По ту сторону солнца

Говоря откровенно, он ей завидовал. Нагло и слепо верил, в картинку идеальной жизни, что каждый раз, словно призрак следовала за ней… От осознания, что такой судьбы у него никогда не было и не будет. Главная наследница клана, первенец. Смышлёная и умная не по годам, со спокойным характером и умением себя вести уже сейчас. Он не видел ничего странного, в том, что шестилетняя девочка, без труда могла провести чайную церемонию по всем правилам этикета и так, что те дотошные старухи, лаявшие и горланившие на него каждую секунду, будут благосклонно кивать и молчать от и до всего процесса. Потом он поймёт каким взглядом они всегда на неё смотрели. Поймёт и будто вживую почувствует, как в спину вонзаются острые колья. Он давился возмущением, когда крохотные тонкие ручки, словно веточки, без единой дрожи удерживали не маленькую, по сравнению с ней, скрипку. Как она ловко и мелодично созидала данную, занятием ранее, мелодию, при том, что он с усилием помнил только начало. Он хотел вырвать себе все волосы, так яростно и слепо, потому что не думал тогда, как ночи напролёт, лишая себя сна и отдыха, уже в таком возрасте, Кохэку упрямо, из раза в раз обрывала струны инструмента, пока не понимала, что лучше уже некуда. Сам всматривался в подушечки пальцев и примечал мозолистые отметины. С другими детьми переговаривал о одинаковой травме, о том как надоел им кото, и не замечал, что у неё, младшей из всех детей, указательные, средние и большие пальцы все в бинтах с красными пятнами. Подобные примеры прогоняются в памяти уже без взрывной ярости и клокочущей злости. Он, Масуми, не мог сказать, что жил в сказочных гущах. Дьявольских чертогах? Возможно. Во всяком случае его собственная жизнь казалась худшим адом. Свою роль сыграла детская обида и глупость, выставившая его главным страдальцем всего гребенного мира. Ситуацию не спасал и взрывной нрав. Помниться, за лишнее острое словцо и протестующее поведение, его могли избивать деревянными швабрами и морить голодом. Правда, это никогда не срабатывало. Он начинал все с самого начала. До него в принципе не было никому дела. И с какого бы перепугу? Он одиннадцатый в семье. Плюс, его мать была обычной проституткой. Своим существованием Масуми, можно сказать, наглядно символизировал термин «бастард». Лет до двенадцати ему позволяли жить главном доме, хотя ту комнатушку с трудом даже для хранения метёлок выделят. Горничные в его быте присутствовали номинально. Их максимум — дать похлёбку с гнилой и черствой буханкой, да поколотить в угоду собственной прихоти и злобы на высших членов семьи. Так называемого «отца» встречал раз или два. Лицо в памяти давно стерлось за ненадобностью. И проживая так, день за днём, в круговороте бессмысленных подготовок к становлению частью семьи и попыток добыть хоть немного свежей и вкусной еды, моей «отрадой», каким-то знаменем и концентратом всей ненависти и вражды ко всем этим благородным ублюдкам — стала Кохэку Курода. Я всегда видел её в толстых слоях кимоно, что на её жилистом тельце смотрелось несуразно и абсурдно, с излишне ровной осанкой, горделивой поступью… Я всячески пытался получать от неё хоть какую-то реакцию. Хотел увидеть в этом льдинистом изваянии, что окружающие по ошибке звали лицом, гнев, досаду, обиду, растерянность, слёзы… Всегда получал лишь голое ничего. Скупой мимолетный взгляд, что мог довести до белой горячки своей незаинтересованность. Тогда, я читал в нем самодовольство и высокомерие, что в купе с поднятым подбородком смотрелся бы гармонично и правильно. Да, правильно. Я создал сам себе человека для ненависти. Человека, которому все науки давались с поразительной быстротой и легкостью, человека которого все признавали и уважали, человека что только из-за своего рождения получал любовь окружающих, с высокопарными повадками и скучающим лицом, только потому, что тот считает себя выше и лучше других. И будто оглушенный сотнями динамитов я в один момент понял, что ни один из этих пунктов никогда не существовал. Было до безумия странно узнавать новые горизонты этой, казалось бы застывшей на века дымки. Как за серой вуалью ограждающий весь мир от настоящего человека, именно мир, а не его самого, цвела хиганбаной нарастающая