Лондонский мост: самый ценный трофей

Все вернулись поздно, каждый по своей причине. Генри сорвался к пациенту прямиком с места преступления, а вскрытие обязался провести завтра. Точнее, не столько провести единолично, сколько выслушать заключение господ Ланкастера и Грина и внести по необходимости свои коррективы. Инспекторы вместе с комиссаром допоздна сидели в участке, а Нельсон, раз уж оказался в городе, нанес внеплановый, но уместный визит квартировладельцам. Он встретил Генри уже дома; тот был в настроении, просто уставший, равно как и Стивенсон, поэтому они нашли себя в столовой за поздним ужином с бутылкой хереса, обсуждающими непростой день. Они с удовольствием вышли бы на террасу, чтобы посидеть там с зажженной лампой и мотыльками, назойливо летящими в лицо, но на улице было зыбко и сыро, а мотыльки еще не проснулись после зимовки. Генри поделился сомнениями насчет пациента, у которого, невзирая на лечение, прогрессировала глубокая рана на голени. Дело шло к операции, как бы старательно Картер ни пытался ее избежать, но больной пока не жаловался на температуру и общее недомогание, а значит, шанс обернуть ситуацию вспять по-прежнему был. Нельсон поспрашивал его о рисках и выразил уверенность в том, что любое принятое им решение станет правильным и лучшим для пациента, а сам чуть погодя рассказал, махая руками и со всеми подробностями, как его приняли за негодяя. Поставленному перед фактом Генри же ничего не оставалось, кроме как покачать головой и со вздохом произнести: — А я и не удивлен. — Что меня обозвали подонком? — шутливо придрался Нельсон, чем развеселил их обоих. — Что ты ввязался в историю. Одно хорошо: Йенс твою инициативу оценил, хоть и признался в этом в довольно скрытой форме. Порой ему казалось, что у Стивенсона имелась удивительная способность находить себе приключения на ровном месте. Он понял это еще тогда, когда Нельсон заявился к нему на порог с рассеченной бровью и кровавой губой после драки с уличным торгашом, и с тех пор все больше убеждался в собственных догадках. — Знаешь, я тут обдумал свой опыт в целом, сравнил и заметил одну занятную вещь, — призадумался Стивенсон, ковыряя вилкой жареную картошку, — без приключений не обойтись, как только начинаешь работать с людьми. — Рад, что ты меня понимаешь, — Генри посмеялся, но сделал это с определенным сочувствием. — Тебя хотя бы не проклинали за то, что ты не Господь Бог и не в состоянии творить чудеса. А я вот проклят до мозга костей. — Ну и ладно, не велика беда. Проклятых нынче боятся. Сколько бы они ни пробовали, дальнейшие темы для разговора все равно сводились к делу мисс Палмер в той или иной степени. Сперва речь коснулась ее богатого и влиятельного ухажера, и Картер остался полностью доволен их с Нельсоном бесправным положением по сравнению с Йенсом, которому придется толковать с Кристофером с глазу на глаз. — Это вообще нелегкая ноша, всегда, везде и за все быть ответственным, — резюмировал он. — Я ни в коем случае не злорадствую, но я рад, что мы не на его месте. Не хочу говорить плохого о Пембруке, он мне как отец, но у Йенса определенно больше мотивации и шансов вывести полицию на новый уровень. Ему бы искренне этого хотелось, потому как он лично видел тернистый путь, пройденный Рихтером с достоинством и немалыми жертвами. Он горел выбранным делом так же страстно, как Генри своим, превозмогая трудности и преграды, платя порой неимоверно высокую цену за благое желание помогать людям. И он не сдался, не опустил руки, даже когда его ставили на колени обстоятельства — он поднимался, стряхивая с себя пепел поражения, и шел напролом. Затем вспомнили об Итане. Картеру не нашлось, что сказать, ввиду банального неведения, зато Нельсон назвал его не по возрасту сильным духом мальчишкой, которого, несмотря ни на что, старались окружить любовью, заботой и воспитанием. — Жалко его, — сокрушался он, откинувшись на спинку стула. Он с голоду наелся так, что стало тяжеловато дышать. — Да всех их жалко, — согласился Генри и налил себе еще немного вина. — Взрослый человек может повлиять на свою жизнь, а вот дети… Они беспомощны и беззащитны. И далеко не всем из них везет вырасти в силу тех или иных причин. Хотя справедливо заметить, что дело здесь не обязательно в семье, взять того же Уилсона в пример. Стивенсон внимательно слушал его, чуть наклонив голову, и молча восхищался. Он невольно делал так каждый раз, когда Картер о чем-то с ним философствовал, ведь это получалось у него невероятно красиво, и ни единое слово не казалось лишним в его размеренной и томной речи. Рядом с ним и особенно в подобные мгновения Нельсон чувствовал себя успокоенно, даже если все вокруг летело в пух и прах, даже если к его лбу был приставлен револьвер. Это спокойствие никуда не делось с годами, не огрубело, отражаясь легкой дымкой в счастливых глазах. — Его сделала монстром болезнь, но раньше, до нее, он добился всего в одиночку, и пускай я не был свидетелем его выступлений, я в силах поверить в его мастерство. Он пробыл на этом свете сколько? — спросил Генри самого себя, поднимая взор к потолку. — Почти тридцать лет. В то же время я видел много безнадежно больных детей, чьи родители предлагали мне любые деньги, лишь бы я их вылечил, но я не мог. Это что касается личных наблюдений. Ежели мы говорим в общем, то да, у беспризорников куда меньше шансов на благополучное будущее и на будущее в целом. Закончив мысль, он зевнул, посмотрел на часы и порядком удивился: они показывали за полночь.

