Легко сойти с ума

— Фёдор Михайлович! Федя ненавидел отказывать. Ещё в офисе коллеги, быстро узнавшие об этой его особенности, нередко вешали на него свои дела, зная, что он вряд ли попрёт против коллектива. За пару недель на новой работе некоторые особо наглые персоны тоже умудрились сесть ему на шею, и, как Федя ни мялся, увернуться никак не получалось. Интонацию эту он тоже ненавидел. А Алёнка, чья смена должна была начаться через десять минут, использовала её до неприличия часто. — Ну Фёдор Михайлович, пробки, сами понимаете, я не успею… Прикройте, по-человечески прошу… Алёнка была первокурсницей и отчаянно нуждалась в работе. В больнице она появилась всего несколько дней назад, но уже заработала среди коллег не слишком завидную репутацию своими бесконечными опозданиями и привычкой винить в них обстоятельства. — Алён… — жалостливо протянул Федя, надеясь, что она отстанет сама. — Ты, клуша, если на работе не появишься через секунду, я Игоревне настучу, и вылетишь отсюда на реактивной тяге! — проворчал Штольц, склонившись к Фединому лицу. Алёнка в трубке притихла. — Это Евгений Александрович? — Он самый, — вздохнул Истров. — И ты его слышала. — Парень и так пашет вдвое больше тебя, имей совесть! — продолжал буйствовать Женя, возвращаясь к бумажной волоките. — Нет, ты слышал её? Гонора столько, как будто не полы моет, а людей с того света достаёт! Дружба со Штольцем имела множество плюсов: мало того, что он отвёз его в клинику, принадлежащую, как оказалось, его университетскому другу, а потом умудрился пропихнуть Федю без очереди, так ещё и разрешал ему проводить время в ординаторской, а не в тесном служебном помещении, отведённом для уборщиков. Несмотря на то, что находиться там Истров мог только после ухода Игоревны, его это по-своему радовало: он нашёл общий язык с подопечными Жени, мог вздремнуть на удобном диване, а потом ещё и не тратился на общественный транспорт — Штольц довозил его практически ежедневно. Алёнка ещё немного попыхтела и отключилась, а Женя только самодовольно хмыкнул. Никто не разговаривал — рассказывать было нечего. Дарина заснула на плече Васи — тот не протестовал, наоборот, даже приосанился и засветился, бросая гордые взгляды то на Федю, то на спину наставника. Когда в ординаторскую ворвалась Оксана, Истров сам уже почти спал. — Женька, ну кончай уже! Штольц вздрогнул и тряхнул головой, сбрасывая с себя оцепенение. Он протёр лоб ладонью, что-то размашисто вывел в карте пациента и, захлопнув её, отодвинул на край стола. — Я готов. Почти, — он бросил взгляд на Федю и, дождавшись его кивка, поднялся со стула, — теперь готов. — Надо же, ты меня почти никогда не подвозишь, — с наигранной обидой заявила Оксана, когда все трое, дождавшись, пока Штольц раздаст ординаторам указания, вышли в коридор. — Слышал, Федь? Он к тебе прямо по-особенному. — Ничего… не по-особенному, — Женя споткнулся, резко вдохнул посреди фразы и как-то неестественно закашлялся, ускоряя шаг. Оксана красноречиво взглянула на Истрова — я, мол, никогда не ошибаюсь. Федя съёжился: ему вдруг стало очень тепло, а в подушечках пальцев приятно закололо. — У тебя же раньше смена закончилась, зачем ждала-то? — Штольц поспешил съехать с темы, пока Оксане в голову не пришла очередная гениальная догадка. Он придержал коллегами дверь и, дождавшись, пока выйдет подруга, легонько тронул Федю за запястье. Он вопросительно взглянул на Женю, но тот только лукаво улыбнулся и, развернувшись на пятках, поспешил за Оксаной. — Хочу с мужем познакомить. Я же теперь