Легко сойти с ума

Не то чтобы Федя сильно верил в то, что судьба-злодейка убережёт его от очередного отголоска прошлого, но в глубине души всё же надеялся на её благосклонность. Однако Сергач, на его глазах увезённый в реанимационную, был вполне реальным, осязаемым и, если врачи постараются, даже живым. Следом за каталкой по коридору промчалась экстравагантного вида женщина с ярко накрашенными огромными губами, благодаря которым он всегда безошибочно узнавал Инночку. Намотав мокрую тряпку на швабру, Федя взялся за работу, стараясь игнорировать навязчивые мысли проследить за спасательной процессией, пусть головой он и понимал, что не должен приближаться к реанимационной ни на йоту, да и вообще никакого объективной причины интересоваться здоровьем Сергача не имел. Проводив Игоревну взглядом до самой входной двери, Федя затащил ведро в ближайший туалет и, смыв грязную воду, открыл кран. Какая-то нервная, тревожная мысль никак не давала ему покоя и, надеясь остудить свой пыл, Истров стянул с руки перчатку и, смочив ладонь, вытер лицо. Любопытство взяло верх: оставив в туалете швабру, Федя проскользнул на лестницу, лихорадочно вспоминая расположение реанимационной. Обогнав невысокую девушку в длинном чёрном платье, он поднялся на второй этаж и свернул в сетку коридоров, воровато оглядываясь по сторонам. Засмотревшись на номера кабинетов, он едва ли не влетел в сухую и чем-то весьма недовольную женщину, выросшую на пути. — Молодой человек, вам сюда нельзя. Федя растерялся, украдкой рассматривая медсестру. Он уже привык к ворчливой, но доброжелательной Лере, позволявшей ему иногда забегать к Штольцу, и, невовремя вспомнив, что сегодня у неё выходной, обречённо вздохнул, отступая. — Простите, мне… — Евгений Александрович просил не беспокоить, — отрезала она, скользнув оценивающим взглядом по Фединой форме. Он почесал затылок, локтём прикрывая именной бейдж. — Думаю, вам не стоит здесь находиться. Возвращайтесь к работе. — Но… — Простите, он со мной, — тихонько высказался кто-то позади, обвивая тонкими руками Федин локоть. Он вздрогнул и опустил глаза, натыкаясь взглядом на копну завитых светлых волос, и не без труда узнал девушку с лестницы. Медсестра устало вздохнула, с трудом сдерживая желание послать обоих куда подальше. — Наш друг в беде, его жена очень просила приехать, — продолжала щебетать девушка, глядя куда-то за плечо медсестры. — Вон, видите её? — и прежде, чем кто-либо успел отреагировать, вытянула вверх руку и звонко крикнула: — Инночка, дорогая! Только сейчас Федя заметил ссутулившуюся, растерявшую былую уверенность жену Сергача, беспокойно крутившуюся около смотрового окна. Услышав голос подруги, она оглянулась и, устало улыбнувшись, помахала в ответ. — Обошлось, — дверь реанимационной распахнулась, и до Истрова донёсся знакомый голос. Инночка встрепенулась и, мгновенно забыв про Федину спутницу, устремилась в реанимационную, полностью игнорируя преграду в виде Штольца. Её подруга победно сложила руки на груди и медсестра закатила глаза, безразлично махнув рукой. — Делайте что хотите. Сохраняя невозмутимое спокойствие, девушка остановилась напротив смотрового окна и прищурилась, рассматривая лежавшего на кушетке Сергача, рядом с которым, размазывая по щекам тушь, сидела, прижав его руку к губам, Инночка. В стороне, негромко обсуждая что-то с другими врачами, стоял Штольц, изредка бросавший взволнованные взгляды в сторону Феди. Только сейчас Истров решился рассмотреть свою спутницу: несмотря на напускное равнодушие, она периодически нервно одёргивала юбку и поджимала губы, ни на секунду не отрывая взгляд от Сергачёвых. Федя перевёл взгляд на бывшего сокамерника, неосознанно сжимая челюсти. Сергач немного прибавил в весе, и в целом выглядел несколько