***

Генри планировал появиться в морге к десяти утра, как делал обычно, но опоздал. Причина для такого поступка, совсем ему не свойственного, оказалась незаурядна: он проспал. Вчера он, плотно отужинав и наговорившись, завалился спать без задних ног, но в этом событии не было ничего интересного — интересное началось утром. Картер никак не поддавался на уговоры прислуги, которой сам же велел разбудить его аккурат в семь, что-то ворчал, посылал всех, включая Нельсона, к черту, и отворачивался. Когда же его все-таки растолкали спустя почти час и он предстал в здравом рассудке, то был собой расстроен. Сказанное спросонок он помнил смутно, зато Стивенсону сказал, что тот, между прочим, мог бы и пощечину влепить, ежели видел его не в своем уме. — Хорошо, — посмеялся Нельсон, вставая из-за стола после завтрака. Он мог бы сострить вдогонку на тему возраста и признаков неминуемого старения, но не стал, ведь Генри серьезно на такие шутки обижался. — В следующий раз так и сделаю. Мигом проснешься.

*

В здание морга Картер входил по обыкновению отрешенно, оставив за массивными деревянными дверьми все то личное и профессиональное, что вчера не давало ему покоя. «Невозможно проводить вскрытие усопшего и думать о том, как вы утром поссорились с женой, — рассказывал когда-то его учитель по патологоанатомической медицине: — В противном случае, с практической точки зрения, это будет значить лишь то, что вместо трупа вы вскрываете вашу жену». Тишина в анатомической уже не смущала его так, как в прошлый раз, однако отсутствие там мистера Грина и мистера Ланкастера вынудило неволей насторожиться. Тем не менее, было время обеда, поэтому Картер быстро нашел объяснение их исчезновению и в правильности своих предположений не сомневался. На секционном столе лежало тело Сьюзен Палмер, прикрытое по плечи. Генри откинул простынь, и стало видно, что оно отмытое, бальзамированное, обескровленное, а судя по зашитому разрезу вдоль груди — без внутренних органов. Последние же нашлись в тазах в формалиновой комнате по соседству. На фарфорово белой коже, покрытой иссиня-черными пятнами, бросалась в глаза целая очередь резаных и колотых ран, которые, покрывая весь впалый живот, выглядели безобразно. Генри видел вещи гораздо хуже, и все же то, как обошлись с мисс Палмер, казалось ему по меньшей мере чудовищным. Он никого не собирался ждать — одиночество помогало ему собираться с мыслями, так что надел фартук, помыл руки, обработав их затем карболовой кислотой, разложил подготовленные инструменты, полотенца и, наконец, готов был приступать. Работы предстояло невпроворот, а характер улик и пессимистичные настроения инспекторов лишь усугубляли ее. Генри не считал себя мнительным человеком и безустанно следил, чтобы за ним не повелась такая коварная привычка, однако сегодня его щипало изнутри какое-то неявное и неприятное чувство, пустившее корни в прошлое и дающее ядовитые плоды в настоящем. Он без усилий переборол себя, раскритиковав попутно за субъективную, ничем не подкрепленную тревожность, пока рука уверенно держала скальпель, распарывая шов за швом. Лайонел с Артуром вернулись ровно по окончании обеденного перерыва. Они громко хлопнули дальними дверьми в коридоре и по пути болтали о какой-то ерунде, Генри даже не вслушивался. — Доктор Картер! — воскликнул Грин, едва они ввалились в комнату. — Добрый день. Вы представляете, где мы были? — Добрый. Очевидно нет, господа, но выглядите вы довольными, — к тому моменту он уже установил полостные расширители, а потому разговаривал, держа на весу испачканные руки. — Держу пари, вы догадались, что мы ходили перекусить. Но это ладно. Потом мы заглянули к инспекторам, узнать что-нибудь новое о деле мисс Палмер, а у них там, представляете, целые вазы конфет на столе лежат. — И такие вкусные, с ума сойти, прямо в детство вернулся! — восхищался Лайонел, закатывая рукава перед умывальником. — Ребята сказали, они вчера на Чаринг-Кросс беседовали с торговцем сладкой лавки, а он настолько душевным человеком оказался, хотя район, сами знаете, скверный. Так вот, он им все за полцены продал. Везет же людям связи повсюду заводить. С утра он был тих и задумчив, но после сладостей заметно повеселел. Джанет накануне заболела женским недомоганием: плохо и по-странному ела, пила чай с имбирем от болей и много спала, практически не покидая комнату. В такие дни у нее обычно портилось настроение, что вгоняло Ланкастера в тоску, но он знал, что ее радовали яблочные сконы из пекарни за углом соседней улицы, и собирался принести их вечером. — У них то там скидки, то это задаром. Неудивительно, что Чейза так разнесло, — хохотнул Артур, и его шутка была поддержана всеми, включая Генри. — А что еще сказали инспекторы? — поинтересовался Картер, отложив на время инструменты. — Есть новости по делу? — Может и есть, только нам о них не говорят. Личное распоряжение комиссара, понимаете ли. Нам знать не положено, у нас на руках только заметки о месте преступления. Но мы не обижаемся, честное слово, у нас ведь правда языки без костей, а дело, стало быть, важное. Так что это для нашей же безопасности. — Тогда используйте ваши языки во благо и расскажите мне что-нибудь стоящее, — Генри пришлось осадить их, или они непременно продолжат забивать его ум чепухой. — Я смотрю, вы проделали большую работу над телом и выполнили ее безупречно. — Как только мисс Палмер поступила, мы сразу принялись вынимать органы, чтобы предупредить разложение, но, как вы можете представить, предсмертный геморрагический перитонит осложнил нам задачу, — Ланкастер завязал фартук, и они с Грином готовы были взяться за дело. — Ее практически изрезали на куски, по-другому не скажешь, — Артур навис над столом около головы покойной. — Она скончалась от потери крови и болевого шока. Горло было перерезано значительно после остановки сердца, о чем свидетельствует вид кровоизлияния и кожных покровов, — не касаясь, он очертил мизинцем след, оставленный лезвием. — Что до орудия убийства: абсолютно все поверхностные и проникающие ранения идентичны друг другу и нанесены, вероятнее всего, ножом типа «Дроп поинт» длиной не более четырех дюймов, с понижением линии обуха и без зубцов. Об этом говорит форма и глубина повреждений. Генри размашисто кивнул. — Обратите внимание, что практически все колюще-режущие раны расположены ниже уровня диафрагмы. Всего пара из них затрагивает нижние ребра. На груди остался горизонтальный след в виде тонкой ровной полосы, руки изрезаны вплоть до отсечения некоторых пальцев, — озвучил он, приподняв запястье убитой. — Есть версии? Он давно уже не был их учителем, чтобы задавать вопросы, а они вовсе не обязаны были ему отвечать. Но старые привычки напоминали каждому о прекрасных временах, когда Лайонел с Артуром не брали ответственности и могли позволить себе ветер в голове, а Картер, приходя в морг, жаловался на инспектора Рихтера в угрюмо-сатирической манере и потихоньку учил их всему тому, что они ныне применяют повседневно. — Да! — воскликнули господа единогласно, лучезарно улыбнулись и будто помолодели на несколько лет, обратившись в выпускников академии. Ланкастер продолжил: — Искалеченные руки говорят о том, что жертва оборонялась. Расположение ран на теле характерно для сценария, когда убийца наносил удары, стоя позади. — Отметины на теле и на лице характерны для сдавливания в ходе захвата, — подхватил Артур, показывая в такт словам те самые отметины, — а горизонтальная линия под грудью напоминает след от края какой-то поверхности. На подобии дверного косяка. — Это, вероятно, край комода, — поправил его Генри. — На нее набросились сзади и придавили, отчего она упала на комод грудью. Убийца схватил ее одной рукой и удерживал, зажимая рот, пока второй наносил удары. Поэтому сердце и легкие не задело. Итак, сколько всего проникающих ранений в районе брюшной полости? — Семнадцать, — отрапортовал Ланкастер. — При таком раскладе дать отпор возможно только в первые секунды, дальше жертве не хватило бы сил, а в квартире настоящий погром… Значит, она все-таки смогла оттолкнуть его от себя. Картер нахмурился, сопоставляя версию с фактами из воспоминаний о квартире, но перестал, и взгляд его зажегся врачебным азартом. Комода поблизости не оказалось, зато был второй стол, высокий и без покойников, на который доктор смело лег грудью. Обычно он просил Ланкастера и Грина помочь ему в вопросе реконструкции, но в этот раз не захотел тратить времени понапрасну. — Да, — он сам с собой согласился, чувствуя под щекой