замужем, кстати. — Ого, — Штольц, казалось, особо не удивился. — И давно? — Позавчера расписались. Шесть лет ждать пришлось, прикинь? — А почему так долго? — осторожно спросил Федя, боясь ненароком нарушить чужие границы. Оксана, однако, в ответ только фыркнула, даже не смутившись. — Сам скоро поймёшь. У тебя с памятью же проблем нету? — О чём ты?.. Они свернули на парковку, освещаемую только тусклым сиянием одинокого фонаря. Сперва Федя разглядел несколько автомобилей, позже увидел ещё и силуэт невысокого худого мужчины. Когда Истров подошёл ближе, на глаза его навернулись слёзы. Щурясь, словно от яркого солнца, он ненадолго завис, не веря в происходящее, а потом обогнал Оксану и, добравшись до мужчины, притянул его за плечи к себе, заключая в крепкие объятия. — Как же мир тесен… — прошептал Сёма, зарываясь носом в воротник Фединой куртки. От него пахло горьким сигаретным дымом. — Я так рад тебя видеть. — Взаимно, — так же тихо ответил ему Федя, прижимаясь ближе. Краем глаза он увидел озадаченное лицо Штольца и довольное — Оксаны. — Я Ксане даже и не поверил, когда она про тебя заговорила. Думал, ты это… там до сих пор. — Да я недавно вышел. По амнистии. — Справедливо. Ты этого больше других заслуживал. Сёма вытер влажную щёку и пожал Жене руку, коротко извинившись за столь бурное проявление эмоций. Федин взгляд зацепился за светлые шрамы на его пальцах, едва заметные в полумраке — татуировки он всё-таки удалил. Оксана поцеловала Штольца в щёку и приобняла Федю на прощание, а потом села в серенькую «тойоту», возле которой её дожидался муж. Женя немного помялся, явно не желая оставлять Федю наедине с бывшим сокамерником, но потом всё же удалился, пообещав подогнать автомобиль поближе. Сёма сунул руки в карманы, ещё раз осмотрел его с головы до ног и негромко, будто боясь, что Оксана их подслушивает, спросил: — Как там Денис?.. Федя нервно закусил губу, опуская глаза. Врать не хотелось, но и всей правды он сказать не мог — боялся разочаровать. — Скучал по тебе очень. Прямо места не находил себе. — М-да. Глупо, конечно, получилось с ним… — Сёма почесал затылок, не зная, как продолжить столь скользкую для них обоих тему. Истрову показалось, что правда ему и не требовалась — сам обо всём догадался. — А ты… как? Не сильно тебя?.. — Нет, — не в лад соврал Федя. Сёма пожал губы, приобнял его за плечи и сочувственно качнул головой. Лицо его зарделось то ли от стыда, то ли от неловкости. Несмотря на то, что диалог отчаянно не клеился, разошлись они только через минут пятнадцать: долго молча рассматривали друг друга, едва соприкасаясь руками, интересовались жизнью после тюрьмы и напоследок даже обменялись номерами, пообещав когда-нибудь встретиться. Когда Федя сел в автомобиль, Женя уже дремал, сложив на груди руки и уткнувшись носом в воротник куртки. Разбуженный хлопком двери, он потёр переносицу, зевнул в кулак и повернул ключ зажигания, бросив сонное: — Ну что, поехали? Всю дорогу он вёл себя непривычно тихо, и пару раз Феде приходилось чуть наклоняться вперёд, чтобы убедиться в том, что он не спит. Женя только метал в его сторону короткие, совершенно нечитаемые взгляды, а потом снова отворачивался к дороге, игнорируя его присутствие. — Ты расстроен чем-то? — осторожно поинтересовался Федя. Пытаясь привлечь Женино внимание, он бережно коснулся шершавой кожи на тыльной стороне его ладони и, не встретив сопротивления, переплёл пальцы, отводя руку Штольца от коробки передач. Женино тело пробила ощутимая дрожь, он негромко сглотнул и повернул к Феде лицо, не отрывая глаз от лобового