По ту сторону солнца

Было ли мое решение, принять приглашение от Юго-сана, рисковым и опасным? Безусловно. Но это и являлось единственно доступным мне выходом. У меня пока нет ни возможностей, ни сил, чтобы полностью окольцевать и нацепить удавку на нужного мне человека, по щелчку пальцев. И я понимаю это. Ясно и отчётливо настолько, что от собственных амбиций и расписанного плана бушующего, становится до невозможного душно и отвратительно мерзко. Это сродни тому, когда идёшь по песчаному берегу с морем по колено. Перед твоими глазами простираются необъятные дали и просторы, да такие, что вот, казалось бы, протяни руку и оно будет твоим. Нет. Ты уже чувствуешь себя хозяином и единоличным владельцем всего того, что на глаза попадается. Абсолютно пьянящее чувство, что кружит голову и застилает разум похлеще любой сигареты. И как ударом о бетон с высоты птичьего полёта, отрезвляет и прошибает осознание дальности и эфемерности всего этого. Ты кажешься себе как никогда далеким от всех своих возможностей. А соленые волны под каждым шагом, словно тонная гиря утягивают назад с такой силой, что начинает казаться как зыбкий песок под пальцами заглатывает тебя в свои пучины. Все это железными кандалами удерживает тебя, в тот момент когда до раздирающихся в мясо сухожилий ты вырываешься и прогрызаешь себе путь к распластывавшейся перед тобой дороге. Такой манящей и сладостной. И единственное что остаётся — сглатывать, подавлять это злобно рокочущее и скалящее чувство, с каждым разом стрекочущее и набатом о голову бьющее. Всё сильнее и сильнее, что просто невыносимо временами становится. Было вопросом времени, когда ко мне потянут свои дряхлые и обветшавшие ручонки главные ветераны подпольного мира. «Опиум» быстро взлетел и теперь считается одним из ведущих заведений в Роппонги. Вся молодёжь и сливки района тянуться именно туда. С одной стороны. С другой, это заведение стало отправной точкой сбыта многих поставок популярных наркотических средств. Ещё спустя время и раскрутку мы ожидали когда в определенные круги распространится информация о новом и более выгодном дилере и смогли окольными путями предоставить на рынок свой, абсолютно другой, выгодный нам, продукт. Подобные, справедливо наглые, махинации не могли быть проигнорируемы. Все вело к моменту когда путём посредника нам было доставлено приглашение от главного воротилы и «прародителя» ночной жизни Роппонги — Юго Ичиянаги. По истине, вручить конверт с письмом из дорогой и качественной бумаги с одним каллиграфически-идеальным предложением — адресом — это прямо заявить о несерьезном и попустительном отношении ко мне и сказать о высокомерии и педантичности его отправителя. Находиться в игре с человеком со схожими чертами и идентичным мышлением — по истине опасная и интригующая затея, но и я буду крайне разочарована если все мои предположения и гипотезы окажутся чрезмерно завышены. Поэтому, перед тем как отправиться к назначенному месту встречи, кое будет являться обычной, я бы даже сказала второсортной, засадой, откуда меня и приволокут к «главному боссу», я по объективным причинам изучила местность. Но сильно долго, на таком крайне посредственном моменте, я не задерживалась. В ушах привычно закручены пару тройку датчиков: отслеживающих мое местоположение; при конкретных махинациях, записывающих звук. Схожие детали в подошве, ремне, спрятанном в обуви ноже. Единственным, абсолютно-новым для меня аксессуаром послужила силиконовая форма на всю грудную клетку и торс. Сделанная под заказ для подобных, крайне щепетильных ситуаций. Туже обычного закреплена и утянута грудь, спустя минуты усиленных боев с этим, по правде, ужасающем приспособлением, все приготовления завершились. Было принято решение, отдать предпочтение более свободной, но мешковатой одежде —светлые узкие бриджи, массивные, подобные армейским, ботинки, плотная чёрная кофта и поверх свободное голубое хаори (жакет прямого кроя без пуговиц). На голове эластичная повязка убирающая постоянно лезшие в лицо волосы. Точно не характерные для меня одежды, следовательно, исключение