С любовью, Чонгук, или Как покорить сердце Ким Тэхена

Чимин совсем не похож на того Чимина, которого знает Чонгук. Даже сама формулировка, обозначившая цель на сегодняшний вечер, звучала не по-чиминовски: удрученное «нажраться» вместо озорного «прибухнуть». Впрочем, учитывая, что Чимин опрокидывает в себя уже шестую стопку и еще ни разу даже не глянул в сторону блюда с закусками, можно сказать, что формулировка все же не была такой уж неправильной. — Что случилось? — пробует Чонгук. — Юнги, — морщится Чимин ни то от соджу, ни то от имени. — Хен? — Хен. Что ж, начало положено. Надо бы теперь ненавязчиво пробраться дальше. — И что с ним? — И черт с ним, — машет Чимин рукой в кольцах и наполняет стопку. — Он тебе нравится? — пробует Чонгук снова. — Я у него стирался, — отвечает Чимин. — Стирался? — переспрашивает, понимая, что действительно ведь Чимин не приходил к нему со стиркой ни на выходных, ни позже на неделе. Чимин опрокидывает в себя стопку и обреченно кивает, показывая два пальца, что, вероятно, означает, что он «стирался» у Юнги целых два раза. А может, просто «виктори» — с него станется, он уже поддатый. — Как это произошло? — Он меня соблазнил. — Я думал, мы о стирке? — Чонгук округляет глаза и наполняет и себе, и Чимину. — Именно. Мы с ним говорили. В прошлую пятницу, когда он вез меня к бабушке. Ну, после зачета. Спросил, как мне живется в общаге. Он сам никогда не жил — у него своя квартира. Зачетная, кстати. Почти хоромы, — он открывает рот, когда Чонгук пихает ему кусок мяса, быстро прожевывает и продолжает: — Ну, я и сказал, что в общаге круто, только прачечная — это сущий ад. И дорого, и не пробиться почти, и носки все время теряются. Объяснил, что стираюсь у тебя. А он сказал, что у него стиралка со встроенной сушилкой. Предложил со следующей стиркой к нему приехать. Ну, я и соблазнился. Тетушка, еще две несите! — кричит он в сторону кассы, размахивая пустой бутылкой. — Так, значит, ты у него стирался. Окей, это… Это интересно. — Ну, не только стирался. Пару раз ночевал. Катались по городу. Музыку слушали. У него шикарная аудиосистема в машине. Тетушка, соджу! — Тш-ш, Чимин, успокойся, — Чонгук накрывает его руку, привлекая внимание. — Так и что это все значит? Ты ему нравишься, как я понял. А он тебе? — Я не знаю, Чонгук-а-а, — он распластывается по столу и смотрит на друга жалобно. — Мы же типа дружили, а он… Тут на стол опускаются две запотевшие бутылки соджу. — Ах, уже слишком поздно, — изрекает Чимин, махнув рукой и прикрывая глаза. — Так, ну-ка вставай, — дергает его Чонгук. — Поешь. Выпей. А потом я тебе кое-что скажу важное. Но сначала поешь. Чимин нехотя собирает себя в кучу, набивает рот мясом, редькой и какой-то травой, очень долго все это жует, а затем, проглотив, открывает рот широко. — Молодец, — смеется Чонгук, доливая ему соджу. — Говори теперь. — Я знаю, чего ты боишься. Однако романтические отношения между двумя мужчинами… — начинает он осторожно, но: — Фу, Чонгук! Никаких… ничего… нет! — Романтические отношения между двумя мужчинами, — упрямо повторяет Чонгук, — не обязательно должны быть завязаны на сексе. Если тебя к нему тянет, если тебе он интересен, тебе с ним комфортно, почему ты не хочешь?.. — Потому что для этого есть дружба! Вот для всего того, что ты перечислил. Мне с тобой комфортно и интересно. И стираться у тебя тоже прикольно. Только у тебя сушилки нет, тут он выигрывает. Но мы же… — он осекается, а затем поднимает какой-то очень размытый взгляд на Чонгука. — Есть идея. Собирайся. Быстро, — он достает из карманов деньги, кидает их на стол, одну бутылку соджу прячет в рюкзак, а вторую, начатую, берет в руки и резво встает, чуть покачиваясь. — Чимин, ты что задумал? — Чонгук, тем не менее, подрывается следом. Они вылетают из заведения, Чимин держит друга за руку и очень уверенно тащит в случайно выбранную сторону, когда они слышат сзади голос той тетушки, что их обслуживала: — Молодые люди, с вас еще три восемьсот! Вы не доложили, эй! Чимин поворачивается к Чонгуку и шепчет: — Ты тут часто бываешь? — Нет, вообще в первый раз. — Больше не ходи сюда, — бросает тот, а затем дергает Чонгука на себя и командует: — Бежим! Чонгук кое-как удерживается, чтобы не упасть, и послушно бежит следом, успокаивая свою совесть и бешеное сердцебиение тем, что он придет сюда завтра и занесет деньги. Чимин затаскивает его в какие-то дворы, подворотни, переулки, и в одном из самых стремных неосвещенных мест отпускает наконец и, поставив бутылку на землю, останавливается сам, упираясь в стену и сбито дыша. Чонгук все еще не задает вопросов, просто пытается прийти