металлический холод. — Первые удары мисс Палмер нанесли в прихожей. Потом ее приложили о комод, но она начала отбиваться, — говоря об этом, Картер подтянул к груди руки и уперся ими в край стола. — Она оттолкнулась со всей силы, не исключаю, что и ногами тоже, и… Думаю, они вдвоем упали в гостиной, где он ее и добил. Затем перетащил тело в спальню и там перерезал горло. — Преступник может быть ранен? — спросил Артур, спрятав руки за спину. — Может, но рассчитывать на это не стоит, — сказал Генри, распрямляя спину, и отошел от стола. — Он сильнее жертвы и крупнее ее, едва ли падение в ходе борьбы с женщиной сделает его калекой. — Вы знаете, доктор, сколько работаю здесь, не перестаю удивляться людской жестокости, — признался Артур и повел носом. — Насколько сильно надо ненавидеть человека, чтобы… Фактически убить его дважды. — Считаете, дело в ненависти? — спросил Картер через плечо, медленно удаляясь в формалиновую комнату. — А в чем иначе? — В любви, — он намеренно замолчал, а следом обернулся, собирая на себе их неоднозначные взгляды. — В любви причинять страдания. По крайней мере, так мистер Стивенсон говорит, — добавил, перед тем как совсем исчезнуть из поля зрения. Но он продолжил говорить, только громче: — И к этому невозможно привыкнуть, мистер Грин, будучи в здравом уме, так что не корите себя! Генри пробыл среди емкостей с формалином недолго, а вернулся, держа в руках таз с необходимыми для исследования органами. Ко всеобщему удивлению, это была репродуктивная система, которую он разложил на соседнем столе и приготовился вскрывать, и его намерения не остались без внимания: — Вы что-то хотите посмотреть? — навострился Лайонел и не постеснялся встать рядом с ним, едва не касаясь плечом. — Хочу, пока не забыл, но это не относится к делу, — ответил Картер, выкладывая перед собой необходимые инструменты. — У убитой не было детей, невзирая на ее возраст и род деятельности, — объяснял он, делая попутно надрез вдоль тела матки. — Мне интересно выяснить, почему. Это исследование отлично вписалось бы в мою еще не изданную коллекцию трудов, хотя работы много. Ну вот вам и причина. Взгляните, здесь одни узлы. Ланкастер и Грин не раз сталкивались с похожими патологиями на вскрытиях, однако не придавали им значения, слепо занося в протокол, потому как те не относились к причине смерти. Теперь же господа увлеченно наблюдали за наставником, который как всегда безупречно препарировал орган слой за слоем. — Вероятнее всего, был аборт, случайный или намеренный, — проговорил Картер между делом, внимательно рассматривая новообразования разного размера. — Женщины ее профессии часто идут на крайние меры, но не всегда. Это могла быть и травма, и мертворождение, и болезнь, и врожденное уродство, но результат один. Ланкастер изменился в лице. Посерьезнел, задумался, почесав щетинистую щеку, и уголки его губ еле заметно опустились. — А в чем суть вашего исследования, если не секрет? — обратился он к доктору вполсилы, голосом, который так некстати сорвался на хрип. — Связать бесплодие с определенным образом жизни? Артур присмотрелся к нему и к его настроению, но влезать не стал. — Чтобы что-то связать, надо сперва выяснить, связывается ли оно в принципе, мистер Ланкастер, — разведя руками, Генри обременительно вздохнул. — Пока я просто вскрываю и смотрю. Учитывая мой отъезд и приостановление вместе с тем патологоанатомической практики, я считаю любые выводы поспешными, но кое-какие гипотезы на этот счет у меня, конечно, имеются. Если у вас в архивах найдутся протоколы с наличием у погибших нарушений детородной функции по тем или иным причинам, я буду крайне признателен заполучить их для подробного изучения. — Разумеется, — закивал Артур. Лайонел прикусил губу и опустил глаза, не отрывая их от изувеченного опухолью органа, до тех пор, пока Картер не убрал его обратно в таз, извинившись за отступление. — Загляните на следующей неделе, — утвердил Ланкастер спокойно, но его спокойствие было чересчур холодным. — Мы сходим в архив и подготовим все, что у нас есть по интересующим вас вопросам. Генри перемен в его интонации не заметил или не посчитал их чем-то значимым, поэтому искренне поблагодарил за еще не оказанную, но обещанную услугу. С экспериментами и