С любовью, Чонгук, или Как покорить сердце Ким Тэхена

О троглодите Чимин не говорит в силу того, что просто не выспался и его бесячесть еще дремлет. Чонгук, который ночью все-таки хоть как-то спал из-за бодрствования прошлой, но промучился бессонницей первые пару часов, успел подумать как следует о теории Чимина и решил сегодня поговорить с Тэхеном во что бы то ни стало, чтобы расставить все точки над «i» и вернуться к здоровому сну. Кот ни в какую не хотел уходить, и, поев, привычно разлегся поверх покрывала на кровати, лишь шевеля здоровым ухом время от времени, и Чонгук настолько забеспокоился, что даже нацарапал записку и воткнул ее в дверную щель соседской квартиры. В том, что зверь был именно из триста шестой, он не сомневался, потому что как только въехали соседи, тут же и появился незваный гость. К тому же, и Чимин с утра подтвердил его догадку. Кот ушел только ближе часам к девяти, когда в коридоре послышались шаги, а затем и хлопок соседской двери: вот животное мирно лежало на постели Чонгука, пока он рядом корпел над докладом, а вот уже его и след простыл, только легкая примятость на покрывале да полупустая миска на кухне были единственными признаками его пребывания в квартире. Но он недолго усмехался хитрости кота, удачно устроившегося на две квартиры, потому что — экономика. Зачет уже в пятницу, у него есть только один четверг на подготовку и нет конспекта. Вернее, он есть, но написан так ужасно, что лучше бы вообще не было. — Я поговорю с ним сегодня насчет всех этих записок, — говорит Чонгук, сербая взбитые сливки через трубочку. — Да-да, поговори, — апатично соглашается Чимин, рассматривая кубики льда в своем айс-американо. — Кстати, эта Бирэ… — Мирэ? — Да, Мирэ. Кто она, не знаешь? — Фанатка Тэхена, — Чимин пожимает плечами, а затем широко зевает. — Одна из первых членов «Клуба по защите прав Ким Тэхена». Может, и основала его, черт знает. — Ты не знаешь чего-то, вау, — хмыкает Чонгук. — Так что там с Мин Юнги? Тебе явно понравился этот хен, да? — Безумно! — фыркает Чимин. — У нас мог бы быть красивый лав-хейтовый слоуберн, если бы только один не был натуралом, а другой — маленьким гадким орком. — Может, он и не натурал, откуда тебе знать, — хихикает Чонгук и получает ботинком по лодыжке, когда до Чимина доходит. — Это ты так из-за «смешарика» бесишься? — получив в ответ уничтожающий взгляд, он понимает, что попал в точку. — Слушай, меня он тоже напряг сначала, но он кажется… норм? В конце-то концов, он просто пытался узнать нас получше. Ну да, довольно своеобразно. — Это ты так говоришь потому, что задобрил его упоминанием о Реми, и он сразу смягчился и перебросился на меня. Явно у него какие-то нездоровые отношения с котами. В общем, если ты собираешься и сегодня обедать за их столиком, то без меня, — Чимин поднимает руки. — Я бы лучше с Мирэ посидел, хоть она и пугает до усрачки. — Не будем мы с ними сидеть больше. Я даже не понял, почему так вышло, если честно, ведь я в любом случае собирался поговорить с Тэхеном наедине. Но было круто, если честно, — он расплывается в мечтательной улыбке, шурудя трубочкой в стакане. — Фу, у меня лед растаял от твоей улыбки, — закатывает глаза Чимин. — Кстати, ты же не в курсе. Решили через две недели лететь группой на Чеджу на выходные. В первый день — подъем на Халласан*, во второй — аттракционы. Сегодня твой Тэхен будет весь в мыле, пытаясь договориться обо всем со студсоветом. Если повезет, отмажет нас еще на понедельник. — Блин, ему совсем не до меня будет с этой поездкой, — прикидывает Чонгук. — Слушай, Чимин-а, дай мне свой конспект по экономике до завтра? Я знаю, ты все равно по нему ничего учить не будешь, а мне жесть как нужно доработать свой. — Дружи-и-и-ще, — тянет Чимин с таким лицом, словно съел три лимона, а четвертый засунул в задницу. — Я обещал сегодня свой конспект отдать Кихену. Я думал, ты уже давно выпросил конспект у своего ненаглядного! — Ничего я не выпросил, — морщится Чонгук, допивая латте. — Дерьмово. Но ничего, что-нибудь придумаю. А мысленно уже готовится получить незачет по гребаной экономике и во второй раз стать причиной грусти в глазах переживающего за них всех старосты. * — Чонгук, тебе нужна помощь с экономикой? — спрашивает у него появившийся из ниоткуда Тэхен в самом начале большого перерыва, и Чонгук от неожиданности сильно бьется голенью о свой же стул, прежде чем развернуться. — Ой, прости. Ты в порядке? — Да, — не очень убедительно сипит Чонгук, смаргивает слезы и все же не удерживается: — Черт. Тэхен кажется виноватым и, похоже, не особо знает, что делать, но пытается сделать хоть что-то, поэтому почему-то тянется к ноге Чонгука. Тот смотрит на это сквозь пелену перед глазами, пугается и резко дергается назад, спотыкаясь о тот же стул, падая на задницу, ударяясь