По ту сторону солнца

— Это было рискованно. — в голосе эхом стучала хриплая отдышка. На лице промелькнула гримаса боли, сквозь губы просочилось приглушённое шипение. И это вполне оправданно. Потому как бежать от толпы янки, что по счастливой случайности, ещё какое-то время отуплено таращилась на распластавшегося командира — это не лучшая идея для сломанной ноги. И не лучше когда у тебя всмятку все органы отделаны. И ещё не лучше когда ты тащишь за собой мертвым грузом тушу новоявленной спасительницы, которая с секунду тормозит, а после во все свои огромные небесные светила палит. Смотреть — смотрит, а бежать — не бежит. — «Рискованно» — вторит осипло, с придыханием и уперев руки в колени расфокусировано смотрит под ноги. У Сенджу мысли буйным набатом по черепушке стучат. Она до сих пор в голове из раза в раз все кадры крутит и осознать пытается: что это нахрен было? Она — Акаши Сенджу теннисным мячиком по той подворотне летала, а даже поцарапать гребанного ублюдка не могла. За одни только попытки получала вдвое больше синяков и ушибов. Хотя, вот, перед ней проносятся все те моменты ликования и триумфа, когда одного замаха хватало отправить противника в нокдаун. Ошеломлена ли она? Ещё как. Сенджу с судорогой разгибается и теперь во все глаза смотрит на «несчастного», которого те кретины и пальцем бы не задели, не то что так изувечить. И для себя она вновь отмечает, что попутчик выглядит хреново. Нет. Пиздец как хреново. У него по мановению волшебной палочки синяки, да ссадины не ушли. Кровавые разводы не стёрлись, а налитые гематомы не исчезли. А он, сейчас Акаши ясно видит как юноша ногу подворачивает и лишний раз на неё не наступает, отправил в полёт шкафа, что чуть ли не вдвое больше него самого. Весь щуплый, изувеченный, с видом таким, будто его жизнь хорошенько так отделала, а после и по кругу пустила. В глазах начинает плескаться огонёк зарождающейся зависти с примесью злости от собственной немощности. — Э-эй! — срывается с языка с предательской дрожью в голосе. Она стоит перед ним. Смотрит сверху вниз заслоняя солнце пока тот молча устроился на лавочке. Вокруг них — ни душу, пустая детская площадка под палящими лучами без единого затемнённого уголка. Он реагирует на её слова не сразу. Мгновение что-то абстрактное рассматривает, после чего неторопливо поворачивает голову. Сенджу тут же теряется. Былой азарт на топливе ядреного упрямства чуть утихает и уступает место слепому недоумению. Раньше эти глаза обдавали её каким-то невидимым тёплом и заботой, пусть всего секунда, но тогда ей казалось, что так искренне на неё никто и никогда не смотрел. Сейчас же в стальной патоке мешалась только холодная отстранённость и отчётливый проблеск лени. Акаши чувствовала себя какой-то очередной лабораторной мышью коих на столе хирурга было уже великое множество: её медленно оглядывали с такой тоской и скукой, что становилось дурно от возмущения. — Зачем ты это сделал? — она старалась вложить в слова всю имевшуюся в ней твердость и убедительность. — Я и сама могла бы справиться, незачем было влезать! — с каждой брошенной в эмоциях фразой она всё больше и больше ощущала себя нерадивым ребёнком. Может собственное бессилие, может факт того что тот кого она должна была защитить — спас её саму… Но принять действительность она пока была не готова. — Не понимаю причину твоей злости. — ей уже порядком надоело выслушивать пустой клёкот какой-то левой девчонки. — Не понимаешь? — сказанное куда-то себе под нос сопровождалось жалкой породней на улыбку, губы подрагивали и теперь больше походили на сардоническую ухмылку. — Какого черта ты полез в таком состоянии на него! — изумруды смотрели на него с такой непередаваемой смесью чувств, а голос то и дело срывался, дрожал как неспокойная трель арфы. — Признаю, я