наукой в классическом виде было покончено, и впереди намечался не один час кропотливой работы. Впрочем, этим нельзя было напугать никого из присутствующих. Лайонел ободрился, взявшись за анатомические рисунки, Артур помогал раскладывать и иссекать органы, но силы их были не бесконечны, а потому ближе к вечеру все устали. Тогда Генри распорядился: он отпустил Грина и Ланкастера по домам, хотя те артачились, привел тело в надлежащий для погребения вид и, убрав его в ячейку шкафа, взялся за самую нудную часть — заполнение бумаг по строго установленной форме, которая затем попадет в руки полиции. Волокита, которую он при любом удобном случае пытался свалить на помощников и которая вызывала в нем органическое уныние, отныне совсем не тяготила его. И время, проведенное за кипой скучных на первый взгляд бумаг, пролетело незаметно. Спустя примерно час появился Йенс; спросил про мисс Палмер, сам на что-то пожаловался и быстро ушел ввиду занятости, а на смену ему в скором времени подоспел Нельсон. За минувший день он отдал Образа в руки знакомого коваля, а затем оставил отдыхать в кавалерийской конюшне до утра во избежание неприятностей с копытами. Расплатился Стивенсон за стойло и за подковы как обычно, промяв спины дюжине лошадей. Раз он явился в морг и даже возымел успех пройти через охранный пост, где его по-прежнему помнили и узнавали в лицо, Генри посвятил его в свои заключения касательно убийства, а кроме того счел необходимостью показать ему мадам Боу-Крик. Нельсон не возражал, пускай не особо-таки мечтал увидеть утопленницу, а когда ширма открылась, то вздрогнул, схватившись за оторопелое лицо: — Боже милостивый, жуть какая! — воскликнул он, а потом опустил взгляд ниже и отпрянул совсем: — Господи, Генри, тут еще и органы лежат! Он отвык от зрелищ, сопровождаемых трупной вонью и не менее тошнотворными запахами консервантов, и был этим вполне доволен, но тело, плавающее в резервуаре с формалином, превзошло любые его ожидания с худшей стороны. Он смог бы представить это на страницах какого-нибудь эпистолярного романа вроде историй про Франкенштейна, но никак не предполагал, что увидит такое вживую. — Это органы мисс Палмер, — сообщил Генри невозмутимо. — Я перетащил их поближе на время работы и составления отчета, чтобы постоянно не бегать туда-сюда. — Понятно… Знаешь, я рад, что ты чувствуешь себя на своем месте. А это главное. Главное, да, — Стивенсон вернул ширму на место и пообещал себе больше не заглядывать в морг без необходимости. В конце концов, на улице не такая уж и плохая погода. Он подошел к арочному окну высотой от пола до самого потолка, по ту сторону которого ласкало глаз низкое небо, окрашенное малиновыми оттенками. Вид со второго этажа анатомической открывался на внутренний двор, на квадратный скверик для работников учреждения. Там, на каменной площадке, стояли дощатые лавочки, а в середине занял место фонтан в виде нескольких лепестковых чаш, где у подножия располагалась гранитная табличка с единственной высеченной надписью: «Vita brevis, scientia longa». Летом сквер выглядел очаровательно и в нем хотелось проводить свободное от непростой работы время, но сейчас трава еще не проросла, не расцвели розовые клумбы, фонтан не почистили и не открыли; один только вечнозеленый плющ обвивал собой деревянную сетку около корпуса напротив — там, где почти бесперебойно работал крематорий. — По делу мадам Боу-Крик пока нет новостей? — обратился Стивенсон, насмотревшись. Он еще не получил ответа, однако в его голосе уже звучало огорчение. — Нет, и вряд ли появятся. Йенс пока занят поисками Кристофера какого-то там и, как я понял по его нервному виду, не особенно в этом преуспел. Помимо того возникли сложности с семьей мисс Палмер, как я успел понять из его недовольств, но деталей не знаю. Он звал меня к себе в участок завтра после шести, может, удастся вытянуть из него что-нибудь и по поводу нашей неопознанной утопленницы. А он, между прочим, сам обещал рассказать. — Дружеские посиделки? — Вроде того. Хочет показать, наверное, как переставил мебель в комиссарском кабинете, — Генри посмеялся в кулак, но был, очевидно, счастлив. У них обоих накопилось много того, о чем им хотелось бы поговорить с глазу на глаз. Помимо мебели, разумеется.