лопатками о соседний стул Чимина, который убежал занимать очередь в кафетерии, и, задирая ноги к небесам, приезжает кроссовком Тэхену ровно по лицу. Чонгук так и зависает на какое-то время: ноги и руки на стульях, саднящий зад — на полу между ними, а в глазах — такой ужас, словно на его глазах освежевали маленького зайчонка. Тэхен держится за рот двумя руками, зажмурив глаза и изо всех сил пытается не подать виду, как ему больно. — Господи, — шепчет Чонгук побелевшими губами, не находя в себе сил пошевелить ни одним мускулом. Старосту тут же облепляют девчонки, одна из них задевает парту, под которой почти скрылся Чонгук, и ему прилетает еще и по голове краем подъехавшего стола, но это все — такие пустяки, потому что он успевает увидеть, как кто-то одергивает руки Тэхена от его лица, и его взгляду предстает разбитая нижняя губа, краснеющая ссадина под ней и измазанные алой кровью зубы. Чонгук видит, как Тэхена насильно уводят в медкабинет, как он надеется, и слышит сквозь шум в ушах: — Позаботьтесь о Чонгуке, пожалуйста! Одна девушка склоняется к Чонгуку, и он, промаргиваясь, узнает в ней Ечжин — активистку их группы, которая ходит с Тэхеном на настольный теннис. Он тут же начинает подниматься, она молча ему помогает. — Ты как? — В порядке, — кивает Чонгук, когда уже уверенно сидит на стуле. Все тело, конечно, саднит, но беспокойство за Тэхена, разгоняющее кипящую кровь по венам, не позволяет ему концентрироваться на физической боли. — Как он? Ечжин смеряет его уничтожающим взглядом и выплевывает: — Жив, к твоему счастью. Держись от него подальше, понял? — Я не хотел, — Чонгук, даже не удивленный ее тону, понуро опускает голову, задыхаясь от кома в горле и удушающего чувства вина. — Боже, что же я наделал… Ечжин смотрит на него, ничего больше не говорит и уходит из класса, оставляя Чонгука в одиночестве и ворохе пожирающих его мыслей. * До кафетерия он добирается не без приключений. Если убийственные взгляды, которыми его награждает каждый второй студент, еще можно стерпеть, то выкрики, а уж тем более толчки в и без того настрадавшиеся плечи, — уже сложнее. Тем не менее, Чонгук терпит, и, когда на входе в кафетерий ему в грудь прилетает булочка и очередное оскорбление, он, отряхивая рубашку, жалеет скорее эту булочку, чем себя. Чимин подлетает к нему и тащит за руку к столику, но не их привычному, почти в центре зала, а в отдалении от всех. Когда Чонгук садится на стул, морщась от боли в копчике, Чимин, окидывая взглядом переполошившийся кафетерий, начинает бубнить: — Пошел, называется, очередь занять. Оставил на пять минуток одного. Ох, Чонгук, ну и делов ты наделал. Все думают, что вы подрались. По официальной версии ты избил Тэхена потому, что твоя девушка тебя бросила из-за любви к нему. Они все это обернули так убедительно, что даже я поверил на секунду, а потом вдруг вспомнил, что никакой девушки у тебя нет и вообще ты гей, к тому же до чертиков в этого самого Тэхена влюбленный. Что произошло? Чонгук слишком подавлен, чтобы реагировать на шуточки, но про себя лишь может удивляться тому, как много всего можно придумать за десять минут. И как тяжело, наверное, жить знаменитостям. — Я споткнулся и упал. Случайно ударил его ногой. В лицо, — с каждым уточнением он кривится все больше, словно сейчас его стошнит. Пока Чимин подытоживает все емким словом, единственно уместным в данной ситуации, у их стола появляется Мирэ с толпой воинственно настроенных девиц. Сама же Мирэ выглядит так, словно готова прямо сейчас до хруста сжать горло Чонгука своими сильными пальцами, но ее останавливает лишь то, что она хочет подольше насладиться страхом в глазах жертвы. Страха, правда, там нет, там лишь какое-то тоскливое принятие своей участи и бесконечная вина, что совсем не радует Мирэ, которая жаждет крови. — Поднимайся и выходи на улицу. Мы будем чистить тебе рожу во имя Тэхена-оппы. — Но я не дерусь с девушками, — робко пытается Чонгук. — Мы не будем драться, — грозно отрезает Мирэ. — Мы будем тебя избивать. Чонгук вздыхает, прикидывает, каковы шансы выжить, если его действительно начнет лупасить толпа девиц, поджимает яйца и храбро поднимается. — Чонгук, — тихо и испуганно зовет Чимин. — Не ходи, прошу. Они убьют тебя, а у нас зачет по экономике завтра. Чонгук кисло усмехается из-за того, что друг даже сейчас, у смертного одра, пытается его взбодрить, и смотрит на него с неcвойственной ему нежной благодарностью, и понимает, как же редко он говорил Чимину теплые слова и всегда воспринимал дружбу с ним как данность. А нужно было ценить каждый миг вместе, каждый его подкол и шуточку. Как жаль, что он осознал это так поздно… — Чонгук, — пытается снова Чимин, хватая его за руку, — Тэхен очень сильно расстроится, если ты пропустишь зачет. Или если умрешь, тоже