стекла. — С чего ты взял? — он мягко огладил большим пальцем тонкую кожу запястья, уголок его губ слабо дёрнулся вверх. — С работой напряг сегодня, сам же видел. Лучше расскажи, как у тебя прошло. — Я, честно, даже и не понял, — признался Федя, крепче сжимая Женину руку. Он ответил ему тем же, рвано выдохнув, а после ловко выпутался из хватки и вернул ладонь на руль, сворачивая в Федин двор. — Ты не рад? — Не знаю. Рад, наверное. Два года не виделись. С другой стороны… — Федин кадык неровно дёрнулся, голос надломился посреди слова, — странно понимать, что что-то меня с этим местом до сих пор связывает. — Ты привыкнешь, мне кажется, — глухо ответил Женя, перехватывая его взгляд. — Вы были близки? — Нет… не думаю. «Не с ним», — нашептало подсознание. Федя неосознанно сжался: портить момент всплывшим в памяти Лёшкой совсем не хотелось. — Можно личный вопрос? Федя запоздало кивнул, для чего-то наклоняясь ближе к Жене — словно боялся, что где-то в машине спрятан кто-то, кто может их подслушать. Штольц задумчиво прикусил губу, принимая решение, а после заправил за ухо волосы и продолжил: — Ты однажды расскажешь мне всю правду о том, что произошло? — Ты не веришь в мою невиновность? — Я не верю, что в тюрьме всё было гладко. Это не моё дело, но вдруг ты когда-нибудь сможешь мне довериться и… Федя, мгновенно сбросив с себя оцепенение, перекинулся через перегородку, разделявшую сиденья, и притянул Женю к себе, взявшись за край куртки. Штольц упёрся ладонью в его грудь и разомкнул губы, щекоча дыханием Федину щёку. — Тебе — расскажу, — шёпотом пообещал ему Истров, отмечая вспыхнувший блеск в Жениных глазах. Штольц поймал его губы всего на долю секунды, замер, не давя и не напирая, а потом отстранился, испуганно вытаращив глаза и, чертыхнувшись, отвернулся. — Извини, это лишнее. — Жень, я… — Тебе пора, — хрипло отрезал Штольц, вытирая ладонью рот. Федя послушно открыл дверь и, перед уходом ещё разок оглянувшись на ссутулившегося Женю, вышел, не прощаясь. Квартира встретила Истрова прохладой и заливистым собачьим лаем: истосковавшийся по хозяину Лёшка налетел на него, стоило только открыть дверь. Федя потрепал пса за ухом, отдал ему остатки дневной нормы корма и заперся в ванной, долго и тщательно намыливая вспотевшие за поездку ладони. С трудом подняв глаза, он вцепился дрожащими пальцами в раковину и, тяжело вздохнув, чуть приподнял подбородок, невольно рассматривая собственную шею и выглядывающие из-под ворота ключицы. Лёшка жалобно скрёбся в дверь, испугавшись, что его снова оставили одного, но Федя не реагировал, завороженный отражением. Облизнув пересохшие губы, он стянул свитер и, бросив его на пол, не мигая, уставился на исполосованную контуром рёбер грудную клетку, нервно вздрагивающую от дыхания. Провёл ладонями по мнимым, только ему видимым следам, особенно ярким на талии — Болт порой сжимал его не хуже средневековых корсетов, — и побеждённо прислушался, как шум воды слился с тихими всхлипами. Чувство потерянности немного спало: Женя, пусть и умудрялся раз за разом отталкивать Федю после короткого сближения, человеком оказался до неприличия внимательным. Он с первого раза запомнил, какой Истров предпочитает кофе, быстро заметил, что он избегает рукопожатий и ошибся только в одном: мягкие Женины руки Феде наоборот очень нравились. Штольц вообще был каким-то мягким, заточенным в ворчливую оболочку профессионала. Истров поджал губы, обречённо вздыхая: целовался Женя тоже мягко, до дрожи в коленках. На Лёшку — того, прежнего, тюремного — уже совсем-совсем не похож.