в норму и с опаской глядит вокруг, потому что место и правда не самое приятное. — Все, отдышался? — все еще несколько загнанно спрашивает Чимин, выпрямляясь и отряхивая руки. — Давай. — Что давать? — А, я не сказал? Целоваться будем, — кивает Чимин, решительно подходя к Чонгуку. — Какого хрена? — Чонгук хлопает друга по груди, надеясь, что это его отрезвит. — Чонгук, ну ты мой самый-пресамый лучший друг, — надувает губы Чимин, оплетая тому шею руками. — С кем мне еще целоваться? Чтобы, ну, понять. Чимин, кстати, очень быстро пьянеет. Чонгуку стоило об этом помнить, пока он наблюдал, как стопка за стопкой опрокидываются в этот рот, что сейчас мелет такую чушь. — С тем, кто тебе хотя бы симпатичен, дурачье, — отвечает он, пытаясь скинуть вцепившиеся в него чужие конечности. — С Юнги-хеном, например. — В том-то и проблема-а-а, — хнычет он, — что я с ним уже… — Ты с ним целовался? — Чонгук от удивления даже перестает сопротивляться и просто смотрит на Чимина, который пристыженно опускает голову. — Да. — Так а я тебе на что? — Чтобы понять, — вскидывает Чимин голову и тянется к лицу Чонгука. — Нет, Чимин, прекрати, — вертит он головой. — Ты же целовался когда-нибудь? — Конечно, мне же не пять! — Ну вот и все. Первый поцелуй твой не украду. Все, не дергайся, — он давит Чонгуку на шею, немного опуская его голову. — Я все равно тебя поцелую, лучше не сопротивляйся. — Чимин, если ты меня поцелуешь, то наша дружба покатится к черту! — Но я же целовался с Юнги-хеном! — Вот именно! — говорит он и вдруг чувствует, как обмякает тело в его руках, как съезжают ладони с шеи, повисая на плечах, а лоб утыкается в грудь. — Вот именно, Чимин-а… — повторяет он, поглаживая его по спине. — А теперь давай убираться отсюда к черту, пока нас не нашли какие-нибудь малоприятные любители темноты и заплутавших прохожих. Они благополучно выбираются из темных дворов и оказываются на освещенной улице, где Чонгук уже более-менее ориентируется и справляется с навигацией до дома. Чимина хватает только на дорогу, за которую он не говорит больше ни слова, и, стоит ему только пересечь порог Чонгуковой квартиры, он падает ничком на кровать и выключается, пьяный, потерянный и истощенный. Ботинки его снимает уже Чонгук, который еще полночи слушает приглушенные разговоры через стенку и догадывается, кто мог прийти к Тэхену изливать душу. * Утро субботы начинается не со звонка мамы, как обычно, а с громкого стука в дверь. — Мы пришли на завтрак, — радостно оповещает сонного растрепанного Чонгука сияющий бодростью Тэхен. — Юнги-хен сопротивлялся, но только до тех пор, пока не услышал о банановых панкейках. Тэхен по-хозяйски проходит на кухню, за ним следует Ван Гог, которая пришла с ними, а Юнги мнется на пороге. — Привет. Извини, я пытался ему намекнуть, что десять утра — это слишком рано для заваливания в гости. — Все нормально, — машет рукой Чонгук и приглашает пройти, давя зевок. Тэхен успевает провести ревизию холодильника Чонгука, вытащить яйца, муку и еще какие-то пакетики-коробочки и спрашивает, задумчиво оглядывая продукты: — А если у нас нет бананов, но есть банановое молоко, можно ли приготовить банановые панкейки? — Оу, — замирает Юнги на входе в комнату, разглядывая сопящее на Чонгуковой кровати тело. — А, да, это Чимин, — кивает Чонгук. — Он спит. Юнги в любой другой ситуации наградил бы его своим фирменным взглядом, подразумевающим: «Ты серьезно тупой или очень серьезно тупой?» — но он просто зависает и явно не знает, что делать и куда бежать. — Я вспомнил, что у меня есть бананы! — говорит Тэхен и вылетает из квартиры. Чонгук не знает, нужно ли ему выводить Юнги из ступора, поэтому просто решает пойти умыться пока. Может, мозг заработает. Умыться затягивается на помочить голову под краном, а затем и принять полноценный душ, и выходит Чонгук лишь спустя минут пятнадцать, посвежевший и готовый бороться с панкейками. И сразу видит Тэхена, крутящегося на его маленькой кухне, и сердце его влюбленно екает. Тэхен с повязкой на голове, в домашних шортах и длинной рубашке с закатаными рукавами — это и так уже слишком, но он еще и поворачивает голову, смахивает кивком выбившуюся из-под банданы прядь и улыбается так ярко, что Чонгук даже забывает, что утро было пасмурным. — Я подавил бананы, — докладывает он, и, прежде чем Чонгук начнет пищать от умиления, добавляет: — Юнги-хен пошел курить и, вероятно, свалился с балкона, потому что его что-то долго нет. Я пойду проверю, ладно? Чонгук кивает, провожает Тэхена взглядом и идет будить Чимина, предварительно взяв наполненный водой стакан. С балкона никто не свалился, Чимин проснулся