расстроится. Такое пятно на его репутации старосты! Такой скандал! Вы тоже подумайте, — обращается он уже к Мирэ и ее сообщницам, чуть осмелев и заприметив их замешательство. — Неужели вы хотите доставить своему дорогому Тэхену столько проблем? — Мы не сильно его изобьем! Немножко совсем, жить будет! — запальчиво кричит одна девица из-за левого плеча Мирэ. — Да! — поддакивает их глава, потрясая кулаком в воздухе. — Так, дамы, — вдруг раздается за их компанией мужской голос. — Никто никого избивать не будет. Попрошу всех разойтись и не запугивать детей. Ваш Тэхен в полном порядке, у него лишь немного припухла губа, но так даже сексуальнее, я считаю, — и по мере того, как приближается голос, Чонгук наконец видит того смельчака, что решился бросить вызов толпе: Мин Юнги. — Хен! — ахает Чимин, с восторгом глядя на щуплого рыцаря в рваных джинсах. Чонгук просто не в силах вымолвить ни слова. — Он поднял руку на оппу! Он должен заплатить за это! — упрямится грозная Мирэ. — Вообще-то не руку, а ногу, но эти детали мы пока опустим, — продолжает Юнги. — Я только что из медпункта и сейчас здесь в качестве доверенного лица Тэхена, который ожидал, что вы устроите что-то подобное, и попросил меня вмешаться и прояснить ситуацию, пока не пролилась чья-нибудь кровь. — Но кровь уже пролилась! — снова подает голос та выскочка из-за плеча Мирэ. — Кровь самого Тэхена-оппы! — Но сам Тэхен-оппа, — едко цедит Мин Юнги, стреляя в нее глазами, — попросил меня передать вам, что он не считает Чон Чонгука виноватым в том, что случилось. Более того, пацан и сам пострадал, насколько мне известно, — он быстро сканирует бледного Чонгука своим цепким взглядом. — Тэхен все так же считает его своим другом, а потому просит вас не обижать его, ведь если вы обижаете его друзей, это его очень расстраивает, — объясняет он четко, словно детям, а затем смотрит прямо на Мирэ: — А Вы, Мирэ-щи, как представитель «Клуба по защите прав Ким Тэхена», могли бы сперва поинтересоваться у того, чьи права Вы якобы защищаете, как на самом деле обстояли дела, прежде чем действовать так, как Вам заблагорассудится, раздувая из мухи слона и инициируя конфликт на пустом месте. Я надеюсь, меня все услышали, — он обводит взглядом весь кафетерий. — Дважды не повторяю. Наслаждайтесь обедом. С этим он как ни в чем не бывало идет к линии раздачи, где ему, кланяясь чуть ли не в пояс, уступают очередь, и он, вежливо улыбаясь, набирает еды на троих. Мирэ кидает на Чонгука предупреждающий взгляд и говорит: — Мы еще встретимся. Я слежу за тобой! Чонгук серьезно кивает, и она гордо уходит со своей бандой. А Чимин, не спуская взгляда с Юнги, который пытается объяснить сотруднику кафетерия, что ему нужны две одиночных порции риса и одна двойная, шепчет восхищенно: — Чонгук, Юнги-хен полностью реабилитирован! Я отменяю всех троглодитов! Чонгук тоже благодарен Юнги, а еще он живо представляет, исходя из рассказа четверокурсника, то, как Тэхен с разбитой губой и саднящим подбородком, когда самому плохо, когда больно вообще говорить, просит его пойти в кафетерий и объяснить беспокоящимся фанаткам, что Чонгук не виноват, и от этих мыслей у него сначала все внутри затапливается океаном нежности и тепла по отношению к чудесному, заботливому и проницательному Тэхену, а потом смывается волной ненависти к себе. Чонгук смотрит вниз, на свои кроссовки, и почти видит на правом несуществующее красное пятно. То, что в кафетерий зашел Тэхен, он понимает еще до того, как чувствует тычок в ушибленный бок от Чимина: помещение накрывает такая тишина, что он, кажется, слышит, как бегают тараканы у него в голове, шурша лапками и усиками. Чонгук не может заставить себя поднять голову, даже когда слышит растерянный голос Чимина: — Оу, кажется, оу… Не может, потому что лицо Тэхена с окровавленной губой до сих пор стоит перед глазами, и это абсолютно невыносимо. — Чонгук? Ты в порядке? — слышит он голос Тэхена над собой и каждой клеточкой чувствует в его тоне взволнованность, сопережевание и вину, и от этого ему так хочется плакать. — Прости, — шепчет он, фокусируясь на заламывании пальцев. — Мне так жаль, пожалуйста, прости… — Чонгук, посмотри на меня, пожалуйста, — говорит Тэхен, а Чимин снова тычет ему в ребра. Но он лишь мотает головой, закусывая губу, чтобы все-таки не разреветься. — Чонгук, я в полном порядке. Зубы на месте, подбородок цел, а губа заживет. Эй, перестань себя винить, никто не умер, — в поле зрения Чонгука появляются длинные красивые пальцы, и, когда эти пальцы, аккуратно касаясь его подбородка, поднимают ему голову, он наконец видит Тэхена: видит его взволнованное лицо с теплотой и вниманием во взгляде, видит его распухшую нижнюю губу, налившуюся бордовым с правой стороны, видит телесного цвета пластырь на подбородке, а еще он видит родинку