Лондонский мост: самый ценный трофей

Кристофер Уолш являл собой господина молодого, складного, среднего роста и вида не просто аккуратного, а, скорее, обольстительного. В его внешности как таковой не было ничего примечательного, но он умел ей распоряжаться: поднимал брови, чтобы глубоко посаженные кофейные глаза сверкали ярче фонарей, и неприятно, по-высокомерному улыбался сомкнутыми губами. Его взгляд, животрепещущий и вместе с тем суровый, был неукротим и безжалостен, и с трудом уложенные набок жесткие волосы подчеркивали высокий подвижный лоб. Никто не ответил ему на рукопожатие и даже слова не проронил, но Кристофера это ничуть не расстроило. — Вы что же, простите, немые? — поинтересовался он, опустив руку. Он словно с трудом удерживал смех, и оставалось догадываться, что именно в нынешней ситуации казалось ему настолько уморительным. Он сидел фривольно, бодро, опираясь локтями в колени; снятую шляпу он положил подле себя с правой стороны, трость — с левой. — Нет, — ответил Генри и подавился воздухом. А когда прокашлялся, дополнил: — Просто немного растеряны. Его челюсть была напряжена, губы сжаты; над угрюмо сдвинутыми бровями появились морщины. Он держал одну руку, собранную в кулак, в другой руке, большим пальцем потирая запястье, но ничего в нем не говорило так красноречиво, как взор, объятый ледяной, мертвенной пустотой. В этой пустоте Картер утапливал все: страх, злость, беспокойство за других и за себя самого. Он прятал под куполом душу, чтобы никто не сумел заглянуть в нее и отыскать там то, чем можно на славу поживиться. Нельсон так не умел — а хотел бы — и испуг читался у него на скошенном лице прямым текстом. — Прошу прощения за моих ребят, они перегнули палку с антуражем, — ухмылка, похожая на оскал, выдавала в извинениях Кристофера нескрываемую фальшь. — Раззадорились, что поделать, я давно их ни на кого не натравливал. Он словно бы рассказывал им про псовую охоту, где свора вышколенных псов загоняла трофеи для своих покровителей, один другого краше. Но даже если все так и было, если он мог позволить себе играть в эту жизнь, как ему думается, едва ли он принимал Генри с Нельсоном за ценную находку. — А вообще они все люди культурные, — досказал Уолш. — С образованием, если интересно, неучи-то мало кому нужны. Дурака заставь Богу молиться, он лоб разобьет. Интересно не было, и Стивенсон украдкой посмотрел в распахнутую дверь, через плечо одного из людей на улице. Что-то со стороны деревьев привлекло его внимание — оказалось, это ковылял тот самый всадник, которого Нельсон выбил из седла и посчитал уже покойником. Но он был вполне себе живым: хромал, с трудом переставляя ноги, и крепко держался за шею верного коня, вымазанного по самые уши. Когда же он поднял голову и ненароком повернул ее, шаркая мимо, Стивенсон сумел разглядеть впотьмах его грязно-коричневое лицо, искривленное вдобавок болью и страхом. Страхом, возникающим тогда, когда даже самый скверный человек вспоминает в себе человека, человека смертного и неспособного этого изменить. — Я наслышан о том, что вам довелось пережить пару лет назад, о вас все газеты трубили. Наверное, это страшно, когда с тобой повторяется нечто настолько кошмарное, — обронил Кристофер и вдруг щелкнул складным ножом, вынутым из кармана брюк. — Извините еще раз, не хотел напоминать вам. Он любовался зеркальным лезвием с пониженной линией обуха и неразборчивой издали гравировкой, притворяясь, что делал это просто так, со скуки, и не имел в виду никакого злонамеренного издевательства. Стивенсон вздрогнул и едва удержал в покое руки, чтобы не схватиться ими за щеку. — Говорят, вы меня искали, — Кристофер посмотрел взыскательно, исподлобья. — Говорят даже, хотели о чем-то меня