даже не особо злой и, быстро выпив воду и вникнув в ситуацию, вернулся к привычному уже амплуа молчаливого дутого зомби, и уже через полчаса, когда Чонгук потихоньку печет панкейки, а Тэхен крутится рядом с ним, восхищенно комментируя каждое его действие и бездействие, эти двое сидят за столом, нахохлившись, друг напротив друга и упрямо молчат. Чонгука тишина не напрягает, потому что, во-первых, уж очень она была ожидаема, а во-вторых, у него под ухом жужжит Тэхен, и это сразу плюс сто к настроению и плюс двести к игнорированию напряжения, повисшего в воздухе. Чонгук мысленно делает ставку на то, кто заговорит первым, и сам себе проигрывает, когда слышит голос Юнги: — Пахнет вкусно. Тэхен мне все утро рассказывал, как ты восхитительно готовишь, Чонгук. Тэхен активно кивает, а у Чонгука тем временем горят уши и панкейк. — Уже можно есть, кстати, — кивает он на тарелку с постепенно увеличивающейся стопочкой. — Я скоро закончу и присоединюсь. Тэхен тут же предательски бросает его, садясь за стол, и на какое-то время тишина разбивается только звоном посуды и чавканьем. Даже Чимин ест, а это уже серьезно. Первый шаг на пути становления зомби человеком. — Чонгук, — обращается к нему Юнги, когда уже все тарелки пусты, — Тэхен мне рассказал, что ты подозреваешь кого-то из вашей группы в подкидывании писем. Поделишься соображениями? Чимин заинтересованно поднимает глаза, и вот это уже не иначе как второй шаг. Чонгук с готовностью рассказывает им о том, что они надумали, потому что, если честно, он сейчас не отказался бы от помощи. А от Тэхена ее ждать нечего — у него все хорошие. Он опускает только подозрение декана, потому что не уверен, как много знает Юнги об отношениях Тэхена и декана Ли и стоит ли вообще об этом сейчас говорить. — Тэхен, а ты все это — и три письма, и открытку — обнаружил одновременно? — спрашивает вдруг Чимин, и, о, он заговорил, это точно шаг третий! Тэхен, собиравший посуду со стола, поднимает глаза и задумывается, зависая с Чонгуковой тарелкой и бутылочкой меда под мышкой. — Да, кажется, да. Достал только дома уже, потому что, когда я увидел знакомый белый конверт, мне уже было не до чьих-то симпатий. Но да, их я тоже заприметил. Кроме открытки, но она просто в самом низу была. — Ну? — Чимин выгибает бровь и смотрит на Чонгука. — Что? — Не доходит? Правда, что ли? — Чимин хочет сказать, что все указывает на то, что вся вчерашняя корреспонденция была доставлена одним человеком, — подает голос Юнги. — Не знаю, как это возможно, но похоже на правду. Я бы выпил холодный кофе. Чонгук, есть лед? — Ничего не понимаю, — признается он, доставая из морозильной камеры пакет со льдом. — И я, — кивает Тэхен, возвращаясь к уборке. — Это же очевидно письма от разных людей — не может один человек писать настолько разными почерками. А если письма от разных людей, то как они могут быть подброшены одним человеком? Разве что кто-то один собирает их, чтобы… Ох, — округляет он глаза, — не говорите, что… — Курьер, — подтверждает его догадку Чимин, с умным видом закидывая ногу на ногу. — Я все еще не понимаю, как это возможно, — говорит Чонгук. — Что это за курьер такой, которому все несут передачки для Тэхена? Откуда его знают? Почему доверяют? И если это тоже уже организовано так, что весь универ в курсе, то почему никто из нас не слышал о чем-то подобном? — Вероятно, потому, что мы никогда не пытались ничего подкинуть Тэхену, — предполагает Чимин, а Чонгук поскорее отворачивается, пряча вспыхнувшие щеки. — Вы же тоже подозреваете Гаон? — Гаон? — хлопает глазами Тэхен. — Чонгук, ты тоже вчера про нее говорил! Почему Гаон? — Потому что она тебе пихает всякую дрянь в рюкзак с самого начала первого курса! — закатывает глаза Чимин, а потом ловит на себе недовольный взгляд Чонгука. — Что? Серьезно, ты хочешь найти придурка, который отравляет жизнь Тэхену, но при этом не попалить чувства по уши влюбленной в него одногруппницы? Благородно, но не очень разумно в данном случае. — Этого не может быть! — нервно усмехается Тэхен и облизывает губы, мотая головой. — Гаон точно не влюблена в меня. Я бы заметил. Ну, может, и не заметил бы. Но… блин, мы же столько дружим. Как это вообще? — К сожалению, так бывает, что пока один дружит, другой выходит за рамки дружеской симпатии и чувствует больше, — замечает Юнги, процеживая сваренный кофе. — Это не то, что можно изменить по щелчку пальцев. — Кто-то, кажется, очень хорошо разбирается в том, как просрать дружбу, — бросает Чимин. — Интересное у тебя определение дружбы, Чимин. Можно ли считать дружбой те отношения, которые изначально преследуют разные цели