на кончике носа, на которую у него вообще нет права смотреть и о которой он не должен был знать, видит щеточки жестких ресниц, видит двойное веко — только одно, над левым глазом, — он видит вдруг так много Тэхена, что в какой-то момент забывает дышать, и лишь запоминает, впитывает и видит, видит, видит. Юнги, приземливший тяжеленный поднос на стол перед Чонгуком, нарушает момент, и Тэхен убирает пальцы, распрямляясь и дергая один уголок губ в улыбке, когда видит кучу еды. — Хен, ты мой спаситель! Умираю с голоду! — Это нам с Хосоком, — объясняет тот, присаживаясь за стол, за которым вообще-то изначально сидели Чимин с Чонгуком, но ничего, они встанут и уйдут, это не проблема, — а тебе — вот, — он пододвигает Тэхену коробочку с клубничным молоком и хитро улыбается, — чтоб губу не беспокоить. Тэхен корчит рожицу, тут же морщится от дискомфорта и берется за палочки, которых Юнги принес на одну пару больше, чем нужно им с Хосоком. Чонгук порывается встать, но его останавливает рука Хосока на плече, который сидит слева от него и все это время был с Тэхеном вообще-то, а он только сейчас его удосужился заметить. — В общем, с чего все началось, — говорит Тэхен, не замечая его дерганий и аккуратно отправляя кусочек мяса в рот, чтобы не задеть губу. — Мне Чимин сказал, что у тебя полная засада с экономикой. Обидно, конечно, что я узнал об этом в последний день, но давай я тебе попробую помочь. Ты свободен после занятий? * Если бы кто-то сказал Чонгуку, что чтобы добиться внимания Тэхена, нужно всего-навсего заехать ему по губе грязным кроссовком, он бы… нет, он бы ни в коем случае не стал бы даже думать о том, чтобы причинить ему вред, но абсолютно точно не поверил бы несущему такой явный бред и участливо предложил бы обратиться за помощью к специалисту. Тем не менее, сидя в библиотеке, в которой до этого он был только раза два, и оба — потому что заблудился, вместе с Тэхеном, у которого действительно разбита губа из-за действительно его, Чонгукова, кроссовка, он все же вынужден поверить и в бред, и в Санта-Клауса, и в зубную фею, и даже в то, что ему удастся получить зачет завтра по экономике. Потому что Тэхен, быстро листающий учебник рядом, окружен такой непоколебимо-уверенной аурой, что Чонгук просто никак не может его подвести. Не после всех тех неудач, которыми оборачивался почти каждый их диалог. — Вот, — Тэхен тычет своим красивым пальцем в название темы. — Это профессор Чхве точно спросит завтра. Просмотри пока до семьдесят восьмой страницы, а мне дай свой конспект. Чонгук кивает, послушно лезет в рюкзак, хоть и не готов представить Тэхену свои каракули, и вдруг осознает: — Черт. У нас же сегодня не было экономики, — он поднимает виноватый взгляд на старосту: — Конспект дома. Тэхен кивает, хмурится и спрашивает внезапно: — А далеко живешь? — Не очень, но все-таки не общага. Полчаса добираться. Тэхен все еще обдумывает что-то и говорит в итоге: — Тогда я возьму тебе сейчас еще один полезный учебник, — он сканирует ближайшие стеллажи, — там все кратко, но по существу. Ты заберешь оба с собой, а вечером мы с тобой встретимся где-нибудь недалеко от твоего дома и посмотрим, что можно сделать с конспектом. — Сжечь, — усмехается Чонгук. — За учебники спасибо, конечно, а по поводу конспекта… — он сжимает руки в кулаки и напрягается всем телом, чтобы не позволить себе принять такое манящее предложение, — это как-то слишком напряжно, Тэхен, я не могу так, прости. — Ох, конечно, — староста тут же опускает глаза, почесывая бровь. — Я не подумал, что у тебя уже могут быть планы, извини. Это я все время думаю только об учебе, совсем забыл, что… — Нет! — громко возражает Чонгук, и на него кидают неодобрительные взгляды сидящие неподалеку студенты, чей покой он нарушил. — У меня абсолютно нет никаких планов, но я не могу позволить тебе тратить свое свободное время на меня. Ты лучше отдохни, правда, — мягко предлагает он и, не позволяя открывшему рот Тэхену возразить, продолжает уже настойчиво: — Я возьму учебники для подготовки. А с конспектом я что-нибудь придумаю. В конце концов, я его вел и не пропустил ни одной экономики в этом семестре, так что как-нибудь сдам. — Но мне правда несложно, если что… — Тэхен! — Все-все, сдаюсь, — улыбается тот и поднимает руки, а потом и поднимается сам. — Пойду найду второй учебник. Он уходит к стеллажам, а Чонгук чувствует эти трепещущие крылья мотыльков в груди, эту абсолютно влюбленную улыбку, выдающую его с потрохами, но ни в какую не желающую сходить с лица, чувствует этот медово-карамельный микс, текущий под кожей, и понимает, что назад дороги нет — настолько он по уши. * Уже подходя к своей квартире, Чонгук видит маленький листок бумаги, сиротливо лежащий у двери. Он бы решил, что это мусор и прошел мимо, но после коробки с конфетами