свежее, чем полгода назад, когда они в последний раз виделись, если бы не кислородная маска, закрывающая половину его лица, и обилие проводов, обвивающих его руки. — Мне кажется, или мы где-то встречались раньше? Федя повернулся к девушке, внимательнее всматриваясь в черты её лица. Она сделала шаг ближе, как бы невзначай, и, едва уловив лёгкий аромат духов, Истров вздрогнул, как от удара, мгновенно вспоминая всё, что с ней было связано. Перед ним стояла та самая Таня, жена погибшего сергачёвского товарища. Она грустно улыбнулась, заправляя за ухо волосы, и Федин взгляд невольно зацепился за тонкий след от кольца на безымянном пальце. — Вас, случайно, не Федей звать? — А что? — Федя напрягся, ожидая подвоха. — Ничего, — словно прочитав его мысли, Таня негромко хмыкнула. — Саша рассказывал о вас. Ну, когда ещё не вышел. — А давно вышел? — Не знаю. Я здесь проездом. Мы давно уже не общаемся. Федя участливо кивнул, подыскивая предлог, чтобы уйти. Сейчас, когда он неосознанно влез в личную жизнь Сергача по самые локти, ему вдруг стало не по себе. — Я, честно, не ожидала вас тут встретить. — Мне… было интересно посмотреть на него, — Федя замялся, и Таня легонько коснулась его предплечья, выражая понимание. — Он изменился, — она тяжело вздохнула, потирая запястье. — Раньше был совсем другим, а потом, когда сел… — Тюрьма и меня когда-то ожесточила. Таня запнулась, собираясь с мыслями. Каждое предложение давалось ей с огромным трудом, она часто вздыхала и поднимала глаза в потолок, словно старалась сдержать слёзы. — Я мало знаю о ваших отношениях, но понимаю, что вы сильно пострадали из-за Саши. Я старалась сделать всё, чтобы он не причинял вам вреда, но, честно сказать, я не верю, что он меня слушал. Мне жаль, если Саша сильно вас обидел, но он не плохой, наоборот… — Не оправдывайте его. Сейчас это не имеет смысла. Федя тяжело вздохнул. Сергач её всё-таки слушал, но в то, что обрести помог Истрову именно он, отчаянно не верилось. Неужели…? — Да. Глупо, вы правы. Помолчав немного, она раскрыла сумку и, немного покопавшись в ней, вручила Феде небольшую стопку писем, аккуратно перевязанных бечевкой. — Вы ведь здесь работаете? Отдадите ему, когда в себя придёт? Только, прошу вас, не при жене. Это… личное. Она с трудом разжала пальцы, словно не желала расставаться с чем-то дорогим, ненадолго зажмурилась и, убедив себя, что ему можно доверять, наконец отвернулась. В уголках глаз собрались слёзы, которые Федя поспешил смахнуть. — Я передам, — пообещал он. Таня благодарно кивнула, помахала Инночке на прощание и, коротко попрощавшись, удалилась. Федя повертел письма в руках, с трудом разобрал кривоватую фамилию в графе адресата и с непонятной горечью отметил, что некоторые из писем она даже не открывала, очевидно, оставив их без ответа. Подогреваемый интересом, он посмотрел вслед удаляющейся Таниной фигурке, надеясь, что она не решит в последний момент обернуться, присел на скамейку возле реанимационной и вынул из распакованного конверта свернутый пополам лист бумаги и пробежался взглядом по бережно нацарапанным карандашом строчкам. «Танюша, душа моя!» Федя нахмурился, для верности, ещё раз проверяя конверт: в строке отправителя совершенно точно было указано имя Сергача. «Жена сказала, ты собираешься в Москву. Прошу в последний раз увидеться перед твоим отъездом, если я был тебе хоть капельку дорог. Ильич у меня в долгу, поэтому нам разрешат длительное без лишних вопросов. Если хочешь, можешь прийти на краткосрочное, главное, прошу в последний раз, не оставляй меня без ответа. Ты остыла и мне грустно это понимать. Не имею права больше вмешиваться в твою жизнь, но не могу перестать надеяться на встречу с тобой. Будь счастлива и оставайся с Богом. Навеки твой, Саша.»