благодарен что ты решила вступиться за меня. — из-под опущеных ресниц на Сенджу смотрели колким, режущим взглядом. Все нетерпеливые доводы будто специально игнорировались. — Оставим момент, что эти парни на меня не нападали, — хотя не уверена, что этого не случилось бы спустя секунду — Ты поступила глупо, но довольно смело. Спасибо. Сухая благодарность проскочила куда-то за спину. В уши неприятно врезался явный и точный упрёк. На секунду ей показалось что она и вправду сильно провинилась и теперь стоит в ожидании дальнейших наказаний. Слова собеседника хлестали девушку своей правдивостью и рубили холодным топором цинизма. Раздосадовано поджав губы она продолжала уперто смотреть на развалившегося на лавочке парня. Его нисколько не коробило растерянное состояние девушки, он давно успел прикрыть глаза и наслаждался импровизированным теньком. От подобной картины что-то в груди неприятно кольнуло. За все время их беседы он ни разу не оскорбил её, в его глазах не было и тени пренебрежения или той насмешки что так часто одаривали её. Но от такого нескрываемого безразличия становилось только хуже. Неведомо как, с языка срывается необдуманно и пылко: — Это потому что я девушка? — она отводит взгляд будто страшась увидеть там подтверждение. Кулак сжимается сильно-сильно. На ладонях остаются следы полумесяца под корень обрезанных ногтей. — Настолько неприятно осознавать, что тебе помогла хилая девчонка, что и тела собственного не жалко! — она говорит и говорит. Всё скопившееся негодование открыто и наглядно на стол выкладывает. Душу выворачивает. Акаши действительно не понимает. Никогда не могла этого сделать. Принять от неё помощь до такой степени отвратительно? В память назойливо вклиниваются картины наполненные брезгливостью, злостью и презрением. Столько раз она молча разворачивалась и под ругань уходила. Как часто Сенджу думает о том, как хорошо было бы родиться парнем. Она упрямо смаргивает подступившую влаги и насильно поворачивает голову прямо. У неё в уголках хрустальные бусинки, такие редкие и нечастые — она себе плакать строго настрого запрещает, даже когда от выбитого зуба только саднящий нерв остаётся упрямо их смаргивает и вновь на ноги поднимается — брови у неё сердито нахмурены, так что четкая складка тенью пролегает. Губы она отчаянно кусает — обветренную кожу сдирает и заново открывает мелкие ранки. На лице у девушки много-много всего перемешалось. От ярости и злости, до какой-то отчаянной надобности понимания. И вот, она голову развернула, пушистые ресницы распахнула и наблюдает. Во все глазища смотрит. Смотрит и её электрическим током с ног сшибает. Позу парень не менял, только голову вперёд вынес и прямо держит. А Сенджу дрожащий ком сглатывает. Ведь перед ней лицо словно проясняется от накатившей усталости и скуки — застывает в такой жуткой гримасе, что холодом по загривку лижет. Брови чуть вздернуты, глаза непривычно широко распахнуты и смотрят на неё страшно — прямо, немигающе. А серые тучи будто на яву чернеют, их пеленой непроглядной темени заволакивает. В лице нет и намёка на привычные ей шок или удивление. Это что-то другое. В неё вклиниваются так настойчиво и пронзительно, будто щипцами схватили и теперь разглядывают. Она ничего по нему прочитать не может и это ещё больше пугает. Над площадкой сгущается такая удушающая атмосфера, что Сенджу то в дрожь то в холод бросает. Она стоит на месте и рукой дернуть не в состоянии. Сколько так уже прошло времени не знает. Мысли путаются и в и тугой комок непонятной клоаки образуются. И потому пронзительным грохотом по пустырю разносится раскатистый, заливной смех. Злобный и омерзительно звонкий хохот, отдающий еле слышной хрипотой. Человек перед ней скрючивается, продолжает глумливо и самозабвенно упиваться чему-то для него