***

На улице совсем стемнело. Экипаж, тягаемый толстоногой, серой в яблоках Кассиопеей — упряжной кобылой доктора, которую он всем сердцем любил — все сильнее отдалялся от гудящего города. Миновал мост, проехал окрестности Саутверка и свернул в лесистую местность, откуда до дома оставалось недалеко. Силуэты благородных сосен, нависшие по обе стороны от извитой дороги, укрывали луну от людских глаз, а ее невинно молочный свет очерчивал взамен их верхушки и мягко укрывал мокрую землю, готовую в скором времени расцвести зеленью после зимнего сна. Зажженные, с запотевшими стеклами фонари над козлами кареты скупо освещали дорогу вокруг, и Майкл, работающий извозчиком у Картера многие годы, неторопливо перекладывал вожжи. Генри с Нельсоном боролись с дремотой, разгоняли зевки и тяжко вздыхали между вялыми репликами. Сперва у них выходило рассуждать о чем-то, но вскоре мысли затуманились, подобно дымке облаков, и так же беспристрастно растаяли в вечерней усталости. Стивенсон привалился доктору на плечо, закрыл глаза и был спокоен, а Картер взглядывал на него периодически с нескрываемым любованием, хотя сам то и дело проваливался в дремоту. — Ты чего улыбаешься? — спросил вдруг он, потянувшись рукой и поправив его чуть взлохмаченные волосы. — Я вспомнил, — пробормотал Стивенсон, не шелохнувшись. — Что? — Как ты рассказывал вчера всякие мысли за ужином. Так интересно. Что-то шоркнуло в лесу на распутье, и Кассиопея навострилась: дернула голову, гремя удилами, завертела ушами и даже шаг убавила, прислушиваясь и принюхиваясь к густой темноте, но кучер быстро поправил ее. — Это всего лишь наблюдения. — Нет, Генри, — легкий смешок сорвался с его губ. — Это все ты. Они проехали еще с полсотни ярдов, ни о чем не разговаривая, однако обоим, казалось, все было понятно без слов. Покачивания кареты и легкое поскрипывание колес вгоняли в сон, и в таком идиллическом забвении никто не слышал глухого топота копыт где-то позади экипажа. Только Майкла он порядком настораживал: дорога-то безлюдная, ни единой души не проживало в пределах нескольких миль. — А-ну стой! — крикнул вдруг кто-то, засвистев. Прозвучал грохот от выстрела, рвущий в клочья благородную лесную тишину. Птицы с криками слетели с деревьев; Генри с Нельсоном проснулись и вздрогнули, вытаращив глаза. Они ничего пока не поняли, пойманные врасплох, лишь озирались, зато Майкл быстро принял решение: со всех сил хлестнул вожжами и прикрикнул на лошадь: «Пошла!». Кассиопея, ни разу в жизни не битая и испуганная до полусмерти, рванула что было сил, а перед тем надрывно захрипела. Карету дернуло вперед, под ноги посыпались зонты и шляпы. — Это кто?! — Нельсон вцепился в сиденье до боли в пальцах, которую, однако, совсем не замечал. Генри не ответил. Ни слова не обронил, невзирая на желание — он шевелил губами, однако дар речи покинул его, не позволяя произнести вслух, что обыкновенный вечер по щелчку пальцев обернулся для них катастрофой. — Головорезы! — вмешался Майкл, пока Картер собирал разум в кучу. Никто и никогда не слышал в его голосе столько ужаса. — Вперед! Пошла! — Стой! — завопили им в спину и снова засвистели. Этот мерзкий свист пронесся лезвием ножа по стволам деревьев и вонзился в стену разогнавшейся кареты. — Убью! — закричал второй всадник, выскакивая из кустов им наперерез и не позволяя свернуть вглубь леса с петлистой дороги. Он задыхался, но будто от какого-то издевательского экстаза, а не от езды верхом. Он дернул свою лошадь так грубо, что та заметалась и встала на дыбы, разинув рот, но это не помешало ему пальнуть в воздух из револьвера и добавить: — Вы трупы! Кассиопея шарахнулась, подскочила и, обезумев, рванула в поворот — колеса налетели на выпирающие из-под просевшей земли корни, и экипаж выкинуло из колеи. Он накренился, Майкла подбросило и повело, и у всех троих сердце в пятки ушло от страха разбиться насмерть. Генри увидел кроны деревьев в окне, которое теперь стало выше его глаз, и ему показалось, что время замедлилось, остановилось вместе с его сердцем