все, валяющееся у его дверей, так или иначе притягивает его внимание. Он поднимает листок, разворачивает его и, узнавая знакомый аккуратный почерк, решает, что это ответ на его вчерашнее послание, который, возможно, он не заметил утром, когда бежал на встречу с Чимином. «Спасибо! Ван Гог в последнее время совсем отказывается от еды, и теперь я понимаю почему. Разреши мне вернуть сумму, потраченную на питание. Мне так неловко. Прости за неудобства, больше этого не повторится. Кв. 306.» — Ван Гог, — проговаривает Чонгук, вспоминая изувеченное ухо животного. — Какая-то нехорошая ирония. Он заходит в квартиру, где его никто не встречает, смотрит на балконную дверь, за которой тоже не обнаруживает два разноцветных глаза, внимательно за ним наблюдающих, и чувствует необъяснимую тоску от осознания, что может не увидеть больше это независимое животное. Он, не разуваясь, быстро пишет ответную записку, вырвав лист из первой попавшейся тетради в рюкзаке, а затем так же быстро выскакивает в коридор и пихает записку в щель соседской двери. А потом суетливо берется за все сразу: экономику, ужин, мытье посуды со вчерашнего вечера, просмотр сериала. И только спустя четыре серии «Ванпанчмена» слышит звук хлопающей соседской двери, приглушенное, но все еще хорошо слышное: «Я дома!», явно сказанное мужским голосом, а следом, совсем приблизившись к стене и затаив дыхание, различает чуть игривое, но бесконечно нежное: «Соскучилась, моя хорошая?» У Чонгука вспыхивают уши, и он поскорее отстраняется от стены и включает пятую серию, чтобы не слышать больше, как парочка за стенкой обменивается нежностями, а тем более — чтобы не было повода подслушивать. С «Ванпанчменом» на фоне он учит экономику по отобранным Тэхеном учебникам, которые тот зарегистрировал на свое имя, и даже этот незначительный факт греет Чонгуку душу, а потом еще под тихий лоу-фай из соседской квартиры правит конспект до трех часов. Так под музыку через стенку и засыпает, едва касаясь щекой подушки. А просыпается не от бодрящей мелодии будильника, а из-за грохота за стеной, от которого подпрыгивает на кровати с бешено колотящимся сердцем. Когда он более-менее промаргивается и смотрит на часы, которые показывают всего лишь пять утра, он даже думает пойти к соседям и робко постучать, потому что, возможно, им нужна помощь — вытащить их тела из-под шкафа, например. А то что еще может наделать такого шуму в пять утра? Чонгук выходит на балкон в свежий майский рассвет, зябко перебирает пальцами ног по холодной плитке и смотрит влево, на желтое пятно света из соседской балконной двери, плотно закрытой. Понимая, что диалога через закрытую дверь не получится, он возвращается в комнату, прислушиваясь к каким-то куда более тихим, но все еще суетливым звукам через стенку, и, собравшись с духом, надевает тапочки Чимина, потому что своих нет, и открывает дверь, действительно намереваясь пойти к соседям предложить помощь. Белый конверт тяжело падает у его ног, и Чонгук, увидев номер своей квартиры, написанный уже знакомым почерком, открывает его, находя внутри деньги и записку. «Мне приятно знать, что Ван Гог тебе не надоедает. Тогда буду и дальше оставлять балкон открытым, раз ты не возражаешь. Вкладываю деньги за корм, несмотря на твой отказ, потому что когда ты студент, ты знаешь цену деньгам :) Надеюсь, этого будет достаточно. Завтра я оставлю под твоей дверью упаковку корма — используй, пожалуйста, его, когда Ван Гог будет к тебе наведываться. И да, отвечая на твой вопрос, Ван Гог действительно совсем мало ест, но мы над этим работаем. P.S. Заходи в гости как-нибудь, мне тоже интересно с тобой познакомиться. Ван Гог все время о тебе говорит.» Чонгук думает, что поход «в гости как-нибудь» едва ли подразумевает вваливание в соседскую квартиру в пять утра, где, возможно кого-то убили или добивают прямо сейчас. Постояв еще с минуту на пороге и вслушиваясь в шорохи справа по коридору, он наконец принимает единственно верное решение и храбро идет досыпать, комкая в руках записку и конверт с пятнадцатью тысячами вон и надеясь, что с соседями все будет хорошо. * А в пятницу происходит сразу несколько странных вещей. Во-первых, Ван Гог приходит к нему как никогда рано: в восемь утра кот уже сидит за балконной дверью и смотрит своими умными глазами на сонного Чонгука. Во-вторых, ни корма, ни каких-либо записок под дверью Чонгук не обнаруживает, и да, он считает это странным, потому что все-таки уже успел причислить своих соседей к принципиальным и вежливым людям, которые не бросают слов на ветер. В-третьих, несмотря на пылкую речь Мин Юнги накануне, в университете начинается самая настоящая травля одного второкурсника по имени Чон Чонгук, который на переменах передвигается исключительно с помощью Чон Хосока или Мин Юнги, которые