом она выплюнула тряпку, затем попыталась открыть глаза, тут же защурив их, отвыкнув от яркого света. И тут её ухо резанул крик: — ЧТО ЗА НАХУЙ? И — снова удар, в этот раз по уху. Шайн упала бы, если бы не была прикована. На её глазах выступили слёзы, не столько от боли, сколько от обиды, от неосознания — за что они так с ней? Но додумать ей не дал ещё один удар ногой по рёбрам. — Хватит, — прозвучал голос Тройки, — Она ещё должна поговорить. — О чём с ней говорить? Что… Как… Я ничего не понимаю… — Двойка был и вправду шокирован. Интересно, почему… — Если не понимаешь, то ты ещё больший идиот, чем я думал. Разве ты не понимаешь, что это не она? — В смысле? — На коромысле! Окстись! Будь это она, она б уже вырвала тебе кадык. Четвёртая исчезла, она не могла и не может вернуться. — Но… кто же тогда это? — Вот это нам и предстоит выяснить, — и Тройка посмотрел прямо на Шайн. Наступило молчание, которое Шайн не решалась нарушить. Нарушил его Двойка. — Ты сказал, она ничего не помнит? — спросил он. — Крестьянин так сказал, но она назвала меня по имени. Двойка склонился над Шайн. — Ты знаешь, кто я? — спросил он. Шайн решила ответить учтиво: — Второй Рейх. Бац! Удар по другому уху. От следующего удара Тройка удержал руку брата. — Ах ты блядь! — кричал Двойка, — Ты как здесь оказалась, хуесосина?! Мы тебя ёбнули, ёбнули окончательно — как ты, блядь, опять появилась? — Успокойся, дебил! — Тройка встряхнул брата за шиворот, — То, что она знает, кто ты ещё не означает, что это она. — А кто она тогда? Кто? — Пусть сама и расскажет, — Тройка вновь взглянул на Шайн, — Говори, кто ты, или что на самом деле? Это в твоих интересах. Будешь молчать — с тобой будет говорить он, — Тройка указал пальцем на набычившегося, словно слетевшего с цепи, Двойку. Шайн не сразу смогла собраться с мыслями. Новый удар пробудил в ней новые воспоминания — на этот раз о матери, ударившей её, когда она возмутилась… по поводу того, что Тройке дали территорию, а ей нет… — Я жду, — голос Третьего Рейха не допускал возражений. — Я… я не знаю, — честно ответила она, — Я только позавчера проснулась в поле, ничего не помня… — Пиздёж! — взревел Двойка. — Заткнись! — ответил Тройка и вновь обратился к Шайн, — А отдельные воспоминания, или их обрывки у тебя есть? Шайн не знала, как лучше ответить. В конце-концов она решила, что ложь может создать ещё больше проблем, поэтому решилась сказать правду: — Да. Я… я помню некоторые вещи… они как будто долетают издалека… — Что именно? — Нашу мать… Вас обоих… — Ещё? — Ну… — о сцене убийства матери Шайн решила умолчать, — Помню дворец… Мы сейчас во дворце? — Нет, — ответил Тройка, — Я перенёс тебя в Верхний Мир, где нет никого, кто бы увидел тебя, кроме нас. Крестьяне будут держать язык за зубами — и им не надо объяснять, что будет в противном случае… Это всё, что ты помнишь? — Да. Честное слово. Тройка замолчал, будучи явно в серьёзных раздумьях. Повернувшись к брату он спросил: — А что ты об этом думаешь? — Сказать, что я думаю? Я думаю, что Япония создала дубликат этой говноедки, чтоб использовать против нас, да только он сбежал, не будучи достаточно развит, вот и помнит всё частично. — Дубликат? Ты серьёзно? — А что, забыл, как она рассказывала о возможности создания дубликата человека из его волоса? Это она не просто так — намекала наверняка. Никогда не доверял я этим четырёхглазым книгоедам. — Хм… — Тройка не знал что и думать, — Я думаю, Японии стоит поговорить с ней. — Ещё чего! Она станет всё отрицать! — Если она к этому и правда причастна, мы сможем об этом узнать. А она, — Тройка глянул на Шайн, — пусть пока посидит здесь. Тут её никто не найдёт. — Я за то, чтоб, от проблем подальше, прирезать её прямо здесь. — А вдруг скоро появится новая, или ещё больше? — Тогда я выбью из неё правду вместе с её зубами! — Ещё немного её попизди и она признается, что её боги воскресили, но из этого нихуя не следует, что так оно и есть. Двойка замолчал. Тройка взял его за руку и увёл, даже не обернувшись в сторону сестры. Шайн осталась сидеть одна в камере. Всё, что ей оставалось — лечь, надеясь, что во сне к ней вернутся новые воспоминания. И они вернулись. Теперь — в гораздо большем количестве и гораздо важнее. Шайн вспомнила чувство, когда неведомая сила разрывала её на части, миллиметр