в тот миг, когда он приготовился к удару. Когда-то давно, стоя на месте происшествия вместе с инспекторами, он смотрел на остатки некогда дорогой кареты, которые укрывали под собой обезображенные тела. И он тогда подумал — нет, сказал вслух — что эта смерть была ужасной, долгой, что ему не хочется и думать о том, как людей перемололо живьем о деревья и камни. И вот он думал об этом сейчас, держась за ухватный ремень и вытягивая себя наверх, чтобы распределить вес и вместе с тем не задавить Нельсона. Телом и душой он почувствовал, как тот весь сжался и произнес на родном языке: — Боже… Пронесло. С мучительным треском карета встала ровно, но грохот возник такой, словно она готова была вот-вот развалиться на ходу. Майкл, чудом сумевший удержать одной рукой себя, а второй — вожжи, издал какой-то неразборчивый ругательный звук и не обратил внимание, что котелок улетел с его головы, а навесной фонарь обжег ему ухо и щеку. Грязь летела из-под копыт, — кобыла неслась, как проклятая. С ее телосложением и без второй лошади в упряжи у нее не было шансов оторваться от резвых преследователей, однако она вместе со всеми поверила, что ей конец, а потому не щадила себя, спасая шкуру от верной гибели. — Тормози, или стреляем! Нельсон и Генри спонтанно переглянулись, ища в запуганных взглядах друг друга намек на истину, и оба приняли слова за насмешливый блеф. В газетах хватало бесчисленных историй, где покладистость не спасала жизни — грабители перерезали всех, способных их опознать, а выполнение приказов лишь упрощало им задачу. Обнаженный страх громыхал в висках, заглушая неистовое биение сердца, и тело как будто отделилось от разума, став гораздо тяжелее, увесистей, но надо было устремить его в борьбу: не имело смысла строить из себя святых, столкнувшись с чистым злом, поскольку злу знаком только язык грубой силы. Головорезы настигали их одновременно и с обеих сторон. Из поля зрения Стивенсона исчезли все детали, не имеющие сейчас значения. Осталась запертая изнутри дверь несущегося экипажа, и окно с открытыми шторками, за которым мелькала черная масса неясных силуэтов. И когда среди этих бесформенных образов показалась пыхтящая лошадиная голова с раздутыми ноздрями, решение возникло само собой, быстрее, чем его получилось осознать: Нельсон вынул щеколду, а ногой распахнул дверь так, что она ударила животному по плечу. На полном скаку конь потерял равновесие, отшатнулся в сторону и, споткнувшись, стал падать. Он почти воткнулся носом в землю, рискуя затем покатиться через жилистую шею и тотчас же убиться, но в последний момент вытянул себя: подставил плечо и завалился на бок, лишившись всадника и придавив его собой. Недолго думая, Картер взялся ледяными, непослушными пальцами за щеколду и тоже был готов отстоять свою жизнь, но не успел: их с Нельсоном выбросило вперед, беспощадно ударив о противоположную скамью, да с такой силой, что не получалось встать. На них давили стены и сам воздух, вокруг все сотрясалось и гремело, и единственным, что они слышали в возникшей неразберихе, были остервенелые крики Майкла, который приказывал Кассиопее остановиться. Она рада бы подчиниться, ведь натянутые вожжи рвали ей рот в кровь, и она честно пыталась это сделать, упираясь всеми четырьмя ногами, практически сев на круп, но грязь под ее копытами скользила, а разогнавшаяся карета толкала вперед, прямо на развернутый поперек дороги экипаж, возникший из ниоткуда и преградивший им путь. Еще немного воплей, истерики и шума, и все стихло. Колеса остановились, перепачканная по самую грудь кобыла вкопалась в землю в считанных футах от борта крытой коляски. Генри с Нельсоном наконец-то сползли на пол, придерживаясь за что попало, и первым делом посмотрели не на себя, а друг на друга. К счастью, оба были целы. Пара высоких и мускулистых фризских лошадей, впряженных в неизвестную карету, захрюкала, нервно вскидывая головы и гарцуя на месте. Их густые и черные гривы, заплетенные в косы, всколыхнулись. Коней придержал кучер — широкоплечая фигура в высокой