имеют хоть какой-то вес против толпы разьяренных девочек. И в-четвертых, в университет не приходят Чимин, но тот хотя бы написал Чонгуку сообщение, и — Тэхен. Вот просто не появляется. Нет его. Ни на первой, ни на второй паре. Собственно, нападки на Чонгука и отсутствие Тэхена на занятиях связаны самым прямым образом: Тэхен, оказывается, в больнице. У Чонгука голова кругом, и первые две пары проходят как в тумане, а на большом перерыве, перед зачетом, он спрашивает у Хосока, который поджидает его у дверей кабинета, чтобы сопроводить на обед, что же, черт возьми, вообще происходит. Потому что если кто-то умный и взрослый, как Чон Хосок, например, ему этого не объяснит, то он просто сядет вот тут посреди коридора и будет капризничать и истерить, пока не отключится. А потом проснется и снова будет капризничать и истерить, потому что он устал ничего не понимать, устал от нападок, толчков и оскорблений, но больше всего устал от переживаний за Тэхена. — Так, во-первых, давай дойдем до кафетерия, и там я тебе все объясню. Чонгук послушно тащится с ним рядом, Хосок бережно приобнимает его за плечи и пугающе зыркает на всех, кто косо на них смотрит или кому хватает наглости приблизиться. За тем самым столиком, где они обедали вчера, сидят Чимин и Юнги и переговариваются тихонько. Без Тэхена, конечно. Чонгук рад видеть хотя бы Чимина, но ненавидит себя за то, что испытывает и легкое разочарование в этот момент. Он знает, что не должен был вообще надеяться, ему ведь никто ничего не обещал, но все равно чувствует себя обманутым — своей же надеждой. — Чимин, — уныло кивает ему Чонгук в знак приветствия, садясь на стул, сперва осмотрев его на наличие клея, кнопок или подпиленных ножек — все же он уже пережил две пары в этому аду, он знает, чего ждать. — Ты в порядке? — Конечно я в порядке, Чон Чонгук! — восклицает тот, и Чонгук весь сжимается из-за его тона. — Что со мной сделается-то? Это не я здесь жертва буллинга! Это не меня пинают, бьют и оскорбляют! Не надо мной издевается каждый студент в этом чертовом колледже! — Чимин продолжает кричать на него, но Чонгука отпускает: друг просто ужасно за него волнуется. — Как ты держишься вообще? — Хреново, но держусь, — признается Чонгук. — Спасибо хенам, без них меня бы растерзали. Прошу, расскажите, что случилось с Тэхеном и почему в этом всем обвиняют меня? — обращается он к старшим, практически хныча. — Тэхен сломал себе два пальца на руке, — говорит Юнги. — Не спрашивай, каким образом, я толком не знаю — Хосок с ним разговаривал. — Этот недоумок упал со стула посреди ночи, потому что снова заснул за учебниками! — поясняет Хосок, возмущенно фыркая и очень неумело скрывая в этом возмущении волнение. — Очень неудачно упал. Он позвонил мне в семь утра, просил приехать помочь наложить повязку на пальцы. Нет, он серьезно собирался идти на занятия со сломанными пальцами! — Короче, Хосок отвез его в больницу, там сделали рентген и наложили гипс. Понятное дело, что он на больничном, но он все рвался в университет, а потом даже начал истерить, и тогда специалисты осмотрели его и в срочном порядке уложили поспать. — У него в прошлом году уже было переутомление, — поясняет Хосок, словно действительно думает, что кто-то, а тем более Чонгук, может не знать о том случае, — и мы очень боялись повторения. И вот, пожалуйста. Не переутомление, конечно, но очень близко. Чонгука начинает мелко потряхивать от всего услышанного и от осознания, что Тэхен был в шаге от очередного срыва. — До того, как он отрубился, он все говорил о тебе, — продолжает Хосок. — Просил, чтобы мы присмотрели за тобой и не дали в обиду, потому что знает не понаслышке, какой страшной может быть фанатская любовь. И сразу сообразил, что после вчерашнего во всех его проблемах теперь будут винить тебя. — И только поэтому мы с тобой возимся, — добавляет Юнги, морщась. — А не потому, что ты нам сильно нравишься. Не придумывай себе лишнего. Чонгук рассеянно кивает, готовый согласиться с любым нелестным комментарием в свой адрес, потому что он вспоминает, как сначала подкинул Тэхену работы над документами, рассыпав их по всему этажу, а вчера набился к нему в ученики, отняв кучу его времени, и понимает вдруг, что все, кто его сегодня оскорблял и доводил, в общем-то, не так уж и неправы. Он бы сам сделал подобное с тем, кто виноват в том, что Тэхену приходится учиться по ночам и падать со стульев от колоссального недостатка сна. — Помягче с ним, Юнги, — просит Хосок, ласково ероша Чонгуку волосы, как ребенку, — он и так переживает сильно. Чонгук-а, ты можешь навестить Тэхена после своего зачета, если хочешь. Мы с Юнги как раз собираемся забирать его вечером, можете пойти с нами, — говорит он уже и Чимину. — Я никак не смогу, простите, — отзывается Чимин с грустью. — Моей бабушке