***

Федя, пожалуй, впервые в жизни влюбился настолько крепко, что, несмотря на мрачную, удручающую обстановку вокруг, каждый раз рядом с Лёшкой в груди приятно теплело, а все едкие насмешки сокамерников пролетали мимо ушей. Болт не был романтиком и вообще ничего особенного из себя не представлял: только обещал перегрызть глотку любому, кто посмеет коснуться Феди против его воли, и изредка по ночам утягивал его на свою койку, кутая в жарких, живительных объятьях. Одежда, постельное бельё, волосы — всё хранило в себе остатки его тепла и ненавязчивый запах пыли и сигаретного дыма. Старые привычки всё же взяли своё: сколько бы Болт ни боролся с зависимостью, тяжёлым балластом оставшейся ему на память о жизни на свободе, она каждый раз побеждала. Попытки втереться в доверие к Сергачу и добраться до запасов его шайки если не бесплатно, то хотя бы с учётом скидки, не увенчались успехом, поэтому Лёшка принял решение бросить. Долго не продержался: Федя, уставший от его ломки, казалось, сильнее, чем он сам, не только отдал почти все накопленные сбережения, но и умудрился заработать на дозу единственным доступным для его положения способом. Болт узнал обо всём случайно, нахватавшись сплетен, и ещё долгое время мучился от чувства вины, боясь даже приближаться к Истрову. От работы он с тех пор никогда не отлынивал и, несмотря на то, что Гашёный из личной неприязни задирал ценник практически втрое, вопросом своего состояния начал заниматься сам, запретив Феде оказывать ему какую-либо помощь. Первое время всё шло относительно гладко: Болт старался бросить, принимая наркотики только в случае крайней необходимости, и даже под кайфом необыкновенно хорошо себя контролировал, не позволяя лишнего по отношению к Истрову. Но его чрезмерная забота о Феде, к которому он не подпускал других арестантов, пришлась не по душе друзьям Сергачёва, потерявшим вдруг свою единственную безотказную игрушку, так что вскоре они сменили тактику и, когда главный пропадал на встрече с женой, частично проредили его запасы. Истров плохо помнил первый раз, когда его накачали: никаких картинок, скорее какие-то неясные обрывки, яркими пятнами застилающие обзор. Боли он не чувствовал, хотя, очнувшись, обнаружил множество ушибов и гематом. В память врезались только громкие ругательства Сергача, расталкивающего нерадивых товарищей, и виноватый взгляд Лёшки за пару минут до отправления в карцер — отомстил, но не уберёг. Зато первую передозировку Федя запомнил отлично: колотило так, что не мог даже встать с койки. Болт всю ночь не отходил ни на шаг, огрызался на сокамерников, жалующихся на шум, а утром в пух и прах разругался с Ильичом, требуя привести медиков. Федя провёл в госпитале не больше недели, а когда вернулся, понял, что терять ему, в общем-то, уже нечего. Отблагодарить Лёху хотелось сильнее, чем сохранить хоть какие-то остатки собственного достоинства, поэтому, когда абстинентный синдром от препаратов более-менее отступил, Истров снова втайне от Болта ввязался в торговлю телом, лишь бы заиметь хоть какие-то деньги. После того, как первый клиент за непростительно низкую цену чуть не сломал ему рёбра, Лёха долго извинялся за то, что не уследил, а Федя сгорал от чувства вины за столь глупо вскрывшуюся правду. С огромным трудом Болт всё-таки сумел убедить его в том, что за любовь и заботу не нужно платить, особенно если приходится при этом жертвовать собственным здоровьем, а после ещё и добился от Ильича перевода Истрова на более благородную работу. Вскоре из немытых туалетов Федя перебрался в мастерскую, в которой работал Лёшка, и жизнь как-то медленно, но верно стала двигаться к белой полосе. — Что случилось с твоей сестрой? Лёха смиренно молчал, прикрыв глаза. Федя горячо дышал ему в шею и мягко гладил ладонь, едва задевая пальцами огрубевшие