и вообще начинаются с разных исходных позиций? — С обмана, ты хотел сказать? — вскидывает бровь Чимин. — Уж прости, что я с самого начала не догадался о твоих истинных мотивах! Я как-то не привык искать подвох в простом общении. — Почему я должен испытывать вину за то, что чувствую? Юнги слишком интенсивно размешивает кофе, и этот звякающий звук, тревожно нарастающий, не сулит ничего хорошего. — Потому что мне эти твои чувства нахрен не сдались! — выпаливает Чимин, и Юнги прекращает мешать. В воздухе повисает тишина с отголосками последнего «дзынь». Юнги опускает голову, вдыхает, выдыхает, хлопает себя по карманам джинсов, нащупывая пачку сигарет, и идет на балкон. Чонгук и Тэхен, делавшие все это время вид, что их тут нет, переглядываются, но ни один не решается нарушить тишину. — Я знаю, это было грубо, — выдает Чимин, глядя в стену. Тэхен кивает, но не решается сказать вслух. — Я отнесу хену его кофе, — говорит Чонгук, быстро наполняя стакан льдом и заливая сладкой кофейной смесью, которую тот приготовил. Юнги курит на балконе, чуть щурясь, несмотря на отсутствие солнца. — Хен, кофе? — Спасибо, — Юнги принимает стакан и делает глоток через край, игнорируя торчащую трубочку. Чонгук мнется рядом, не зная, как начать разговор, хотя изначально шел сюда именно поговорить. — Чонгук, если есть что сказать, скажи. Если нет — свали, будь добр. Стараясь не думать о том, что его только что практически выгнали с его же балкона, Чонгук уже действительно разворачивается, смотрит на Чимина, которому что-то тихо втолковывает Тэхен, и выдает: — Чимин вчера хотел меня поцеловать. И только когда брови Юнги прячутся под челкой, а сигарета в руке замирает, не донесенная до рта, Чонгук понимает, что, как всегда, начал не с того. — Ты говоришь мне это, чтобы я почувствовал себя еще более жалким? — Нет, черт, хен, прости. В общем, дело было так, — он прокашливается. — Мы с ним пили, говорили о тебе. Он рассказал о ваших… О том, что между вами происходит. Сказал, что вы проводили довольно много времени вместе. А потом ты его… ну, вы поцеловались, я так понял. И после этого все сломалось, да? В общем, у него поехала крыша из-за того поцелуя, и он решил — то ли для сравнения, то ли черт пойми для чего, — что нужно поцеловаться со мной. Хотел что-то там понять. Конечно, мы не поцеловались, не переживай! — машет он руками, заодно и отгоняя от себя дым. — Мне кажется, проблема как раз в том, что ему понравилось, ну, и ты ему нравишься, я думаю, и его гетеросексуальность трещит сейчас по швам так громко, что он говорит всякие глупости, не подумав. Ему просто стремно, вот я о чем. — Ладно, — кивает Юнги, затягивается, и Чонгук честно ждет продолжения, но его нет. — Что ладно? — Я понял тебя. Спасибо, что поделился своими мыслями. Хоть я и не просил. — И… ты ничего не ответишь? — Нет. Это ты хотел поговорить, а не я. Чонгук моргает оторопело, кивает заторможенно, выдавливает в ответ такое же «ладно», только чуть более растерянное, и покидает балкон. Тэхен приматывает скотчем пакет к руке с гипсом, чтобы начать мыть посуду, Чимин ковыряет бамбуковую салфетку на столе, и Чонгук понимает, что нужно срочно вернуться к обсуждению хейтеров — эта тема явно была приятнее. — В общем, есть предложение, — говорит Чонгук нарочито бодро. — Если этот «курьер» — это действительно Гаон, то мы просто обязаны поймать ее с поличным! — Согласен, — кивает Чимин, включаясь. — Давайте втроем наблюдать за ней в понедельник. Тэхен, ты каждый день находишь в рюкзаке послания? Тот отрывает скотч зубами и кивает. — Я бы с ума сошел от такого внимания, — вздыхает Чимин. — Тебе не грозит, — ухмыляется Чонгук. Чимин кривится ему в ответ и заключает: — Тогда договорились. Наблюдаем за каждым ее шагом, действием и наклоном в сторону Тэхена. И как только один из нас замечает что-то странное — что угодно, — сразу сообщает другим. Балконная дверь открывается, выпуская Юнги, который даже не смотрит в их сторону, наклоняется к Ван Гог, и бросает: — Тэхен, я поехал. Только зайду к тебе за вещами, ок? — Хен… — начинает Тэхен, но в итоге просто кивает: — Конечно. Тебя проводить? — Не нужно. — Ты на машине? — вдруг спрашивает Чимин, глядя на Юнги большими грустными глазами. — Да. Куда тебе? — В общагу… — Жду внизу, — с этим он выходит, кивнув Чонгуку на прощание. Чимин принимается рыскать по квартире в поисках своего телефона, несколько дольше обычного крутится перед зеркалом в прихожей, обувается и вылетает. Тут же возвращается, прощается смущенно и снова хлопает дверью. — Я бы ему врезал, честное слово, если бы он позволил Юнги-хену просто уйти! — тут же