стало хуже, я был с ней все утро и поеду обратно после зачета, — объясняет он, поворачиваясь к Чонгуку. Тот кивает, выражает сочувствие и желает бабушке скорейшего выздоровления. Бабушка Чимина — единственная его родственница в Сеуле, ровно как и он у нее тут единственный, кто мог бы о ней позаботиться. А еще у нее целый букет различных заболеваний — и сердечно-сосудистые, и сахарный диабет, и пока еще слабо выраженная деменция, — поэтому Чимин частенько к ней ездит, а то и остается на несколько дней, когда случаются осложнения, потому что в пансионат она ни в какую не хочет. — Но вы держите меня в курсе, как там что с Тэхеном, — говорит Чимин, на что получает два кивка и прямой взгляд пары колючих глаз. — У нас с вами даже нет способа связи, — замечает Юнги и толкает свой разблокированный айфон Чимину, который, пряча неуместную сейчас улыбку, быстро находит свой профиль в KakaoTalk, и осторожно отправляет айфон обратно. * Зачет Чонгук сдает. Благодаря тому, что он не может волноваться ни о чем, кроме Тэхена, и голова его остается ясной, он умудряется вспомнить прочитанную накануне информацию, к месту ее использовать, сдать тест без единой ошибки и ответить на все дополнительные вопросы и настолько в итоге покоряет мадам Рухлядь, что она даже принимает его ужасный конспект. Чимин зачет сдает тоже, как и вся остальная группа, и Чонгук понимает, что, хоть к группе своей теплых чувств сейчас не питает, все равно искренне за них рад. Хотя бы потому, что предвкушает, как обрадуется Тэхен. Он даже немного расслабляется после зачета, что делает совершенно зря: в результате ослабленной бдительности сам не замечает, как оказывается нос к носу с Мирэ и ее бандой в одном из коридоров. Никого из хенов поблизости нет, Чимин тоже уже убежал, поэтому спасения ждать неоткуда. Он бегло осматривает перекошенные гневом и жаждой убивать лица, насчитывает не менее пятнадцати штук, и понимает, что единственный способ договориться с ними — это бежать прямо сейчас со всех ног. Что он и делает, собственно, виртуозно уворачиваясь от всех встречающихся на пути недоброжелателей, перескакивая через подножки и чувствуя себя, как минимум, Итаном Хантом**. На выходе из университета, когда у него сбивается дыхание к чертям и он понимает, что враг повсюду и от него никуда не деться, он вдруг видит машущего ему с парковки Хосока. Тут же меняя направление, он оказывается на парковке за считанные секунды, и слышит голоса Мирэ и ее приспешниц, тонущие в стрекочущем реве мотоцикла. Он седлает байк, накрепко вцепливается Хосоку в бока, пока тот ему орет в ухо про какой-то «член сзади», быстро находит позади себя шлем, облегченно выдыхает, натягивает его на голову и в последний момент успевает ухватиться за куртку старшего, когда мотоцикл резко срывается с места. Они добираются до больницы минут за двадцать, но Чонгуку кажется, что пролетело мгновение: адреналин зашкаливает, Хосок гонит, бесстрашно петляя между машин, а скользкие пальцы так и норовят соскользнуть с кожаной куртки, прибавляя драйва. — Вау, хен, это было круто! — совершенно по-детски восторгается Чонгук, когда снова может чувствовать землю и свой язык. — Мотоциклы — дикая штука, — соглашается Хосок и уточняет: — Ты не ездил до этого, что ли? — получает интенсивное мотание головой и указывает ни то на урну, ни то на кусты у входа в больницу: — Если мутит, то там вот… — Не, все отлично! Я, к счастью, не обедал сегодня, — довольно сообщает Чонгук. — Пойдем скорее к Тэхену! По ходу он узнает, что Юнги вызвался отвезти Чимина к бабушке, поэтому будет чуть позже. На входе Чонгук видит толпу студенток и, понимая, к кому они все, дергается уже просто на рефлексе. Хосок видит это и уводит его за рукав в сторону лестниц, пока девушки, отчаянно спорящие с администрацией, их не заметили. — Их все равно не пропустят. Время приема закончилось уже, — говорит Хосок, пока они поднимаются на четвертый этаж. — А как же мы?.. — У хена есть подвязки в этой больнице, — хвастается Хосок, гордо выпячивая грудь и вызывая улыбку у Чонгука. — Мой хороший знакомый работает здесь медбратом. Он как раз присматривает за Тэхеном. Мы с ним договорились, он пропустит. Чонгук кивает, и, когда они оказываются у нужной палаты и из нее выходит высокий молодой мужчина, тихо прикрывая за собой дверь, он как-то сразу определяет в нем того самого медбрата. — Он снова заснул, — оповещает мужчина их обоих, едва Хосок успевает раскрыть рот, и задерживается взглядом на Чонгуке. — Я Ким Намджун. — Очень приятно. Чон Чонгук, — он вежливо кланяется, пожимая руку. — Чонгук? Наслышан о тебе, — улыбается Намджун, бегло его осматривая. — Что ж, Тэхен отдыхает, но вы можете с ним посидеть. Мне как раз есть чем еще заняться, помимо того, чтобы снова ловить его в коридоре, босого и в