за миллиметром, в то время, как её братья и… Япония стояли и смотрели. Это они… они сделали это с ней. Почему? Потому что она была жестоким и безжалостным тираном… Проснувшись, Шайн в отчаянии закрыла лицо руками. Если всё и вправду так, они точно убьют её, когда поймут, что она и вправду та, за кого себя выдаёт. Но что же с ней тогда произошло? Если они хотели её убить почему она не умерла? И почему так плохо всё помнит? *** В камере она просидела достаточно долго, чтобы вспомнить достаточно много. Главным образом, о своём детстве, о приходе к власти и о последующих годах… Да, теперь она понимала причины восстания против неё. Очень хорошо. Но вот… что было после её расщепления? Если она знала это раньше, то вспомнит наверняка. Главное лишь, чтоб для этого не пришлось сильно ударяться головой, как тогда… как… Стоп, что? Да, да, всё верно — она уже переживала подобное, после того, как оказалась в… другом мире. Что? И удар вернул ей воспоминания о… обо всём. Обо всём! Она вспомнила обо всём! В общих чертах, конечно. Если принимать во внимание хронологию самых важных событий, без лишних подробностей. Бля, вы читали прошлый фанфик, вы поняли, что я имею в виду! Всё до расщепления. Сам факт того, что побывала в другом мире она помнила, но из деталей — ничегошеньки ровным счётом. Если это и вправду так, то братьям следует обязательно об этом сказать — авось из любопытства оставят её в живых. Через какое-то время она почувствовала приступ голода. Острый. Как меч, которым она… ох, да хватит уже этих рефлексий! Есть хотелось страшно. А никто и не думал возвращаться. Вернулось только желание пить. Шайн лежала, пытаясь приглушить неприятные спазмы, но безуспешно. Вдруг спасительным грохотом раздались шаги в коридоре. Дверь открылась и внутрь вошли братья Шайн с Японией. Та, войдя в камеру, села на колени возле лежащей Шайн, пристально вглядываясь в её лицо, при этом щуря ещё больше свои и без того косые глаза. — Воды… — пробормотала Шайн, — Прошу… — Дайте ей попить, — велела Япония. Двойка нехотя снял с пояса флягу, протянув её Шайн. Та жадно впилась в горлышко, делая глоток за глотком, словно впервые в жизни, когда всё кажется сладостным и милым сердцу. Япония меж тем сказала: — И, я думаю, поесть ей тоже не помешало бы, ведь так? Шайн, не отрываясь от горлышка, кивнула. Тройка велел брату принести что-нибудь из кухни в Нижнем мире, чем привёл того в ярость. — С какой стати ты мне приказываешь? — С такой, что мне хочется сплавить тебя, дабы ты всё не портил своей эмоциональностью. У нас впереди серьёзная работа. Двойка хотел возразить, но Япония жестом подтвердила, что он здесь больше не нужен и тот, яростно сверкнув глазами, вышел. — Итак, — начала Япония, обращаясь к Шайн, — Сколо ты получишь подклепление олганизму, а пока ласскажи мне всё, что помнишь. Велнее, не вспомнила ли ты ещё чего-либо, в довесок к тому, что лассказала Тлетьему ланьше. И вновь — лгать не было смысла. — Я вспомнила всё, — честно ответила Шайн, — Вплоть до того, как вы попытались уничтожить меня… — Шайн сделала паузу — лицо Японии не выражало эмоций, — Вот только я не погибла. Я попала… в другой мир. Третий Рейх прыснул. — Это правда! — воскликнула Шайн, — Я… я очнулась так же, как несколько дней назад — без памяти. Только тогда я очень долго не могла ничего вспомнить… И там… — Шайн сделала усилие, пытаясь вспомнить хоть что-то, — Там тоже были страны… как мы, только другие. Один был похож на Тройку… И Япония там тоже была… — Хватит заливать! — не выдержал Тройка. Япония же оставалась серьёзной. — Длугой мил, значит… — пространно произнесла она, затем опустила взгляд на одежду Шайн, — Откуда у тебя эта одежда? — внезапно спросила учёная. Шайн опешила. — Мне… мне это дали крестьяне, у которых я жила. Ту мою одежду, в которой они меня нашли, хозяйка взяла постирать, а потом меня забрали и я не успела… — Одежду надо велнуть, — это относилось уже к Тройке, который теперь и сам не понял. — Что? Зачем? — Понадобится. Чтобы узнать, говолит ли она плавду. — Одежда в этом поможет? — Поможет. — Как? — Это не важно. Я сделаю своё дело. А ты делай своё. Плямо сейчас, не откладывая ни на секунду, отплавляйся лично к тем клестьянам и достань те одежды, в котолых они её нашли — именно те и никакие длугие, тебе ясно? — Ясно, — ответил