мозоли. Вместо ответа Болт склонил голову и мягко поцеловал Истрова в макушку. — Передоз, — коротко ответил он. Федя задрал голову и прижался губами к его щеке. Лёха уткнулся носом в изгиб плеча, тяжело вздыхая. — Я должен был это предотвратить. — Ты не виноват, — попытался успокоить его Истров, но Болт только покачал головой, мягко отстраняясь. — Я мог её спасти, но ничего не сделал. Даже не попытался, — он крепче прижал к себе Федю. — Мы с другом товар развозили, Линка потом за этого друга замуж собралась, он её и подсадил. Хотел её на лечение — ни в какую. Она в тот вечер звонила, просила приехать. Я не успел. Федя обхватил его лицо руками и заглянул в блестящие от накативших переживаний глаза. Болт дёрнул уголком губы, виновато опуская голову. — После похорон рассказал матери, что распространял, что про Линку знал всё. Она ответила, что после такого я для неё тоже умер. В тот же вечер сдался. Даже рад, что посадили. — Белов, на выход. Лёшкина рука нежно соскользнула на Федино предплечье. Истров крепко сжал его в объятиях, не желая отпускать. — Давай, Белов, потом намилуетесь. Работа ждать не будет. Болт нехотя отстранился и поднял на охранника безразличный, пустой взгляд. Тот постучал пальцем о циферблат наручных часов, предлагая поторопиться. Лёха на секунду замялся, беспокойно глянул на Федю и всё-таки послушно встал, следуя за охранником. Истров вытер влажные глаза и ненадолго застыл, осмысливая услышанное. Сидевший на соседней койке Сергач оторвался от небольшой книжки, несколько секунд посверлил мутным взглядом железную дверь, а после отыскал в карманах брюк железный портсигар, открыл его и протянул Феде. — Что это? — опасливо спросил Истров, опасливо глянув на сокамерника. Сергач цокнул языком, откладывая книгу. — Тебя что, в глаза тоже долбят? — Нет, просто… — Федя вытащил сигарету и задумчиво покрутил её в руках, — странно. Ты же не просто так это сейчас делаешь. — А знаешь, иногда стоило бы, — Сергач потеребил шнурок на шее, заправил крестик под майку и, пошарив рукой под своим матрасом, протянул Истрову зажигалку. Федя недоверчиво покосился на него, но всё же закурил, глубоко затягиваясь. — Где огонь достал? — Истров выдохнул горький дым и передал сигарету Сергачу. — Я блатной, забыл? — Забыл, — эхом повторил Федя, завороженно наблюдая за тем, как он затягивается. — Скажи честно, зачем? — Да настроение хорошее, — уклончиво ответил Сергач, возвращая Истрову сигарету. У Феди вдруг сложился пазл: от арестанта, вернувшегося с трёхдневного свидания, едва уловимо пахло женскими духами. Инночкин запах Истров узнавал сразу — приходя на короткие свидания, она душилась так, что в непроветриваемом крохотном помещении ещё долго сохранялись следы её присутствия. Сейчас же это был какой-то новый, совершенно чужой аромат, отдалённо что-то Феде напоминавший. Он посмотрел Сергачу в глаза, удивлённо приподняв брови, отчего тот вдруг нервно заёрзал на месте и поджал губы, отводя потухший взгляд. — Ты с Таней эти дни был? — вдруг выдал Федя, тут же закрывая рот ладонью. Взгляд у Сергачёва совсем затуманился, словно мыслями он находился в совершенно другом месте. — Откуда ты её знаешь? — он весь напрягся и, оглянувшись на сокамерников, заговорил тише. — Эти рассказали? — Ты… — Федя прикусил губу, запнувшись на полуслове: волнение Сергача передалось и ему, — пару раз меня так называл, и я… — Послушай, тебя это не касается. Ты обязан ей больше, чем думаешь, так что, будь добр, не произноси здесь это имя — оно для меня почти святое. — Я понял. Извини. — Знаешь, ты меня тоже. Виноват. Федя нахмурился, с трудом осмысливая услышанное, но спрашивать ничего не стал. Сергач, очевидно, говорить тоже не хотел: при упоминании Тани он вдруг растерял весь свой энтузиазм и замкнулся, с головой погружаясь в свои думы.