злоба и ненависть. Время погодя, я наконец-то уловил, почему эти, в моральном плане отвратительные эмоции, так… правильно и к месту что-ли? Смотрелись именно в её глазах. Бывали моменты, очень редкие и нечастые, когда Кохэку отвлекалась при нас. Тот же поиск раритетных билетов или плёнок, в стареньких лавках с пожилыми владельцами и и таким же товаром. В такие мгновения она полностью погружалась в себя. И обычно, люди до конца уходившие в свои любимые увеличения и хобби, становились как открытая книга — разгоряченными, волнительными, возбужденными и всегда с горящими, искрившимися во все стороны, глазами. По началу я это и наблюдал. Естественно в более сдержанной форме, но легкие изменения в мимике замечал. Да и взгляд был обычный, блестящий и дрожащий. Блять, и честно, лучше бы я так и продолжал думать. Потому что, став длительнее положенного всматриваться, я ощутимо поежился. Дрожь сковала все тело. По загривку холодным и скользким языком прошёлся мороз. В голове все содрогается и как высоченная, выстраиваемая годами пирамида к чертям рушится. И это нихрена не так, когда видишь что-то завораживающее или ошеломительное. Это когда тебе нахрен забыть хочется все то, что ты увидел. Вычеркнуть из памяти. Растворить и выжечь кислотой. Я не смог. Так как такой опустошённый и мёртвый взгляд я видел до этого лишь однажды. Перед похоронами, когда маму унесли врачи на носилках. Точь в точь. Но только тогда это был труп. Закоченелый, холодный, с уже одеревеневшими конечностями и синюшней кожей гнилец. Здесь же — абсолютно опустошённый, отречённый от всего в этом мире взгляд. Такой расплывчатый и необъятный, что даже белков не видно. И наверное, именно тогда мне впервые стало по настоящему страшно. До такой степени, что при одном только воспоминании руки начинают дрожать. Но это всё полный бред. Когда этот ебасос уже выползет из этой конуры? Я задолбался здесь штаны просиживать! От всех этих ядерных вывесок у меня скоро глаза выжжет. И если этот Маса-как там его… решил залечь на дно здесь, то выбрал не лучшее место. Мозгов у него явно не водиться, раз думает, что чем хуже и ниже забегаловки, то и найти его не получиться. Хотя признаться, желание собственными руками переломать ему все кости было и так не маленьким. Чудо, что продержался эти дни. И не понимаю к чему было прибегать к помощи этого… По его роже сразу видно — скользкий гад. Чересчур мнительный. Но то как он разговаривал… В который раз поражаюсь её выдержке. Будь там я — голову бы ему уже открутил, с языком на пару. Будто специально высовывает, чтобы побесить. Эх… Уверен он получает запредельное удовольствие когда удастся вывести человека из себя. На губах вырисовывается язвительный оскал. Было чертовски приятно видеть как у него округлились глаза, когда Кохэку… А впрочем, я увлёкся. Чуть не прогадал нашего милого кролика. Она бы не одобрила прощёлкай я его.

***

Состояние полной эйфории, прострации и бессознательности никогда не приводили человека ни к чему хорошему, но он всегда упорно и самозабвенно нырял в пучину экстаза и слепого блаженства. Многие, вкусив запретную пилюлю один раз — больше не могли остановиться. Эмоции слишком яркие и красочные, ощущения что ты паришь, что ты всесилен и всеобъятен настолько велико, что ради получения новой дозировки люди готовы пойти на любые поступки — самые ничтожные и жалкие. Не получи они этого и начинается ломка. Затяжная, томительная, нарастающая в своём нетерпении и безысходности от собственных желаний. Это словно быть одержимым настолько, чтобы кости выворачивать наизнанку, сдирать кожу на руках и шее, расчесывать места уколов до крови и плоти. Да и все последствия нельзя перечислить — настолько их было много. — Качество, а в следствии и популярность наркотика в нашем мире измеряется следующим: Четкий и звучный баритон звучал по всему цеху. Пусть здание и было заброшено, но как таковых следов, времени и мародерства, не присутствовало. Просто старый завод, с удивительно приятным содержимым. — Продолжительностью. Чем дольше и красочнее держится эффект, тем сильнее вызывает привыкание. На небольшом деревянном столе у стопки связанной арматуры мигали электронные часы с таймером. Указательный палец коснулся единственной