вероятности, что на улице меня заметят знакомые. В очередной раз сворачивая за поворот, в моих мыслях крутилась назойливой мухой досада. Жужжание фонило и перекрывало хладнокровие и спокойствие разума, дотошными идеями. На подкорке черепа закрадывалось склизкое и мерзкое чувство раздражения, что отдавало судорогой в кончиках пальцев. Ведь другой возможности встретиться с Ичиянаги не представиться. Связей, с даже его подельниками, у меня пока нет. Других выходов на него лично найти нельзя — не наш уровень. И закрадывается назойливая в своей язвительности мысль — а в чем резон иметь одну козырную карту, если у оппонента на руках вся колода? У меня будет только одна возможность грамотно и максимально разыграть имеющееся преимущество. И от того как это будет мной обыграно, решиться — сможем ли мы сразу перешагнуть на абсолютно новый уровень, или нас как второсортных сопляков отбросят на начальный период ставок. Постепенно приближаясь к указанному в приглашении адресу, я начинаю замечать все более явную слежку. Сейчас как раз начинает темнеть, а предоставленный маршрут так и манят своей уединённостью и изворотливостью. «Наблюдай не хочу» — ещё бы эти салаги хоть грамму старания и внимательности проявили. Одни только шаги чего стоят — будто за мной следуют не люди, а мамонты. Я бы ещё посоветовала, попридержать свою жажду крови. Я буквально своей кожей чувствую как за мной наблюдает пара прожорливых глаз. Играйте да не заигрывайтесь… Очень глупо быть слепо уверенным… Остановившись у небольшого закоулка, узкого стыка между зданиями и с напускной внимательностью и интересом рассматривая его, я мысленно стала отсчитывать, время появления моих «сопровождающих». … что человек перед вами простая дичь, а не охотник. За спиной стали раздаваться неторопливые, и я бы даже сказала, расслабленные, шаги. Я с уверенностью заявляю — эти двое абсолютно убеждены в своем превосходстве и теперь не пытаются даже в малейшую конспирацию. Продолжайте проваливаться в забытье, опьянёные собственным величием и вседозволенностью. Всегда забавно наблюдать за людьми ограниченными собственной твердолобостью и узколобостью. Краем глаза улавливаю тень от занесённой надо мной телескопы — не трудно понять по отчетливым границам в лучах уличного фонаря — откидываю голову назад, так чтобы видеть происходящее за спиной. Перед тем как провалиться в беспамятство, из звенящей колоколом боли, расплавленной сталью пронзают две пары лавандовых глаз, что смотрят так по-забавному удивлённо и растерянно… Мне невольно захотелось усмехнуться.

***

Сама идея о том, что нам придётся выслеживать очередного, слишком «зазнавшегося мальца», досаждала. Особого удовольствия это не приносило, разве что, в самом конце, никогда не надоест смотреть в эти тупые и наивные глазёнки, что они таранят в страхе и ужасе. Но вот весь процесс нудного и утомительно наблюдения удовольствия не доставлял. Чего только стоит нытьё Риндо, о том, как ему все осточертело и как ему не терпится пересчитать косточки новому несчастному. Мне же жалко этих полоумных не было. Они, сами того не осознавая, переходили дорогу совсем не тем людям, по собственной тупости лезли в дела, что косвенно касались и нас. Привыкать и налаживать связи каждый раз как кто-то норовил вклиниться в их мир поставок и разного рода заказов — утомительно и чопорно. К тому же, откуда возьмётся и тысячная доля сопереживания, когда каждый раз видишь одну и туже картину: послушный баран слепо идёт по указанному маршруту, его вырубают или крутят, после чего доставляют для вразумительного «разговора» с Юго. Классика. Но по какой-то причине, для сегодняшнего агнца понадобились наши с братом услуги. По душе ли нам эта лишняя забота? Нет. Но так как со стариком мы имеем дела не первый год, то отказаться от редкой «просьбы» было бы неуместно. До Риндо это дошло не сразу, поэтому какое-то время приходилось выслушивать нелестные бурчания в сторону нашего делового партнера. И в целом, все проходило штатно, выслеживать и вырубать кого-то было не в первой. Вполне себе