реагирует Тэхен и приступает к мытью посуды, щедро наливая средства на губку. — Он бы не позволил. Ты же видел, как он загнался после того, как обидел хена. Чимин, конечно, тот еще придурок временами, но никогда не был мудаком. — Я надеюсь, что все утрясется. Юнги-хен так заслуживает счастья! Если этот твой Чимин еще раз позволит себе что-то подобное, то я вмешаюсь, клянусь, и тогда никому не поздоровится! — Тэхен сдувает прядь, лезущую в глаза, но она не поддается, и он ее убирает мыльными руками, оставляя пену на лбу. — Чонгук, спасай! — он поворачивается, сощурив правый глаз к которому медленно стекает пена. Чонгук подлетает и быстро вытирает пальцами Тэхенов лоб, с беспокойством его оглядывая. — Спас, — улыбается Тэхен и вдруг поднимает руку в перчатке с кучей пены на ней и касается Чонгукова носа. — Моя благодарность. Беспокойство тут же улетучивается, сменяясь возмущением, когда Чонгук чувствует влагу на носу, и он, не успевая толком обдумать, что делает, дотрагивается своим носом до Тэхенова, щедро делясь пенными пузырьками. — Нечестно! — смеется тот, отпрыгивая назад, и мажет пальцами Чонгука по щеке, а потом убегает. Чонгук быстро набирает пены из раковины в руку, а затем бежит к Тэхену, который забился в угол, раскрасневшийся, довольный, и прикрывается скрещенными у лица руками. — Стой, подожди! Но Чонгук не слушает, он подходит близко и пришлепывает рукой Тэхену по голове, создавая пенную шапку. Тот ахает и тянется мокрой рукой к Чонгуку, чтобы отомстить, но ее перехватывают за запястье. И другую, что с гипсом, тоже. Тэхен дергается, пыхтит, пытается вырваться и даже укусить, но Чонгук лишь поднимает его руки выше и прижимает запястья к стене. И Тэхен вдруг перестает дергаться — замирает, — смотрит на Чонгука как-то выжидающе, облизывает губы. Чонгук ослабляет хватку. Тэхен не дергается. Чонгук смотрит на его губы, которые тот облизывает еще раз, а потом слышит тихий, чуть хрипловатый, едва различимый шепот: — Чонгук… И понять не может, что в этом шепоте — предупреждение, просьба, позволение — потому что он никогда не был хорош в намеках. Но искра прошибает все его основание от макушки до пят, и он, убирая руки с чужих запястий и аккуратно располагая их чуть пониже, на плечах, оставляя влажный след от ладони на рубашке, подается вперед. Смотрит на кончик языка, смачивающего вновь пересохшие губы, видит, как эти губы повторяют его имя — на этот раз безмолвно и, вероятно, с несколько другим посылом, и закрывает глаза, прижимаясь к ним. * Он поцеловал Ким Тэхена. Он поцеловал Ким Тэхена: самого популярного парня в колледже бизнеса, которому каждый день присылают кучу признаний в любви, который сносит крышу даже преподавателям и который дружит с крутыми старшекурсниками и никого к себе близко не подпускает. Он поцеловал Ким Тэхена: своего одногруппника и старосту, у которого две недели назад даже не мог бы попросить конспект, и даже не был уверен, знает ли тот его имя. Он поцеловал Ким Тэхена: своего новоиспеченного соседа, у которого есть диковатая, но совершенно очаровательная кошка, которая, кажется, вовсе не была против того, что он поцеловал ее хозяина, потому что ее доверие он как-то умудрился заслужить. Чонгук поцеловал Тэхена. И — самое главное — Тэхен поцеловал его в ответ. Это был недолгий, смазанный, очень волнительный поцелуй с запахом средства для мытья посуды и привкусом панкейков. Чонгук отстранился первым, растерянно глядя на Тэхена и готовый получить в лицо или по губам, или даже между ног, но Тэхен лишь растянул губы — сумасшедшие губы эти, влажно-тепло-сладкие — в совершенно очаровательной улыбке и, проскользнув мимо Чонгука и на ходу стирая предплечьем пену с головы, вернулся к мытью посуды. Словно ничего такого важного не произошло, да? Как когда он впервые назвал Чонгука по имени, обратившись к нему, и у того миры взрывались и моль в груди кружилась в хороводе, а Тэхен просто вернулся к общению со своими хенами, даже не глядя больше в его сторону. И как каждый раз потом, когда Тэхен обращался к нему, предлагал поговорить, когда пригласил пообедать вместе, вызвался помочь с учебой, когда касался его, проявлял заботу и беспокойство, когда вытирал слезы своими точеными пальцами, держал за руку, обнимал — каждый раз, когда Чонгук рассыпался на миллиарды частиц, а потом пересобирался заново, становясь немного сильнее, немного наглее, немного глупее и намного-много-много влюбленнее, — каждый этот чертов раз Тэхен продолжал остужать пыл в его груди и разбивать надежды своим равнодушным спокойствием, словно ничего важного не происходило. Но ведь происходило. Как и