больничной пижаме, и возвращать в палату. Чонгук хочет задать кучу вопросов, но еще больше хочет в палату, поэтому пользуется тем, что Хосок заговаривает с Намджуном, который потихоньку идет дальше по коридору, и проскальзывает за дверь. Тэхен без трубок. Это первое, на что обращает внимание Чонгук, и сразу же облегченно выдыхает, потому что уже успел себя накрутить. Еще Тэхен выглядит абсолютно нормально, если не считать загипсованных мизинца и безымянного пальца левой руки, ссадины на подбородке и разбитой губы с запекшейся корочкой. Это, конечно, далеко от определения «нормально», но, опять же, если сравнивать с образами Чонгука в голове, все действительно очень неплохо. Он делает робкий шаг к кровати и не без удовольствия отмечает, что Тэхен выглядит совершенно очаровательно во сне, как принц из сказок: цвет лица ровный, ресницы чуть подрагивают, губы слегка округлены, волосы рассыпаны волнами по подушке. Чонгук подходит еще ближе и бессовестно залипает на запретную родинку на носу, на смутные точки щетины над верхней губой и на подбородке, на едва заметный росчерк ручки на щеке, на пальцы правой руки, собранные в расслабленный кулак на подушке и тоже кое-где перемазанные чернилами, зачем-то даже сравнивает его ровные ногти со своими — криво подрезанными и с окаемкой из заусенцев, и вздыхает совершенно влюбленно. — Хорошо, что Юнги тут нет, — вдруг слышит он со спины тихий голос и дергается резко. — Выглядишь, как крип. — Ох, я залип просто, — так же тихо отзывается Чонгук севшим голосом. — В смысле, задумался. — А, ну да, точно. Задумался о вашем совместном будущем? — хмыкает Хосок, подходя ближе и переводя взгляд на Тэхена. Чонгук давится воздухом, но сдерживает порыв закашляться, чтобы не нарушить сон пациента, и лишь краснеет ушами — ни то от возмущения, ни то от стыда. — Так это все правда? — продолжает Хосок. — Что правда? — Записки эти, открытки, подарки, — он рисует какие-то линии вокруг Чонгука и добивает: — Любовь твоя, ну. Чонгук таращится на него, осмысливая, и чувствует, как крутит живот от ощущения какой-то грядущей задницы. Вот просто чувствует, поэтому решает сделать хоть что-то, пока все не зашло совсем далеко. — Нет же, нет, хен, не было никаких записок! — Не было? — поднимает брови Хосок. — И открыток не было? — И открыток, — кивает Чонгук обреченно, чувствуя себя таким жалким неудачником и придурком из-за того, что ни разу в жизни не подбросил Тэхену ни одной открытки. Каждый день мог писать ему о своих чувствах, признаваться снова и снова, бесконечно дарить комплименты, проявлять заботу, задавая вопросы и представляя, как получает на них ответы. Каждый день мог писать ему о своей любви, и ни разу не написал. — И любви, значит, никакой нет? — хмурится Хосок все сильнее. — Нет, хен! — возмущенно вскидывается Чонгук, намереваясь объяснить, что любовь есть, что любил и любит, да и как можно не любить вообще? Но тут с постели доносится мычание, и все невысказанные слова повисают в воздухе, а две пары глаз устремляются на Тэхена, который приоткрывает глаза, щурится, и первое, что они от него слышат, это: — Чонгук, ты сдал экономику? * «Хорошо, я рад». «Ты молодец». «А теперь дайте мне отдохнуть». «Хосок-хен, можешь остаться?» Чонгук, лежа дома на кровати и разглядывая лениво вылизывающего себя Ван Гога, что совершенно бессовестно подмял под себя большую часть покрывала, думает об этой последней фразе, брошенной сонным Тэхеном, и внутри у него все крутит от беспокойства. Тэхен фактически попросил его уйти, но сделал это в своей вежливой манере, так что Чонгуку даже почти не было обидно. Хотя нет, если честно, ему было чертовски обидно. Так обидно, что маленький ребенок в нем хотел было возмутиться и поставить ультиматум: «Выбирай, с кем ты дружишь: с ним или со мной?» Но Чонгук уже давно не маленький ребенок, а потому очевидных вопросов не задает. Чонгук уже давно не маленький ребенок, поэтому просто глотает обиду, выдавливает тихое: «Выздоравливай, Тэхен», — вкладывая в него все невысказанные «извини», «спасибо» и «люблю», и покидает больницу. Последнее, о чем Чонгук успевает подумать, прежде чем провалиться в тяжелый, липкий сон, — это о том, что, кажется, он забыл открыть балкон. Он просыпается от того, что обычно сдержанный Ван Гог мнет лапками его грудь и протяжно мяукает. Кот, удовлетворенный результатом, соскакивает с кровати и подходит к балконной двери. Чонгук соскребает себя с теплой постели вслед поразительно прыткому животному и, спотыкаясь и сонно потирая глаза, открывает балкон, чтоб тот мог улизнуть, и в полудреме — он готов поклясться — слышит голос Тэхена где-то совсем рядом, словно в паре метров от него. Тэхена, который почему-то зовет этого чудного соседского кота по имени. Хотя возможно и такое, что это все ему снится.