***

— Жень, задержись, пожалуйста. Штольц недоверчиво скользнул взглядом по абсолютно нечитаемому лицу начальницы, перевёл его на удивлённую Оксану и небрежно пожал плечами. Дождавшись, пока все остальные врачи покинут кабинет, Женя сунул руки в карманы халата и привалился спиной к двери, глядя на Игоревну исподлобья. На «ты» они перешли как-то сумбурно и неожиданно: Штольц вспомнил, что наглость — его второе имя, а потому счёл нужным стрелять сигареты именно у начальницы, а она мало того, что не была против, так ещё и обзавелась свободными ушами, готовыми разделить с ней все тяготы главенствующего положения. Их общение неуклюже балансировало на грани нелепого неуместного флирта и обыкновенной дружеской болтовни, и, несмотря на то, что Женя пытался минимизировать их контакты, Игоревна упорно тянула одеяло на себя. — Я кое-что хотела с тобой обсудить, — она заломила руки, смущённо улыбаясь. Штольц приподнял брови, всем своим видом пытаясь изобразить заинтересованность. Он знал этот приём до мельчайших деталей: когда-то в юношеские годы он, клюнув на него, связался с Евой, а потому сейчас из активного наступления перешёл в пассивное ожидание. — Мы оба взрослые одинокие люди и, надеюсь, обойдёмся без лишних разъяснений, — подчёркнуто продолжала Игоревна, подходя ближе. Когда её руки мягко легли на плечи Штольца, Женя напрягся, изо всех сил подавляя желание отстраниться, и приосанился, боясь показаться ниже начальницы. Игоревна хмыкнула, звонко стукая каблуком о паркет. — Думаю, у нас могло бы что-то получиться. Нам обоим уже нечего терять, — прямо выдала она, наклоняясь к Жене. Штольц приобнял её за талию скорее из вежливости, замер, позволяя коротко коснуться его губ, но не ответил, тщательно обдумывая её слова. — А я не думаю, — сказал он, когда начальница чуть отстранилась, ожидая реакции. — Ты знаешь? — наивно переспросила она, теснее прижимаясь к Жениной груди. Штольц не сдержался: скривил губы и резким, уверенным движением оторвал её от себя. — Нет, Настя, вообще не думаю. Лицо Игоревны удивлённо вытянулось, левый глаз коротко дёрнулся. — Я сожалею о том, что случилось с Евой, но, согласись, нельзя же вечно быть ей преданным. Тебе пора двигаться дальше. — Только я решаю, когда и куда мне двигаться, — раздражённо выдохнул Штольц, выскальзывая из её объятий. — Прежде всего — к хорошей жизни. А браком хорошую вещь не назовут. Игоревна горько усмехнулась, отворачиваясь. Женя потёр затылок и зачем-то добавил: — Не обижайся. Дело не в тебе, просто я предпочитаю выбирать партнёра, исходя из своих симпатий, а не необходимости. Короче, другую люблю, понимаешь? Настя медленно моргнула и покорно закивала, торопливо поправляя волосы. Штольцу вдруг стало её жалко: сейчас он уйдёт, а она ещё неделю не будет ничем его грузить, боясь навязывать своё общество, потом, возможно, возьмёт больничный, пристанет с расспросами к Оксане и только после всего, смирившись, успокоится. Подобную схему он уже проходил с заведующей кардиологией, которая, однако, в итоге уволилась, не выдержав частых столкновений с объектом невзаимной симпатии. Уже распахнув дверь, Женя вдруг осёкся и, обернувшись, исправился: — Другого, если уж совсем честно. Покинув кабинет, Штольц вынул из нагрудного кармана телефон и проверил время, неосознанно отмечая, что «другой», по его расчётам, был уже на полпути в больницу. Взгляд зацепился за пришедшее буквально несколько секунд назад сообщение. Глаша 16:42 Евгений Александрович, пациента с инфарктом доставили, просили вас в реанимационную позвать. Глаша 16:42 Александр Юрьевич Сергачёв, 35 лет.