сейчас, с этим поцелуем: у Чонгука до сих пор коленки трясутся и кончики пальцев покалывает, а Тэхен просто безмятежно намывает тарелки, только что не пританцовывает. Когда Тэхен заканчивает с мытьем посуды и поворачивается, высвобождая загипсованную руку из пакета и встречаясь глазами с мрачным Чонгуком, он на секунду теряется даже, но быстро совладает с собой и говорит мягко, чуть склонив голову, прямо как Ван Гог: — Чонгук-а, ну все, у тебя чистота. Я пойду к себе пока, да? Чонгук смотрит на Тэхена, ни черта не может прочитать в его глазах, а потому просто кивает и отворачивается. Тэхен уходит. Ван Гог уходит тоже. Хлопок двери отрезвляет его, и Чонгук оглядывает квартиру, словно впервые видит, а потом включает Ladies' Code на полную громкость — а Ladies' Code — это даже не Twice, Ladies' Code — это совершенно особый случай, — и валится на кровать. Что ж, если Тэхен намерен делать вид, что ничего не было, то у Чонгука для него плохие новости: не выйдет. Чонгук ему напомнит. И все выскажет. И заставит показать все, что там за арсеналом его защитных улыбок. А пока немножко попускает сопли под «I'm fine, thank you». * А потом звонит мама, как и в любую другую субботу, спрашивает Чонгука о его делах, и тот отвечает привычно, что все хорошо, а потом позволяет себе печальный вздох и необдуманное: «Я так соскучился, мам», — и вот уже миссис Чон проходит в квартиру с огромными сумками. Разговор с Тэхеном, очевидно, откладывается, потому что мама Чонгука сначала осматривает сына, безуспешно пытаясь узнать историю появления ссадин на лице, затем принимается распихивать продукты и контейнеры по всем отделам холодильника, потом пылесосит ковер, ставит стирку, перебрав корзину с грязным бельем под возмущенные взмахи руками ее взрослого мальчика, и, подозрительно принюхиваясь в ванной, где как-то отметилась Ван Гог, решает пройтись еще по всем поверхностям с тряпкой. Чонгук сначала путается под ногами, пытаясь помочь, а потом просто идет на кухню ставить чай, потому что так от него явно больше прока. Но с кухни его сгоняет мама со шваброй, и он, едва сдерживаясь, чтобы не накричать на нее из-за абсолютно испорченного выходного, но и где-то в глубине души благодарный ей за возможность отвлечься, выгружает стиральную машинку и идет на балкон развешивать белье. Привычно смотрит влево, но не видит ни Тэхена, ни даже Ван Гог, более того, дверь балкона плотно закрыта, и горестно вздыхает, а затем дает себе мысленную оплеуху за то, что раскисает тут, как переквашеное кимчи. Мама что-то говорит из комнаты, но он делает вид, что не слышит, слишком занятый встряхиванием влажных футболок. Но мама снова что-то говорит, и Чонгук бросает ей: — Я занят, мам! Однако она продолжает говорить, и это уже не на шутку раздражает, и Чонгук, весь увешанный трусами-носками, вваливается в комнату, пыхтя недовольно, и видит улыбающегося Тэхена, мило беседующего с его мамой. Чонгука просто коротит, и он так и замирает у входа на балкон. — Ах, Чонгук-а, к тебе заглянул сосед! — мама машет ему рукой, подзывая. — Он такой очаровательный! Ну, не смущайся, Тэхени, — он отчетливо видит, как его мама растрепывает его старосте волосы, и те два несчастных панкейка, что Чонгук успел съесть на завтрак, отчаянно просятся наружу. — Вы, мальчики, пока побеседуйте, а я закончу с уборкой. Тэхен, проходи, вот тут иди, тут уже высохло. Пока она подпихивает сопротивляющегося и жутко смущенного Тэхена в глубь квартиры, Чонгук успевает подумать какой-то задней частью мозга о том, что это, вот, тот самый Тэхен, которого он целовал не более, чем несколько часов назад. И это определенно не та информация, которая поможет вернуть к жизни его сбоящий мозг. — Я зашел, чтобы… — мнется Тэхен, чувствуя себя ужасно некомфортно, и в итоге мотает головой: — Неважно. Тебе помочь? Он кивает в сторону балкона, и тогда Чонгук вспоминает, что на нем висит, по меньшей мере, тройка его любимых цветастых трусов, а прямо перед ним стоит Ким Тэхен, которого он целовал… И это ужасное, действительно ужасное сочетание. — Я… сам… спасибо, — мямлит он, возвращаясь на балкон и абы как скидывая все вещи на сушилку. Спустя какое-то время Тэхен оказывается сидящим за столом вместе с Чонгуком, несмотря на их обоюдные попытки сопротивляться, и миссис Чон суетится вокруг, расставляя тарелки и приборы. — Мам, давай я… — Сиди, — отрезает она. — Вечно ты все сам, дай маме поухаживать за тобой. Пока Чонгук краснеет и мнет край скатерти, которой во время завтрака у него еще не было, Тэхен аккуратно привстает и говорит извиняющимся голосом: — Миссис Чон, мне очень неудобно, но я не смогу