обычный пацан — угловатый, сухощавый, не шибко высокий как для парня. Единственно-странным было его поведение. А скорее его отсутствие. Он послушно шёл в правильном направлении и ни единого разу в нем не проскочило ни капли растерянности и сомнения. Это со стороны больше походило на каждодневную прогулку. Обычно, в таких условиях, все начинали нервно оборачиваться, сверяться с имевшимся адресом и подобная неврастения. Но точно не размашистый уверенный шаг или широко расправленные плечи. Недоуменно переглянувшись с Риндо, безмолвно пришли к выводу, что перед нами обычный наглый и излишне самоуверенный идиот. Но что-то в нем явно настораживало, заставляло неприятным осадком оседать на дне разума. Шестое чувство досаждало неприятным клокотанием и шершавым языком скользило по загривку. Настороженность и опасение усилились стремительным тайфуном накрывая с головы до ног. В момент когда до его затылка оставались жалкие секунды, будто на подсознательном уровне почувствовав приближение угрозы, в меня вклинились две тучные патоки, что протыкали тебя сродни клинку своей металлической негой. Когда телескопа с привычным шумом вырубила очередного счастливчика, я перевёл не менее растерянный взгляд на такой же сиреневый. Мы синхронно уставились на бессознательную тушу. Будто удостоверившись, что тот окончательно в отключке, Риндо перехватил его, с удивлением отметив небольшой вес, и закинул парня себе на плечо. Убедившись в отсутствии каких-либо осечек в виде свидетелей, либо оставленных вещей, мы посеменили к ожидавшей нас машине.

***

Всё последующее представление разворачивалось в здании одного из клубов Ичиянаги. В заранее отведённой комнате где и размещались все предшественники этой стручковой фасоли. По другому назвать связанное по рукам и ногам тело не получалось, больно тощим и хилым тот оказался. Помещение было просторным, но словно разделялось на две очень различные половины. Одна — обставленная дорогой мебелью, удобными и мягкими диванами, с целым стеллажом из самых разного и качественного пойла. Другая — полная противоположность, скорее это было выделенное по нужде и надобности место с голыми стенами, одним единственным деревянным столом со всевозможными орудиями бытового и строительного назначения, которые, в свою очередь, использовались по наитию изощренной фантазии бугая, чьей задачей на сегодняшний день — это выбить всё спесь с оголтелого малолетки. На чистейшей, до зеркального блеска, плитке стоял простой деревянный стул, что несмотря на свою внешнюю хрупкость, из раза в раз, на практике доказывал свою стойкость. На нем уместили все ещё находящегося в отключке парень. Риндо хмыкнул — сегодня у этого тощелыги будет крайне разнообразная развлекательная программа. Что удивительно, но именно в этот день он не без интереса будет наблюдать за предстоящей агитацией старика. Этот паренёк смог оставить за собой до судороги странное впечатление. В последний раз Риндо ощущал себя так, когда ему было десять. Тогда он в одиночку накинулся на не самую приятную компанию, которой успел досадить старший брат. О да, он отчётливо запомнил то чувство первобытного страха перед настоящими противниками. Они были не чета тем сошкам, что он с начальной школы гасил с одного удара. Весь избитый, с переломанными рёбрами и уймой других костей, заплывшим правым глазом и красной пеленой от запекшейся крови, что продолжала сочилась из разбитой брови, когда та неимоверно саднила и горела. С рассеченными в мясо костяшками, до такой степени, что и кулак сжать уже не получалось. Впервые выбитыми зубами и кровоточившими деснами, что кроме металического привкуса во рту больше ничего и не было. Но больше всего в памяти отобразилось, отпечаталось раскалённым на углях клеймом, не это. Риндо знал, раны затянутся, кости срастутся, а костяшки заживут и он с ещё большей силой будет ебашить морды всем сраным ублюдкам, что ни во что его с братом не ставят. Он это понимал. Но тогда, единственное, что заполняло всё его естество — это панический страх и накатывающий новыми волнами ужас. И с каждым ударом