***

Смена близилась к концу, на улице стремительно темнело. Алёна, на удивление, приехала без опозданий, опасаясь, по-видимому, очередного Жениного срыва, и теперь Федя терпеливо дожидался, пока она наденет униформу, чтобы, наконец, забрать из комнатки для персонала свои вещи. Переданные ему Таней письма он протаскал с собой весь рабочий день, почему-то боясь оставлять их без присмотра. Сегодня он закончил немного позже обычного, но это даже сыграло на руку: меньше свидетелей его визита к Сергачу. Переодевшись за пару минут, Федя снова направился к лестнице, прокручивая в памяти дорогу. В коридорах почти никого не было: все пациенты ушли за вечерним кефиром, а медсёстры были заняты своими медсестринскими делами, незнакомыми Истрову. Он уверенно распахнул дверь в палату Сергача, бесшумно прикрыл её за собой и прошёл вглубь комнаты, на всякий случай оглядываясь по сторонам. Он выглядел расслабленным и умиротворённым. Морщины на лице разгладились, ресницы не дрожали, грудная клетка мерно вздымалась в такт дыханию — всё создавало впечатление, что Сергач просто глубоко спал. Федя присел рядом с ним, поправил одеяло и долго, беззастенчиво рассматривал его лицо, прислушиваясь к собственным ощущениям. В памяти всплыло его письмо, а грудь кольнуло жалостью, отдающей в слабую, беззлобную усмешку. Федя оставил стопку на тумбочке, подумав немного, спрятал её в ящик, боясь, что на столь видном месте ими непременно заинтересуется Инна, и зачем-то представил рядом их с Таней вместе, умилённо вздыхая от забавности картины: совсем не грозный, млеющий рядом с ней Сергач и миниатюрная, хрупкая Таня, едва достающая ростом ему до плеча. Улыбка медленно стёрлась с лица, стоило взгляду зацепиться за набитые на пальцах перстни. Значений Федя не знал, но одного только вида хватило, чтобы напомнить ему обо всех творившихся в тюрьме кошмарах. В Танины слова верилось с трудом: среди арестантов Сергач всегда был авторитетом, с чьим мнением считались даже охранники, впечатление неуверенного в себе человека он не производил, наоборот, умел запугать любого одним только взглядом. В последние годы их совместного проживания он, хотя сам нечасто прикасался к Феде, никогда не стеснял в действиях своих дружков. В горле забилась давняя, глубоко затаённая обида, Истров зажмурился, зажимая ладонями уши: писк аппаратов давил на мозг не хуже мрачных воспоминаний. В памяти всплыл мерзкий гогот, бесконечная боль и разбитые коленки, ощущение удушья и треск костей после каждого нанесённого удара. Федя обнял себя за плечи, стараясь успокоить, но назойливые картинки из прошлого так и лезли в голову, не желая оставлять его наедине с настоящим. Взгляд зацепился за неприметный белый провод и, сколько Истров не пытался отвернуться, возвращался к нему снова и снова, сея в мыслях совершенно безрассудную идею, которой Федя был не в силах сопротивляться. Словно в тумане, он наощупь дополз до стены, опустился на колени и, недолго думая, отключил аппарат ИВЛ от сети, морщась от писка. Очнулся Федя от тряски. Помотал головой, с трудом фокусируя взгляд на красном от злости лице, и растерянно оглянулся, осознавая происходящее. Он открыл было рот, но сказать ничего не успел: Женя мгновенно привёл его в сознание размашистой, щедрой пощёчиной. — Ты что тут забыл? — настойчиво повторил он, крепко удерживая Федин ворот. Взгляд Истрова скользнул за его спину: все следы его незапланированной мести были устранены, и теперь оставалось только разобраться с негодующим медиком. — Жень, только не злись… — Не злись? Не злись?! — Штольц оттолкнул его, больно ударяя затылком о стену, и поднялся на ноги, яростно жестикулируя. — Ты мне чуть пациента не угробил, а я должен не злиться?! Ты в своём уме вообще? — Я могу объяснить… — О, да мне и так всё ясно! Выметайся отсюда, живо! — Женя, это не… — Я сказал, вон отсюда! Тебя здесь вообще быть не должно! — Штольц глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и добавил уже чуть спокойнее: — Пожалуйста, уйди. Внизу поговорим. Федя покорно поднялся с насиженного места, отряхнулся и снова в нерешительности замер, почему-то боясь оставить Женю одного. Тот