одному смешному. — А ты забавная… — произносит прямо в лицо, с любопытным огоньком на неё, шокированную, нахрен сбитую с толку, смотрит. После чего голову чуть склоняет усмехается в очередной раз чему-то своему непонятному и снова на лавочке разваливается, руки по привычке закидывает на спинку. — Говоришь, что я не могу принять помощь от девушки? — бровь приподнимается, а глаза всё такие же темные, насквозь прожигающие. — Не надо приравнивать свой эгоизм к моим недостаткам. — рубит грубо и басисто. — Хочешь корчить из себя спасителя сирых и убогих — пожалуйста! Твоё право. — он чуть приподнимает руки, жестикулирует. Сенджу глазами моргает часто-часто, но перебить не решается. — Мне смешно от твоих попыток строить из себя героя. — на губах скользит равномерно и плавно жестокий оскал. — Намерена и дальше брать на себя ответственность за других, так стань сильнее. Не давай людям беспочвенную надежду на спасение. — Я не геройствую. Что плохо в том что я хочу помочь другим? — теперь девушка стоит твёрдо. Разглядывает человека перед собой гневно, но внутри неприятных комок сомнения застирывает. — Твоё стремление помочь базировалось на двух столпах — вытянута рука с соответствующим жестом. — Первый — желание самоутвердиться; — один палец согнулся — Второй — доказать себе собственную состоятельность. — костяшка сложилась под углом в девяносто градусов. Кохэку на неё долгим и тяжёлым взглядом смотрит. Она видит как у той в сомнениях все естествознаний метается. И от этого что-то внутри преждевременно ликует. Кода думает о ней с неким оттенком жалости. Но в тоже время её злоба сотрясает и окутывает. Больше всего она не переносит неоправданного ожидания. Людей, что ненамеренно, по собственной наивности, протягивают руку другим, а после, из-за собственной никчёмности лишает надежды. — Но вмешался я не поэтому. Акаши совершенно точно не знает как относиться к нему. За такое количество времени вылили на неё достаточно. — А почему же? — в словах скользит обида и недовольство. Голову она вскидывает резко вверх и смотрит выжидающе, с нетерпением и клокочущем гневом наготове. Безымянный неторопливо голову отводит в сторону, смотрит расфокусировано, в никуда. В омутах до сих пор темным дымом бездна струится. — Мне понравилось твоё бессилие. Ветер назойливым вихрем растрепал листья деревьев, потрепал ворох скошенной травы и прохладой подхватил подол школьной юбки. — А? Вырывается как-то неосознанно, Сенджу даже понять ничего не успевает — поперхнулась собственным недоумением. Глупо смаргивает ступор и брови вздергивает. — Сначала я думал, что ты такая же — опьяненная неоправданным величием, с одухотворённой верой в благость собственных поступков. Эгоистка другим под стать. Он говорит и продолжает смотреть будто её тут и вовсе нет. Но теперь все эти витиеватые предложения напитаны некой несущественной ностальгией и томлением. Они приятно ласкали слух и пусть не все было понятно, но Сенджу чём-то чувствовала значимость и важность этих слов. — Тебе было страшно, — говорит с полной убеждённость в словах и прямо в Сенджу попадает — Тебя прилюдно втоптали в грязь, ты была унижена и совершенно беззащитна. — Но даже не смотря на то, что твоё представление о «мире» вдребезги растоптали, ты и мысли не допустила чтобы оставить меня. На Акаши теперь поглядывали украдкой, со смехом в мыслях отмечали все перемены в глазах и мимике. — Люди, что ставят свои принципы выше собственного ужаса — это те у кого ещё есть шанс стать по настоящему сильными. Проходя мимо девушки, он остановился, теперь вынуждая смотреть прямо в глаза. — Я не пытаюсь сделать тебя лучше или наставить на путь истинный. Мне плевать кто ты, парень, девушка. Ты слабая. Сама по себе. Но в качестве благодарности я даю тебе шанс обрести настоящую силу.