становилось только хуже. Он, Хайтани Риндо, в тот день, почувствовал себя самой настоящей добычей. Дичью, которую забавы ради, заставляли трепетать и содрогаться под скалящими в оскале пастями. В голове набатом било клокочущее ощущение тревоги, что резало его похлеще ножа, алыми полосами выбивало остатки кислорода и сознания. Кровь стыла в жилах, становилась такой холодной, будто навеки заледенела и его как при лихорадке трясло и знобило. В мыслях он уже давно лежал на асфальте, промерзлом и стылом, прижимался рассеченным лбом к земле и утробным зверем выл, кричал до сиплости в связках, до красного кашля и хрипов. В реальности лишь сидел и с места сдвинуться не мог. Конечности будто одеревенели и перестали слушаться. И весь этот круговорот из нескончаемого потока паники и беспомощности закончился только когда в поле зрения попал брат. Потому, сейчас Риндо смотрит внимательно, с небывалой придирчивостью, так словно прожечь дыру способен. Ведь, всего на мгновение, одно единственное мгновение ему затылок своим стылым дыханием обжог тот страх. В самую подкорку мозга пробрался и электричеством от кончиков пальцев до малейшего волоска пронзил. Старик Ичиянаги входит стуча окантованной камнями тростью, элегантной и длинной. Перед ним двери учтиво придерживают и к дивану провожают. Тот все делает неспешно, с прямой спиной и элегантностью в каждом движении. За время их сотрудничества младший Хайтани для себя определил его как человека крайне педантичного, сдержанного и консервативного, но с долей высокомерия и толикой жадности. Взгляд перемещается с дорого и выглаженного фрака к начинавшему приходить в себя парня. Волосы от нервного судорога головы колыхнулись, плечи, то одно, то другое размяты круговыми движениями, так что суставы характерно поскрипывали. Не стоит быть гением, чтобы понять, от столь продолжительного пребывания конечностей в связанном положении — руки и ноги затекли. Наконец дрыщавый парень поднимает подбородок. На собравшийся в комнате людей уставились спокойными дождливыми тучами. Взгляд осознанный, не затуманенный пеленой не отошедшего беспамятства, а поэтому и ещё более непонятный. Юноша молчит. Оглядывает всех присутствующих, но вопросов не задаёт. Видит в каком положении, понимает, что дальше будет, но в лице никак не меняется. Выжидает и первый подавать голос явно не намерен. Юго чему-то своему ухмыляется, глаза обманчиво-добро щурит и легким движением пальцев направляет своего подчинённого к парню. Тот продолжает молчать, но теперь его взор направлен исключительно на Ичиянаги. Даже когда его одним хорошо поставленным ударом к полу припечатывают. Из легких вырывается сдавленный вздох. Подключаются ноги. Парень буквально летает по комнате, получая с каждым движением новые синяки и ушибы, что быстро на бледной коже проявляются. Серия новых атак вызывает хрипы и кашель — на кафеле давно виднеются красные разводы — волосы уже насквозь пропитаны кровью, они слиплись и грязными сосульками висят. Из сломанного носа краска фонтаном льёт и с сочащейся губой смешивается. По сиплому дыханию можно понять что сломаны пару рёбер. Под одеждой не видно как опухла и вздулась голень, на которую с всего возможного размаха наступили. Так продолжается ещё какое-то время. Приказ остановиться срывается с языка только когда парня в последний раз припечатывает за волосы к бетонной стене. — Думаю уже достаточно, — голос звучит добродушно и по-обманчивому простодушно — нам ведь нужно ещё много чего обсудить. И смеётся с искренней непосредственностью, как это делают дедушки со своими внуками. Лежащего неподвижным телом парня грубо волокут обратно к табуретке и усаживают, подвигая ближе к мужчине. Тот бегло оглядывает его, и будто не замечая плачевное состояние говорит: — Надеюсь теперь мы сможем поговорить. — выдерживает паузу и уже с насмешкой во взгляде продолжает — Понимаю, ты не очень доволен всем этим… — голосом намекает прошедшее избиение — но пойми, это обязательная процедура, без неё я не смогу быть полностью уверенным, что ты откровенен в диалоге со мной. — А