метнул на него потемневший недовольный взгляд, и Истров поспешил удалиться, не желая больше нагнетать обстановку. Пару раз его посещала мысль сбежать и избавить себя от неминуемой гибели от рук Штольца, но он храбро дождался появления терапевта, к его приходу окончательно смирившись с судьбой. Женя к выходу его не пустил: вцепился в руку и втолкнул в подсобку, отточенным до автоматизма движением запирая дверь. — Вот теперь мне нужны объяснения, — без лишних прелюдий заявил он, складывая руки на груди. — Хорошо, — вздохнул Федя, нервно поправляя волосы. Теперь, под его пристальным взглядом, он начал невольно ощущать вину за содеянное — как будто строгий родитель отчитал. — Я знаю, что это было глупо и необдуманно… — Именно так, — согласился Штольц. — Прости. Но я не мог иначе, — Федя поймал его взгляд и вдруг заговорил увереннее и твёрже. — В тюрьме меня… петушили, короче. Били, насиловали, понимаешь? Три года, без конца, снова и снова, каждый день. Женя на мгновение растерялся и, облизнув губы, накрыл Федину ладонь рукой. Тот благодарно сжал бледные пальцы в ответ, ненадолго притих, стараясь выровнять дыхание, а после хрипло продолжил: — Сергачёв это всё затеял чуть ли не с первого дня. Они меня тогда в душе зажали, я отключился быстро, ничего не помню. Охранники не тормозили никогда: у Саши кулак размером с их головы, им даже подходить страшно. А мне они кости несколько раз ломали, я в госпитале при тюрьме больше времени провёл, чем в камере. Бывало, что ходить пару дней не мог — так всё болело. Федя болезненно поморщился и отвернулся. Женя уже давно дышал через раз, жалея, что вообще затеял этот разговор, но слушал, не перебивая, и сжимал его руку почти до боли. — Остальные меня трогать боялись — Сергач не позволял. Им надоело быстро, может, около года прошло. Бить перестали — я уже не сопротивлялся. Потом Шизик появился. К горлу подкатила тошнота, но Федя вдруг нашёл в себе силы злорадно ухмыльнуться. Лицо его окончательно лишилось красок, приобретая благородный белый цвет. — Не скажу, что мы прям друзья были. Он странный, сектант какой-то, но меня не трогал никогда. И эти его боялись — он одного из них даже зарезал. Его в другую колонию перевели, а я опять один остался. Сергач отстал, другие подключились — и по новой. Женя в последний момент зажал выскальзывающие из ладони пальцы и прижал их к губам. Федя затих, шмыгнул носом, но руку не убрал. Опустил глаза, путаясь взглядом в ногах, и ненадолго замолчал, собираясь с силами. — Я думал, скатиться ещё ниже уже невозможно. — Прекрати. Не говори так. — Я иногда жалею, что Сергач меня в тюрьме не прикончил. Как ты вообще со мной находишься до сих пор, не понимаю. Что, совсем не противно? — Ты никогда не будешь мне противен. Федя подавился словами, поморщился, а Женя лишь крепче сжал его ладонь. — Зачем я тебе такой? — Какой? — Грязный. Штольц замер, теряясь с ответом. Федя горько усмехнулся. — А потом я познакомился с Болтом, — он нервно облизнул губы, отчаяние в голосе постепенно сменилось злостью. — И влюбился. Прям как подросток. Меня аж трясло без него, я ничего вокруг не видел. И он тоже, я думаю, что любил: заботился, защищал, помогал на ноги встать. А потом… я захотел подзаработать, — голос надорвался, и Федя прокашлялся, очищая горло. — Я до этого продавался уже единожды, тогда на дозу не хватало, его ломало — жуть. А в этот раз так отблагодарить хотелось, я ему ничего больше и предложить не мог… Изо рта вырвался хриплый, тяжёлый вздох, Федя скривился, продолжая с трудом: — Он не знал, я сам в это влез, — у Истрова заблестели глаза, губы задрожали от переполняющих его чувств. — Потом ему сказал кто-то, он ругался сильно… Говорил, что не бывает любви, где кто-то кому-то что-то должен, а я… Не верил просто, не знаю… Понять не мог… Женя молча приблизился к нему, заключая окаменевшее тело в объятия. Федя шумно выдохнул в плечо, обвил руками его тело, комкая рубашку, шмыгнул носом и сглотнул, отчаянно цепляясь за Штольца, как за спасательный круг. — Потом появилась возможность выйти, я и ухватился. Если бы не Болт — убился бы прямо там. А я ведь даже не попрощался — ну какая любовь после этого, Жень?.. — А ты… — вопрос слетел с губ быстрее, чем Женя успел его обдумать. — Что? Штольцу страшно было продолжать: он заранее знал, что ответ ему не понравится. Знал, что не хочет окунаться в Федино прошлое, давить на рану, которая ещё не затянулась. — Ты до сих пор любишь Болта?.. — вопрос неприятный, но необходимый. Истров перестал дышать, только замолчал, напрягаясь всё больше с каждой секундой. Штольц зажмурился и убрал руки с Фединых плеч, обречённо вздыхая. Истров удержал его за запястья, виновато поджал губы и тихо добавил: — Извини. Женя запоздало кивнул, привычно хмурясь, мазнул полным призрачной надежды взглядом по лицу собеседника и уже сделал шаг в сторону двери, как вдруг решительно развернулся на пятках, поймал подрагивающими пальцами Федин подбородок и, слегка приподнявшись на цыпочки, осторожно накрыл его губы своими. Истров обнял его за талию и замер в нерешительности, позволяя Штольцу вести. Женя отстранился, с трудом фокусируя мутный взгляд на Федином лице, коротко облизнул нижнюю губу и, не сдержавшись, поцеловал снова, на этот раз увереннее и глубже. Федя открылся, подпустил его ближе, доверил страшную тайну о своём прошлом, но ничего из этого не должно было быть любовью. Штольцу стоило чаще себе об этом напоминать. И всё же хотелось думать, что он пытался забыть Болта, выбросить из головы. Женя готов был списывать всё на посттравматические синдромы, в которых не позволял разбираться его профиль, лишь бы верить в то, что Истров его не любил, не тосковал по нему, не сравнивал его со Штольцем. — Я не должен был спрашивать. Вместо ответа Федя осторожно взял его руку и прижал ладонь к ноющей груди, нерешительно поднимая глаза. Часть его всё ещё оставалась за решёткой, в цепких Лёхиных пальцах. — Я верю тебе, — шёпотом добавил Женя. Не хотелось рушить всё, что только-только выстроилось. — Но разберись сначала в себе сам. Слишком мало времени прошло, чтобы обсуждать такое. Я должен был это учесть. Федя потянулся навстречу несмело, почти что робко. Не поцеловал — только невесомо коснулся губ. — Я не оставлю тебя, слышишь? Помогу забыть, если получится. — Женя прижался лбом к его лбу и прикрыл глаза, тяжело вздыхая. — Мы вернёмся к этому, когда ты будешь готов. Просто доверься мне, ладно? — Я уже верю, — еле слышно ответил ему Федя.

***

— Итак, что за важная новость? Лукерья поставила чайник и, присев на столешницу, уставилась на брата в ожидании. Лёшка, обрадованный визитом подружки, крутился у её ног, всячески стараясь привлечь к себе внимание. — Хочу тебя кое с кем познакомить, — запив таблетки, уклончиво ответил Федя, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Взгляд снова устремился к часам. — Он обычно не опаздывает. Скоро будет. — Я так рада, что у тебя снова появились друзья, — Лука наклонилась и подхватила Лёшку на руки, целуя его в блестящий нос. Пёс фыркнул и яростно завертелся, пытаясь вырваться, а сестра рассмеялась и крепче прижала его к себе, не позволяя упасть. — Это не совсем друг, — как бы между прочим признался Федя, выглядывая в окно. Изо рта вырвался облегчённых выдох: к подъезду, хромая, приближалась знакомая фигура. — М-м… вот как, — протянула Лука, загадочно улыбаясь. — Мы знакомы? — Встречались, но очень давно, — Федя подскочил с места, услышав трель домофона. — Дай угадаю. Влада из зоомагазина? — Холодно, — крикнул Истров уже из коридора. — Тогда, может, Ленка из пенсионного? Вы, кажется, вместе учились. — Очень холодно. — Тогда… — Не гадай, — прервал её Федя, щёлкая двеоным замком. — Сама сейчас всё увидишь. Женя поднялся меньше, чем за минуту, поздоровался не сразу, стараясь выровнять дыхание, после чисто автоматически потянулся к Истрову, ласково целуя его в щёку. Взгляд зацепился за чужую куртку на вешалке и он, точно испугавшись чего-то, быстро отпрянул, ища глазами Фединых гостей. В последнее время он осторожничал, боясь лишний раз столкнуться с Истровым в коридоре: слишком уж недвусмысленно косились на них медсёстры во главе с Лерой — магнатом всех больничных тайн и сплетен. Они стали чаще созваниваться и навещать друг друга, но за рамки