расспросить. — Поиском людей занимается инспекция, мы к этому не имеем никакого отношения, — отрапортовал Генри и был прав, но вместе с тем понимал, что его аргумент бесполезен. — Мы лишь помогаем в расследовании. Я врач, а он… — Оставим оправдания, прошу, не заставляйте меня чувствовать себя мучителем, — перебил Уолш и махнул свободной рукой. — Я ведь не мучаю сейчас вас в самом деле, а просто говорю. Я человек общительный и люблю заводить новые знакомства всякий раз, когда выпадает возможность. Практика показывает, это полезно. Да и мне не позволяет совесть беспокоить Йенса и его ребят в ночи по пустякам. У них целыми днями нервотрепка, к чему им лишний зуд, — тут он перевел взгляд на Нельсона и мгновенно возбудился, ткнув в его сторону острием ножа: — А кто вы такой, кстати? Узнать о докторе Картере не составило труда, времени было навалом с моим-то количеством ушей по всему городу, но вот вы… — прищурился, — про вас мне ничего толком не известно. — Я… — попытался было ответить Стивенсон сиплым голосом, но был прерван: — Нет-нет, мне, право, известно, что вы датчанин, ветеринар по профессии и принимали участие в деле Капл-Брейкера. — Так и есть, но… — А еще вы в сопровождении, по-видимому, вашего друга господина Картера сплавали на родину и недавно оттуда благополучно возвратились. Каменная маска понемногу спадала с лица Генри, обличая изумление и ступор, в который его привело только что услышанное. — Тогда вы знаете обо мне все, — проговорил Нельсон наскоро, чтобы его не успели снова перебить. — Вовсе нет, в этом и дело. Никем не сказано, почему вас раз за разом привлекают к расследованию. Я понимаю, люди, которых ловит полиция, давно потеряли человеческий облик и вправе называться скотом, но не до такой же степени, — Уолш усмехнулся, и его ломаная улыбка была пусть и странной, но абсолютно искренней. Стивенсон выдохнул, насильно приводя мысли в порядок. Улыбаться в ответ ему, разумеется, не хотелось, а наигрывать веселье он не стал. Кристофер с первых нот показался ему человеком, презирающим чужое притворство больше собственного уныния, и пока что мнения о нем он менять не собирался. — Я обладаю определенными знаниями в области поведения и логики преступников, хотя это в действительности никак не относится к моему образованию. Не относится, да, — оборвался и увел в сторону глаза, чувствуя, как пересохло горло и заплетался язык. — Но это… помогает составить нравственный облик подозреваемого и представить образ его мышления. Кристофер озадаченно сложил губы. Неизвестно, на какой ответ он рассчитывал, но слова Нельсона явно его не впечатлили, даже разочаровали как будто. — Психология, значит? Современно. У себя-то в голове не всегда разберешься, а вы вон, в чужие лезете. Не верю я во все это, сколько ни разубеждайте, — предупредил, замахав руками, хотя разубеждать его не собирались. — Ну да ладно, Йенсу видней, кого брать в команду. В конце концов, мне какое дело, я ведь не допытывать вас пришел. Объявив это, Уолш сдавил пальцами широкую переносицу и зажмурился, как от боли. Улыбка постепенно и неожиданно для остальных сползла с его лица, брови нависли над утомленными глазами, и тогда он вздохнул, складывая нож и убирая его прочь. — Я всегда выступаю за честность, господа, и не боюсь говорить правду в лоб, — у него изменился голос, и прежняя игривость выгорела дотла, оставив после себя холод. — Поэтому я здесь и заявляю, что не имею к убийству Сьюзен никакого отношения. Я все свои грехи помню, до единого, но чужих на душу никогда не возьму. Никто его не прерывал, боялись даже шелохнуться, но абсолютно все понимали, что высказываться он намерен долго. А потому сделали лица поумнее и приготовились слушать. — Это нелегкое