кнопки. Характерный звук и замирание цифр на экране, подтвердили о завершении счета времени. — Семь часов и тридцать одна минута. На циферблате наручных часов стрелка указывала на то же время, что на экране за спиной. Фигура в темном классическом костюме взяла предусмотрительно заготовленную биту. — Затем следует отметить иммерсивность — полную погружённость и не восприятие окружающего мира. Крученным и хлестким ударом дерево прилетело прямо по голове в сетчатом мешке. По помещению разнесся звук сильного удара. Шея резко ушла в сторону, но реакции не последовало. Привязанный к стулу человек никак не отреагировал. Подойдя к испытуемому вплотную и быстро избавившись от лишнего слоя ткани на черепе, говорящий поднёс к глазу специальный медицинский фонарик. Суженные зрачки даже при наличии струи света остались в неизменном положении. — Чувствительность и рефлекторная реакция минимальны, это свидетельствует о продолжительности действия препарата в крови. Бессознательная туша была оставлена и теперь парень в белой маске остановился прямо перед камерой. Кадр был полностью заполнен им. — Сейчас мы продемонстрировали вам продукт совершенно нового уровня. — человек говорил неспешно и грамотно, вовремя делая паузы и к месту жестикулируя. — И теперь, наглядно показав весь спектр его возможностей считаем нужным дополнить. — угольные волосы аккуратно уложены гелем и блестели в лучах солнца под стать глянцевым лакированным туфлям. — Основным составляющему вещества стал «Карфентанил» — самый мощный опиоид в мире. Он в 5000 раз мощнее героина и в 10000 раз морфина. До этого его могли использовать только на крупных животных. Сейчас, благодаря новой методике разработки наших партнеров, его вполне возможно принимать и людям. — Медицине пока не известен этот препарат и нахождение его в организме человека — невозможно. — Кодовым названием является «Dragonflys». В завершении своей речи юноша склонился в легком поклоне с правой рукой у груди. — Благодарю за уделённое внимание. На последней секунде видеозаписи чёрные пальцы левой руки, что находились у лопаток, в нетерпении защёлкали.

***

— Как думаешь, у него ещё долго отходняк будет? — фраза бесхитростная, но Тадаши от внутреннего нетерпения и злости постепенно закипал. Это было заметно по насквозь фальшивой и напускной улыбки, что с каждым разом, как в его поле зрения попадало полу-дохлое туловище Масатаки, она покрывалась трещинками, а глаза начинали недобро сверкать. — В душе не ебу. — кратко и лаконично. Собственно, Масуми и не обращал на него внимания, за время доставки и наблюдения насмотрелся. Спасибо, достаточно. Пусть радуется, будь у него полная свобода действий и Киемидзу уже бы плавал пузом кверху в ближайшем водостоке. — Ээ~, а где Кохэку?.. — сонно лепетание — вот что действительно заставило находящих здесь парней удивиться. Заспанного вида мальчик с вороньим гнездом на голове медленно вертел головой из стороны в сторону в попытке найти выше названную. — Ты всё это время спал?! — от такой синхронности они раздраженно переглянулись, но вновь продолжили наседать на сидящего и укутанного в плед парня. Тот будто и не замечал их озлобленные рожи перед своим собственным лицом. Просто прикрыл рукавом рот и заразительно зевнул. — Когда я уже перестану удивляться его дибильной привычке засыпать где только можно?! — Не ты один. Обречённость в воздухе можно было измерять в децибелах. — Так где Кохэку?.. — Иори продолжил высматривать в высоких железных стенах девушку будто та могла с минуты на минуту появиться из воздуха. — Я хочу к ней, вы слишком громкие. — недовольно бурчание также отображалось в хмуром выражении лица. Время погодя, Ватанабэ смог заметить присутствие чего-то лишнего в их компании: — А это кто? — под широкими рукавами показался силуэт указательного пальца направленного в сторону инородного янки. — Ты совсем уже… — Хоть иногда слушай, что тебе говорят. На выручку двум, уже изрядно потрепавшим свои нервы, парням пришёл Акира: — Это тот мусор, что хотел зарезать Кохэку-сама. От его голоса температура в помещении заметно похолодела. За этой словесной перепалкой они совсем позабыли об изначальной причине сбора. Четыре пары глаз с ненавистью и накалённой добела яростью смотрели на