дружеского их общение почти не выходило — лишь иногда Женя осмеливался на короткие, совсем детские поцелуи, которых Феде так отчаянно не хватало. Когда Штольц скрылся в ванной, в коридор следом за неугомонным Лёшкой вышла Лукерья. Истров робко улыбнулся ей и, ссутулившись, скрестил на груди руки: всё-таки боялся, что оба отреагируют не так, как он рассчитывал. Щенок заскрёб дверь лапами, норовя ворваться к Жене, и, стоило тому выйти, радостно сиганул ему под ноги, угрожая повалить на пол. Лука не сдержала улыбки: пол гостя её, казалось, нисколько не смущал. Когда Штольц разогнулся, поздоровавшись с Лёшкой, Лука подала ему руку, смущённо поджав губы. — Привет. Я Лукерья, Федина сестра. Женя вытер мокрые ладони о джинсы и ответил на рукопожатие, заметно нервничая. — Женя, Федин… — он бегло взглянул на парня, лихорадочно подбирая слова. —… любимый человек, — закончил за него Истров. Штольц непонимающе нахмурился, давясь воздухом, но быстро собрался, коротко кивая в подтверждение его слов. — Вот как, — Лука удивлённо вскинула брови, украдкой рассматривая Женю. — Ну пойдём, расскажешь о себе. Когда сестра скрылась на кухне, Штольц вцепился в Федино запястье и резко притянул его к себе, сверкая глазами. Спина Истрова покрылась мурашками, и он неосознанно качнулся навстречу, задевая губами кончик Жениного носа. — Что это значит? — горячо зашептал Штольц, глядя на него почти бешено. — Мы, получается, вместе или что? — Вместе, — подтвердил Федя, утягивая его на кухню. — Но сейчас мы это обсуждать не будем. Ты ей понравишься, не бойся. — Ещё бы не понравился, — фыркнул Женя, послушно следуя за ним. Штольц, вопреки Фединым волнениям, быстро нашёл с Лукерьей общий язык: через десять минут она уже в голос хохотала с его искромётных шуток, а он, польщённый таким вниманием, распалялся и жестикулировал ещё сильнее. Глядя на расслабленного, такого по-домашнему уютного Женю, ему нестерпимо хотелось улыбаться. А на сердце горячо-горячо. — Значит, адвокат? — покончив с очередным монологом, Штольц сложил руки в замок и, подперев ими голову, уставился на Лукерью. — И как тебе, нравится? Щёки у сестры порозовели, она отвела взгляд, теребя шнурки на своей толстовке. — Очень. Тяжело, но оно того стоит. — Она всегда за справедливость боролась, — добавил Федя, подливая Жене чай. Штольц благодарно кивнул, не отрывая заинтересованного взгляда от Луки. — Приятно осознавать, что смог спасти кому-то жизнь, — она с досадой глянула в сторону брата, а потом вновь обернулась к Жене. — Тебе ли не знать, сам врачом работаешь. — Ну, сравнила! — отмахнулся, посмеиваясь, он. — Я, вообще-то, перед Гиппократом клялся, и, знаешь ли, слово своё держу. Долг у меня такой — людей спасать. — А благодарность от семей после операций не радует? — А меня на операции нечасто берут, — Женя пожал плечами, делая глоток. Федя хохотнул: — Тебя и звать не надо. Сам приходишь. Штольц закатил глаза, драматично вздыхая, а Лука лишь усмехнулась, качая головой. Истров отвернулся к шкафам в поисках печенья и ненадолго замер, позволяя вырваться наружу тёплой улыбке, приятно согревающей нутро. — Блин! Вспомнил, где я тебя видел! — Женя взмахнул рукой, привлекая внимание Лукерьи. — Ты с Платоном случайно не… Девушка тихонько шикнула, приложив пальцы к губам. Федя удивлённо вскинул брови, но спрашивать ничего не стал: сама расскажет, когда захочет. После ухода Лукерьи засобирался и Женя, за долгий вечер порознь слишком истосковавшийся по Фединым поцелуям. Он долго натягивал на плечи куртку, не отрывая губ от сухой кожи костяшек пальцев Истрова, то и дело прижимал его к себе, крепко обняв за талию, и в перерывах не уставал восхищаться Лукерьей. — Не хочешь остаться? — вдруг спросил Федя и тут же осёкся, прикрывая рот ладонью. Брови Штольца поползли вверх, он ненадолго затаил дыхание, обдумывая его слова. — А ты хочешь, чтобы я остался? — Хочу. И Женя остался. Прижался лбом ко лбу, затягивая душевные рубцы, посмотрел в глаза, сцепив пальцы. На языке вертелось прекрасное и одновременно чудовищно страшное слово, которое Федя никак не мог озвучить. Сквозь время и расстояние — вместе, одним целым.