теперь мы будем уверены в правдивости друг друга! — слова учтивые и обманчиво-справедливые, пьянящие возможным равенством. — Пожалуй, мне стоит представиться. Я — Юго Ичиянаги, но ты можешь обращаться ко мне Ичиянаги-сан. В ответ последовала минутная тишина. В этот промежуток, словно и не получая всех тех увечий, подросток лениво и показано откидывает голову на плечи. Мгновение ожидающего Юго взглядом обводит и отзеркаливает его снисходительную улыбку своими окровавленными губами. — Зовите меня Фирихата. — уголки пусть и приподняты в дружелюбии, а морщины в складках века говорят об искренности эмоций, глаза смотрят отстранённо. В них стылый холод, да такой колкий, что колким лжём все пространство вокруг заполняет, заставляет ощутимо поежиться. — К чему были все эти крайности Ичиянаги-сан? Я бы не стал учинять беспредел и создавать проблем. — его только освободили от строительно скотча и теперь приходилось разминать затёкшие суставы и мышцы. — Понимаю. Сейчас я вижу перед собой вполне разумного молодого человека. Но как я и говорил, это обычная, я бы даже сказал рядовая процедура. Она помогает нам вести более правдивый диалог. — Но если бы вместо меня, пришёл бы подставной человек? — подобная «светская» беседа была пропитана наигранность и фарсом, но прекращать это никто пока не планировал. Пожалуй, самым странным в этой ситуации было спокойное и нехарактерное поведение юноши. Так не ведут себя люди после того как их похитили и изувечили. Это ненормально. — В таком случае сработала бы другая сторона. Я бы назвал её демонстративно-показательной. — подбородок потёрли правой рукой. — Ясно. — это скупое слово окончательно разбило пронизанную фальшей манерность и учтивость всего общения. Взгляд будто потух и теперь со скукой смотрел из-под опущенных ресниц. — Если вы не против, мне бы хотелось поговорить о более ценных и значимых вещах. — девушке было приятно наблюдать за округлившимися глазами своего собеседника. — Не думаю, что вы забыли свой родной язык, так к чему это удивление. Переглядывание и перешёптыванием за спинами были проигнорированы. — И что в вашем представлении «значимые вещи»? — на лице не дрогнул ни мускул, лишь темная дымка засела в глубине глаз. Те недобро поблескивали и опасно светились. — Я прекрасно осведомлён, как именно вы заправляете в Роппонги. Держать на коротком поводке весь ночной мир района — это вполне себе хороший выход из столь щепетильной ситуации. — пусть тренировок разговора на китайском языке было не так много, но удавалось звучать грамотно и без запинок. Голос пронзает своей холодностью и отчужденностью. — У каждой префектуры есть неписаные законы. Токио — не исключение, пусть он и является нейтральной территорией. Вы не можете иметь влияние и владеть свободным числом заведений. Вы давно достигли своего табу и теперь, косвенно, вербуя и поглощая новые заведения, вы приумножаете свою власть и доход. Пока все происходит чисто номинально, и нигде нет доступа к открытой информации — вы можете продолжать. Но если ваша отточенная десятилетиями схема всплывает на поверхность, им придётся вмешаться. Спустя минуты повисшей гнетущей тишины, лицо Юго исказилось в отвратительно-яростной гримасе. Вены вздулись, капилляры налились кровью, а жилки на висках набухли. — И зачем мне выслушивать тявканье жалкого щенка? Почему я просто не могу застрелить тебя здесь и сейчас. — за пеленой злости он не осознал как перешёл на японский. — Вы можете. И я уверен вы бы с удовольствием это сделали. — это не слова человека которого прямым текстом желают убить, они слишком безликие и скупые. — Но вы ведь и сами прекрасно понимаете, я не пришёл бы сюда с голыми угрозами и пустыми бравадами? — теперь в лице читалась некая смесь удрученности и высокомерия. — Моим единственным условием будет абсолютная независимость и полная свобода действий. — рука медленно потянулась к потайному вкладышу в подошве обуви. Когда между пальцев оказалась позолоченная монета с выгравированным изображением герба клана, губы сами собой исказились в злобном и самозабвенном оскале.