пообедать с вами, — он переводит взгляд на настенные часы. — У меня встреча скоро. Мне правда жаль. Только сейчас Чонгук отвлекается от перманентно пожирающего его чувства неловкости и осматривает Тэхена, который действительно одет не по-домашнему. Нет, не просто не по-домашнему, а подозрительно хорошо одет: черные брюки с заправленной в них белой тонкой кофтой и бежевый кардиган поверх — так, словно он идет не просто на встречу, а на очень важную встречу. Так, как будто он хотел выглядеть хорошо, а не просто оделся кое-как, чтобы выйти из дома. — С кем? — роняет Чонгук, прежде чем успевает подумать. Тэхен смотрит на него, на его притихшую маму и отвечает, возвращаясь глазами к Чонгуку: — С Ким Юнхваном. — Ты не пойдешь, — мотает головой Чонгук, как только первая волна изумления сходит. — Чонгук, нам все равно нужно поговорить, ты же знаешь. Все будет хорошо, — добавляет он мягко. — Тэхен, ты не пойдешь к нему один! — поднимается Чонгук из-за стола и подходит ближе, чтобы можно было говорить тише и убедительней. — Я не буду один. Я позвоню Хосок-хену. — Ты… — Чонгук теряется и лохматит волосы на голове. — Ты специально это делаешь со мной? — Делаю что? Миссис Чон вдруг решает, что плохо промыла листья периллы, и открывает воду, создавая так необходимый сейчас шум. — Заставляшь с ума сходить от волнения! Я пойду с тобой, — решает Чонгук. — Нет. Проведи время с мамой, — тихо говорит Тэхен, кивая в сторону раковины. — Знаешь, как я проведу время с мамой? В бесконечных мыслях о тебе! Тэхен приподнимает бровь и дергает губы в улыбке: — Мне приятно, — и добавляет, наклоняясь к самому уху: — Я тоже буду думать о тебе, Чонгук-а, — и тут же отстраняется, разглаживает футболку на груди другого — и как только пальцы не обжигает, там же все горит — и добавляет громче: — Мне пора. Не волнуйся, все будет хорошо. До свидания, миссис Чон, был рад познакомиться! — он кланяется женщине, пока Чонгук выравнивает дыхание и справляется с закипающей в нем злостью и обидой. — До свидания, Тэхени! А Чонгук впервые в жизни позволяет себе испытывать негативное чувство по отношению к Тэхену, потому что он больше всего на свете ненавидит, когда к нему относятся, как к ребенку. И когда решают за него. * Чонгуку обидно, горько, мамино кимчи поперек горла от досады, а еще он безумно сильно волнуется. Потому что Тэхен. Потому что дружелюбный, добрый, всепрощающий Ким Тэхен, который провоцирует его желудок на болезненные выкрутасы своими улыбками, касаниями и «чизи»-фразочками, идет на встречу с отбитым на голову отморозком, который однажды поднял на этого ангела руку. Именно поэтому, а не по какой-либо другой абсурдной причине, он, извиняясь перед мамой и обещая ей все-все объяснить позже, решает пойти за Тэхеном следом. Но ему все еще обидно за то, что тот отнесся к нему, как к ребенку, поэтому — следом, а не вместе. Тэхен идет себе, слушает музыку, переписывается с кем-то у переходов и на остановке и совершенно не смотрит назад. Тэхен — идеальный объект для слежки. В кафе, расположенном неподалеку от их кампуса, куда в итоге приводят Чонгука и Тэхена карты на телефоне последнего, в какой-то момент Чонгуку кажется, что все сейчас пойдет под откос, потому что он замечает сидящего за одним из столиков Ким Юнхвана еще до того, как тот замечает Тэхена или Тэхен — его. Однако Юнхван, похоже, слишком нервничает, поэтому сосредоточен больше на том, как сидит его рубашка — постоянно ее одергивает, чем на том, чтобы смотреть по сторонам. Чонгук быстро присаживается за столик, спрятанный от Юнхвана за сквозным стеллажом с книгами и кактусами, пока Тэхен осматривается, и решает, что ему просто удивительно сегодня везет. Юнхвана видно прямо очень хорошо. Как минимум, Чонгук может видеть, что он явно при параде: в светлой рубашке, туфлях, с гладко выбритым лицом и часами на запястье. Чонгук готов поставить деньги, что этот ядерный мускусный аромат, витающий в воздухе, — это тоже от него. Тэхен садится напротив него и утыкается взглядом в меню напитков, нервно накручивая прядь волос. Юнхван не сводит с него взгляда. Чонгук напрягается. С одной стороны, прекрасно, что они выбрали людное место для встречи, но с другой, у Чонгука к Тэхену будет слишком много вопросов. Во-первых, где Хосок? Звонил ли Тэхен ему вообще? Во-вторых, зачем он выбирает что-то из меню, когда должен сказать только два слова и попрощаться. Он мог бы и не присаживаться вообще, а лететь отсюда на всех парах. Тэхен порывается подняться и сделать заказ, но Юнхван жестом останавливает его, спрашивает что-то и уходит. Тогда только Чонгук понимает, что ни черта не слышно