распластавшееся тело. У каждого в мыслях успел созреть не один план расправы. Жёсткой, красочной, но они были убеждены, что справедливой. — И сейчас мы ждём когда он очнётся. — голос замогильный и трепещущий. В повисшем настроении, устоявшемся и гнетущем, стало непонятным поведения Иори. Тот резво вскочил на ноги, наплевательски отбрасывая любимый плед, и стремительным рывком бросился к Киемасе, как гепард на добычу. Остальное произошло за считанные секунды. Стоящие позади подростки даже понять ничего не успели, как Ватанабэ резко вонзает острую иглу шприца куда-то в районе плеча. Белёсая жидкость с опасной быстротой исчезает под кожей, попадая в дрожащую вену. — Какого черта ты творишь? — срывается сквозь плотно стиснутая челюсть. Бросаться обвинениями и оскорблениями не было смысла. Спонтанные действия пусть и выбили из колеи на какое-то мгновение, но срываться с места и причитать никто не стал. Единственной реакцией стало недовольство. — Адреналин. — скупо и бесхитростно. Былая прострация и растерянность улетучились, а на их место пришли решительность и хмурость. Присутствующие понимали — наблюдать серьезное поведение у Ватанабэ Иори — это всё равно, что попасть на полигон с мощнейшими минами. В таком состоянии, он пусть и казался оплотом уравновешенности и хладнокровия, в действительности, становился гранатой без чеки — одно дуновение ветра и нагрянет взрывная волна такой мощи и силы, что чудо если хотя бы прах останется. Ситуацию накаляла и опасно блестевшая в его пальцах игла. Вообще, у парня, в любое время дня и ночи, был припасён целый набор из шприцов с чистым, концентрированным адреналином. Необходимость нахождения организма в максимальной трудоспособности и готовности, Иори выбирал всегда на своё усмотрение. Бывали случаи, когда даже в казалось бы экстренный момент он мог спокойно проигнорировать наличие у себя такого действенного энергетика и действовать в своём нынешнем состоянии. Юноша сверху вниз смотрел на Киемасу. Даже не шевелился, казалось и не дышал, а тупо уставившись в бессознательное тело. И будь это просто спящий человек, он бы давно очнулся с ошалевшим видом и перепуганным непонятно отчего взглядом. Потому как глаза Ватанабэ в тот момент больше походили на расплавленные камни аметиста. Они потусторонним лиловым холодом светили и сейчас больше напоминали змеиный взгляд — таким хищник смотрит на мелкого грызуна перед тем как выплеснуть тому под шкуру удушающий яд. — А вы не скучаете. — Кохэку стояла у центрального входа и с легким прищуром осматривала присутствующих. По некоторым локонам продолжали стекать капли воды, но главное это, что она наконец избавилась от чёрного оттенка на волосах. Через шею перекинуто потемневшее от краски полотенце, бывшее раньше белоснежным и чистым. — Использовать катехоламин для искусственного возбуждения нервной системы в такой ситуации — не лучшее решение. — неодобрение в голосе говорило о том, что за ситуацией они наблюдали от и до. По отработанной годами привычке, средний палец правой руки скоро поправил чуть сползшие очки. Стёкла опасно блеснули, а взгляд хищно заострился. — Но не так страшно если это сократит количество бесполезного времени, что мы могли бы потратить в ожидании. — У вас всё готово? — девушка, скорее для подстраховки, проверяет фиксацию закатанного рукава пиджака. — Уже давно. — Никаких осечек? — Это не такое сложное дело, чтобы оплошать. Курода наконец переводит глаза на отвечавшего Масуми. И смотрит долго, пристально, будто проверяя. — Согласна, работа не самая трудная…— следует небольшой кивок —…но в данной, конкретной ситуации, выбивающейся из всех происшествий случавшихся ранее, необходимо проявить максимальную дотошность. — Сейчас, вам всем следует смотреть внимательно. Да, пусть ничего сверхъестественного и невыполнимого они не делали и сам план не сказать, что был непосильно мудреным и хитростным, но подноготной всего происходящего стало нечто новое и внештатное. В этот момент каждый из них становился перед определённым выбором. Слепо и необдуманно, повинуясь личным желаниям и эмоциям пойти и свершить самосуд. Либо постараться извлечь даже из такого положения выгоду. Кто бы на её месте не просто бы выждал со спокойствием и штилем в мыслях, не