Тройка, хотя понятно было, что ничего ему не ясно. Между тем вернулся Второй, держа в руке кусок хлеба с сыром. — Это всё? — ехидно спросил он, глядя на Тройку, — Может, ещё сигару? Или чашечку кофе в горячую ванну? — Было бы недурственно. Кофе я люблю со сливками, а ванну разогрей до средней температуры к моему приходу, — ответил Третий и, щёлкнув пальцами, испарился. Двойка швырнул еду прямо в лицо Шайн, отчего всё упало на пол, но пленница, не обращая внимания, накинулась на хлеб и стала яростно его поедать. Япония, меж тем, говорила с Двойкой. — Её нельзя выпускать отсюда. Желательно охланять — денно и нощно. — Кем? Солдатам её нельзя показывать. — Значит, ласскажем о ней сподлучным. Нам всё лавно понадобится их совет, когда будем лишать, что с ней делать. — Ты хочешь сказать, мы не убьём её? — Спелва следует выяснить, действительно ли она побывала в длугом миле. Я смогу это сделать… с большой долей велоятности. Пойми, её нельзя оставлять одну. Она уже вспомнила нашу попытку убить её, не думай, что она не попытается отомстить. — Я закую её так крепко, как ещё не заковывали ни одно живое существо, — сказал Двойка и по его голосу стало ясно, что он сделает это с превеликим удовольствием. — Сделай это плямо сейчас, — настояла Япония. Двойка притащил огромное количество самых разных цепей и принялся окутывать ими Шайн. Закончил лишь тогда, когда пленница повернуться не могла, чтоб путы больно не врезались ей в бок, а дышала с огромным трудом. В таком виде брат подвесил её к потолку. — Теперь не сбежишь, — довольно произнёс он, напоследок ещё раз ударив Шайн — в челюсть. Та даже пикнуть не смогла — так крепко был зажат её рот. Триархи ушли, оставив свою пленницу висеть в полном одиночестве. Так она и висела дальше, не в силах пошевелить хотя бы одним своим членом. Всё, что оставалось — вспоминать, что же было в другом мире. Однако давалось это с трудом гораздо большим, чем вспоминать подробности ранней жизни, до первого путешествия. Вместе с памятью в девушке неумолимо крепла злоба. Неизвестно, сколько дней она так провисела. Три раза к ней приходил Третий, молча вынимал кляп изо рта, кормил куском чёрствого хлеба со стаканом воды и уходил, не говоря ни слова сам и не позволяя ей ни слова сказать. Однажды вместе с ним пришло двое людей — именно людей, одежда, однако, выдавала в них особ, явно приближённых к триархам. Люди ничего ей не сказали — лишь посмотрели на неё полными ужаса и крайнего удивления глазами. Меж тем, растолкав их, внутрь вошёл Двойка. — Да ладно вам, ребята! — воскликнул он, подходя к Шайн, — Не отказывайте себе в удовольствии развлечься. — с этими словами он вынул кляп изо рта пленницы, — Эй, Третий, — сказал он, — Помнишь, как в детстве она выбила тебе все молочные зубы? — и Двойка ударил Шайн по зубам кольчужной перчаткой. Та смогла лишь взвыть, надеясь, что все зубы останутся на месте. — Да, — спокойно кивнул Третий, — И, насколько я помню, сделала она это не без твоей помощи. — Вот я же и отомщу за тебя — будь спокоен, — и Двойка вновь попробовал ударить Шайн, но та изловчилась ухватить его руку зубами, прокусив перчатку насквозь. — Ого! — Двойка явно не ожидал такого, — Возьму-ка я чего потяжелее… — Перестань, — так же холодно возразил Тройка, — Япония сказала, её нельзя трогать, пока она не закончит все исследования. — Плевать — я всю жизнь ждал этого момента… — Ещё подождёшь, не постареешь. Как только Япония скажет, что она нам не нужна… — Я кину её на съедение львам! — Как тебе будет угодно. Но до тех пор она будет висеть здесь в целости. Двойка недовольно отошёл, но тут же резко развернулся и ещё раз врезал Шайн, выбив у неё передний зуб. — В последний раз, — оправданно развёл он руками. Но Шайн этот удар оказался полезен — так она вспомнила кое-что важное… в данной ситуации. Взглянув на своих тюремщиков, она сказала: — Я требую суда над собой поединком. Те не сразу поняли. — Что? — спросил Двойка. — Согласно законам нашей страны, установленным ещё нашей матерью, как лицо августейшего происхождения, я имею право биться насмерть за жизнь и свободу. Победа должна принести мне освобождение. Я имею право требовать это! Тройка покачал головой и увёл людей из комнаты. Двойка ухмыльнулся, сказав: — Вот и дерись… в своих снах, — после чего тоже ушёл.