за этими кактусами. Пока Юнхвана нет, Тэхен звонит кому-то, и Чонгук надеется, что Хосоку, который приедет на своем крутом байке через пять минут и увезет отсюда своего бестолкового друга, который явился на встречу с человеком, избвишим его, в полном одиночестве. К тому времени, как Юнхван возвращается с напитком, Хосока еще нет. Тэхен вцепливается в стакан, жадно делает глоток, а этот дурак напротив все это время его осматривает. Глаза бы ему на одно место натянуть, чтоб даже не думал смотреть в ту сторону! Они начинают о чем-то говорить, и тогда Чонгуку становится совсем невыносимо. Он видит только часть щеки и плечи Тэхена, которые с каждым словом все больше напрягаются, и это его ломает, и он встает со своего места, за секунду оказываясь прямо за Тэхеном. Кладет руки на эти плечи, чтобы забрать часть груза с них, смотрит на медленно меняющееся выражение лица Юнхвана, на резко повернувшегося удивленного Тэхена и говорит: — Простите, я опоздал. И беспардонно притягивает стул, чтобы сесть прямо рядом со все еще недоумевающим Тэхеном. Теперь их двое. Выкуси, Юнхван! — Я ожидал, что ты будешь один, Тэхен, — не скрывая своей неприязни к неожиданно появившемуся третьему, говорит Юнхван. — Ты думаешь, я бы позволил ему встретиться с тобой наедине? — вторит его интонации Чонгук. — А кто ты такой, чтобы что-то ему позволять? — Пожалуйста, давайте не будем раздражаться, — вклинивается Тэхен. — Это Чон Чонгук, мой… — Парень! Я его парень! Бойфренд я его! — Не неси чепухи, — закатывает глаза Юнхван. — Это невозможно. Тэхен всем всегда отказывает. — А мне не отказал, — гнет Чонгук. — Знаешь ли, если не махать руками… — Тэхен, это правда? Вот этот вот… Он твой парень? Чонгук поворачивается к Тэхену, у которого ни один мускул на лице не дрогнет, и слышит: — Да, — Тэхен опускает взгляд вниз, цепляет руку Чонгука и уверенно сжимает ее в своей. — Да, мы встречаемся. Если Чонгук просто забывает дышать, то лицо Юнхвана идет пятнами, и он спрашивает, раздувая ноздри: — Почему? Это потому, что я небогат, да? Я заработаю! Дай мне три года после выпуска, и я заработаю столько, что ты не будешь успевать тратить! — Дело не в деньгах — никогда не было в них. Просто Чонгук… — Тэхен поворачивается, глядя на в очередной раз умирающего внутри Чонгука, и говорит, отводя глаза: — Мне с ним спокойно. Я ему доверяю. Он нравится моей кошке. — Кошке? Серьезно, кошке? А тебе — тебе он нравится? — Конечно. Он же встречается со мной, а не с моей кошкой, — отвечает Тэхен так просто, словно это не он тут претендует на звание «актер года». — В любом случае, — встревает Чонгук, прокашливаясь, — я хотел извиниться. Я не должен был приходить и цепляться к тебе, а должен был прислушаться к Тэхену. Если он говорит, что не хочет ворошить все это, не хочет вспоминать твое имя, мерзкое лицо и тот ужасный случай, то так тому и быть. Я не должен был лезть. Поэтому прости меня, Тэхен, я больше не буду пытаться решать твои проблемы за тебя. Я хочу решать их вместе с тобой. — Чонгук, — хлопает тот глазами, — я… Не передо мной извиниться… — Нет, только перед тобой. Мне дела нет до этого придурка, что сидит напротив и воняет мускусом и недовольством. Пусть сам пьет свои напитки, — он отодвигает от Тэхена стакан, — зарабатывает свои деньги, сам себе поет романсы, а нас не трогает. Мы договорились? — он поворачивается к Юнхвану. — Тэхен, — говорит Юнхван, игнорируя Чонгука, — я поступил ужасно. Мне нет прощения. Но если ты мне дашь один маленький шанс просто быть в твоей жизни — я клянусь, буду держаться на расстоянии и пальцем тебя не трону, если ты не позволишь, — но если ты мне дашь этот шанс, то, я обещаю тебе, я сделаю все, чтобы ты был счастлив. Я никогда не разобью тебе сердце… — Все, хватит, — кривится Чонгук. — Это отвратительно. Какое сердце? Ты мог сделать из него калеку, ты понимаешь, урод? Сердце он не разобьет! А все, что вокруг него, можно, что ли? Какой шанс тебе еще? Скажи спасибо, что все закончилось так, как закончилось. Тэхен, пойдем. Я больше не могу смотреть на его лицо! — Чонгук, не провоцируй его, пожалуйста, — тихо шепчет Тэхен, сильнее сжимая чужую ладонь. — Прости, — обращается он к Юнхвану. — Но всем будет лучше, если мы продолжим делать вид, что не знаем друг друга. Чонгук к тебе больше не подойдет, как и я. — Тэхен… — Юнхван заламывает брови. — Мне так жаль, ты не представляешь, как мне жаль… — Мне тоже, — кивает Тэхен, поднимаясь вместе с Чонгуком. — Прощай, Юнхван-щи. Надеюсь, у тебя все будет хорошо. На выходе Тэхен отпускает руку Чонгука, и по пути домой ничего из того, что произошло в кафе, они не обсуждают.