просто бы дождался нужного мгновения и зарезал человека покушавшегося на твою жизнь, и точно не просто бы упустил открывшуюся возможность. Даже сейчас она умиротворенно стоит с расправленными позвонками и даже внимания на Киемасу не обратила. Хотя тот же спокойный и сдержанный Нода, раз-раз да ледяным взглядом стрелы выпустит. Простила ли она его? Определённо нет. И здесь было что-то похуже и глубже злобы. Оно ютилось как нечто естественное и необходимое где-то под рёбрами. Кольцами мерно и постепенно обвивало, укрывало и словно обволакивало, а заканчивалось в ранее шеи удобно устроив голову на сердце. Все присутствующие не сговариваясь расселись своеобразным полукругом у начавшего постепенно дергаться, Киемидзу. До ушей начинало доносится сбивчивое сопение и бормотание под нос. — Какого… хрена?.. — голос хриплый, осипший, а взгляд расфокусированный и замутнённый. Поистине, в таком виде: весь помятый, с грязной, местами рваной одеждой, причёска давно утратила форму и теперь сальными соплями свисала во сторонам. Красоты не добавляла засохшая пена вокруг рта, синие обветренные губы лепетавшие какой-то тихий бред, и осунувшееся исхудалое лицо. На заводе стояла тишина. Никто и слова не проронил за все то время что Киемаса приходил в себя и осознавал своё положение. — Что за ёбанное дерьмо?! — срывалось рвано и громогласно. Собственный голос эхом разносился по заброшенным и гнетущим станам цеха. — Что, блять, здесь происходит?! — от собственного голоса у янки неожиданно отозвалась болью голова. Спустя пару секунд он понял, что так влажная струя у виска — это кровь. Глаза постепенно избавились от слепой пелены и теперь окружающее пространство начинало обретать конкретные очертания и детали. — Эй, уебаны конченые, что здесь, мать вашу, происходит?! — парень стремительно закипал, а белки его глаз от напряжения и ярости наделись кровью. — Разве так приветствуют старых знакомых? — новый возникший голос быстро врезался в уши. От неожиданности он даже не почувствовал проскользнувшей насмешки. — Чё за… — последним добивающем стало пришедшее осознание. Перед Масатакой сидел ублюдок Кода. Сволочь, что сдала его командиру. Тварь из-за которой его прилюдно унизили и опустили. И живучая мразь которую не получилось прирезать. — Так это ты… — закончить обвинения ему не дали, проигнорировав словно какое-то ничтожество. — Ага. — от простоты его тона, Киемасе хотелось животным взреветь. — Видишь ли, — тот в одно движение поднялся на ноги и медленно пошёл в сторону зазнавшегося маргинала — Я не прощаю тех, кто хотел убить меня. Руки в карманах, спина расправлена, а голосе нет и капли злости, будто он и не возможной смерти говорил. И от этого становилось ещё хуже. Зубы ощутимо трещали и царапали эмаль до боли. Он остановился в парах сантиметров от его лица так, что носки туфель чуть ли не у самого носа были. От тремора во всем теле конечности ещё плохо чувствовались, но шевелить шеей Масатака мог. Он с завидной растяжкой искривился такую чтобы ни в коем случае не терять из поля зрения командира нулевого отряда. Почему-то это казалось очень важным и стоит только моргнуть как произойдёт что-то пиздец хуевое прежде всего для него. Курода молчал. Смотрел на Киемасу сверху вниз, даже не нагнув головы, просто смотрел. С лица пропала прежняя, напускная несерьезность и игривость. Сил на эмоций больше не было. И потому, буквально на пару мгновений, Ямадзаки показывается. И эта его искренность заставляет распластавшегося на земле парня, что упрямо и грозно смотрел на него, содрогнуться. Абсолютно отсутствующие выражение лица было не единственной пугающей вещью. Главным фактором стали глаза. А именно, взгляд. Пустой и без малейшего намёка на человечность. Отчуждённый и обезличенный настолько, что дрожь все тело прошибает. Точно мертвая рыба. Но когда Киёмаса произнёс эту фразу в мыслях, где-то в глубине сознания, то глаза заметили следующее: Кода, до этого смотрящий бесформенно, абстрактно и будто сквозь парня, теперь стал направленным. Он смотрел прямо в глаза и теперь его губы медленно, по-ужасному фальшиво растянулись в улыбке. И мужчина был уверен. Холодный и липкий кошмар сковавший его не мог заблуждаться. Так выглядит человек, что способен убить.