шляпе-цилиндре, в утепленном пиджаке и закутанная шарфом, который прикрывал лицо по самые глаза. — Хорошо управляешь, — сказал он Майклу, сев вполоборота, и, не позволив ответить, направил на него револьвер: — А теперь бросай вожжи, приятель. Тот безропотно подчинился и поднял руки. Он загнанно дышал не хуже лошади; мокрые волосы лезли на лоб, холодный пот стекал ручьями, особенно очерчивая дрожащие губы, а кожа блестела в желтом свете фонарей. Майкл не сильно боялся — по крайней мере, ему так казалось, — он чувствовал только, что устал, задыхался и что его вот-вот вырвет. Тело стало словно чужим, странным, горячим от бурлящей крови, пока голова оставалась абсолютно ледяной. Не желая более смотреть на револьвер, он невольно обратил взгляд вперед, туда, где стоял дорогой экипаж. Не просто дорогой — он был роскошный: трехдверный, блестящий, сделанный из темного дерева, украшенный сбоку резьбой и с углов очерченный позолотой, с застекленными зашторенными окнами, за которыми определенно кто-то скрывался. А еще он весь светился — на нем горели целых три пары здоровых чугунных фонарей, которые сполна позволяли разглядеть его красоту во тьме ночи. Спустя несколько мгновений задняя дверь отворилась, и из экипажа высыпались шустрые люди в опрятных, но невзрачных одеждах. Первый из них подбежал к Кассиопее и взял ее под уздцы, еще двое — кинулись к карете. — Что бы ни случилось… — проговорил Генри наскоро и шепотом, в то время как Нельсон крепче сжал его ладонь. — Я тоже, — оборвал его Стивенсон на полуслове, но лишь потому что чужие руки уже полезли в окна, а потом, отперев замки, открыли двери нараспашку и наставили оружие. Они сразу сдались. Дряблая почва хлюпала на каждом шагу, щелчки взведенных курков один за другим разрезали воздух, а кони снова заволновались. Кассиопея так вообще тряслась с ног до головы, как осиновый лист. — Дай сюда! — крикнул человек, заметив кобуру у Стивенсона на поясе, под задранным фраком. — Живо! Надо было повиноваться. Достать оружие, корчась от боли по всему телу, взять за ствол и вручить его незнакомцу со всеми немыми проклятиями. Нельсон смотрел презренно, подобно затравленному зверю, однако эти парни знали свое дело, а потому чье-либо осуждение волновало их в последнюю очередь. — У меня ничего нет, — сказал Генри на опережение, расстегивая жилет. — Я обычный врач. — Поднимайтесь! — скомандовал второй и угрожающе повел головой. «Опять», — подумалось Картеру тогда. «Ненавижу Лондон», — решил Нельсон. Выбора оставалось немного. Правильнее сказать, его не было вообще. Так что пришлось проглотить страх, притом не подавившись, и заползти обратно на сиденья, не сводя глаз с непрошенных гостей. — Майк, ты в порядке? — спросил Картер вполголоса, прислонившись затылком к стенке, разделявшей их. — В порядке, сэр… — послышалось в ответ. Не слишком уверено, даже робко, но подстать ситуации. Майкл старался полностью оценивать обстановку перед собой, которая ухудшалась с каждой секундой, но он попросту не мог игнорировать, как жутко, в некотором роде загадочно на него взирали яркие прищуренные глаза этого незнакомого кучера. Последним из экипажа, через главную дверь, вышел солидного вида господин, который совсем никуда не торопился. Он был совершенно по-другому одет: в распахнутом пальто с меховыми рукавами и воротом, под которым виднелся темно-синий фрак; с повязанным на шее шелковым платком, заколотым булавкой. А еще он держал в руках трость с какой-то вычурной росписью, однако делал то исключительно ради моды. Перед чужой каретой он остановился. Поправил платок, снял шляпу и перчатки, даже обтер о подножку свои блестящие сапоги, а только потом позволил себе зайти внутрь. — Добрый вечер, джентельмены, — поздоровался он и широко улыбнулся, присаживаясь напротив, однако не встретил в ответ дружелюбия. Тогда он мягко приказал: «Достаточно», и все револьверы вмиг были опущены. — Я Кристофер Уолш, — добавил он, протягивая руку. — Надеюсь, я вас не сильно отвлекаю в столь поздний час. Найдется минутка поговорить?