бремя, к вашему сведению: вести крупные дела в настолько захламленном городе. И если вы думаете, будто Лондон сильнее всего поганит угольный смог, то ошибаетесь. Его портят люди. В последние годы здесь полно народу, что дает мерзавцам повод полагать, будто ложку дегтя в бочке меда никто не заметит. Так оно и есть, если ложка одна. Когда их десятки, трудно не обратить внимание, что вместо меда перед вами оказалась прогорклая вязкая дрянь. Это я о ситуации в целом, — резюмировал он и сразу же ободрился, самому себе подыгрывая. — В моем кругу все обстоит намного проще: хороших людей там нет в принципе, есть те, кого ты считаешь для себя удобным в данный момент времени. Приходится всегда держать марку, держать, так сказать, свое лицо во что бы то ни стало. Зачем я вам это рассказываю? Ведь болтуны, скажете вы, долго не живут, и будете правы. Потому что я доверяю вам. Знаю, что вы не станете использовать ни единого моего слова против меня же. Хоть я далеко не в преклонных летах, мой опыт принес мне уверение, что убийство — самый последний и отчаянный способ убрать с пути лишнего человека. Это строжайшая из заповедей — правда, джентельмены! И верностию ей не стоит поступаться без нужды. Вот взять вас двоих, к примеру. Одна моя воля — вам и вашему кучеру вышибут мозги, да только к чему это? Зачастую страх куда убедительнее пули. У меня много глаз в городе, а ушей еще больше, и мне не составит труда выяснить, кто, где и кому взболтнул лишнего. А последствия могут быть самые разные, о, поверьте на слово. Возьмем хотя бы так, навскидку. Вас, доктор Картер, легко обвинить в халатности, — тут он схватил трость и ткнул ей в грудь сперва Генри, потом Нельсона: — Вас, мистер Стивенсон — в шарлатанстве. Ведь у вас нет никакой ученой степени, а вещами вы занимаетесь серьезными. Будут вам и свидетели, и доказательства. Хотите что-нибудь поинтереснее? Бога ради! — захохотал, опрокидывая голову. — За мужеложство вон, нынче наказывают по всей строгости! Людям куда занятнее читать про чьи-то запретные увеселения, а вы двое, насколько мне удалось выяснить, давненько знаете друг друга и одно время надолго съезжались. Генри с Нельсоном переглянулись, не сговариваясь, и Кристофер, разумеется, это заметил. — Прекрасно. Всем понравится история о приезжем датчанине, самонадеянном человеке из страны, — резная трость поднялась выше, замерев у Стивенсона под подбородком, но Уолш быстро одернул ее, положив себе на колени, — и о вдовце-англичанине, который, свихнувшись после смерти жены, был отравлен гадостным искушением. Он добился желаемого, а когда увидел плоды своих стараний в правдиво испуганных глазах, то сразу прекратил: — Говоря между нами, господа, я все прекрасно понимаю. Я сам жил у своего друга примерно год, когда мне пришлось залечь на дно. И у меня жили, и ничем таким особенным мы не занимались. Разве что, в нарды играли. Но, согласитесь, из любой ерунды можно раздуть сенсацию, вопрос в упорстве и подаче. Не правда ли? Молчание стало согласием, способным поставить точку в их нелестном приговоре. Да и не имело толку соглашаться вслух с очевидно верным утверждением. — А к чему я это вел? — спросил Кристофер, но ответа как обычно не дождался: — К чему, к чему… Вспомнил! Я хотел сказать про Сьюзен. Извините меня, простите Христа ради, вечно я трачу много времени на предисловия. История о том, как мужчина вроде меня, из высшего света, влюбился в падшую женщину, стара как мир, но что поделать, Сьюзен очаровала меня. Едва речь коснулась мисс Палмер, он избавил свою речь от всякой шутливости, даже самой безобидной, и взгляд его немедленно успокоился. — Я мог бы и дальше разбрасываться клише, но я не стану, потому что это все неважно. Важно то, что каждому хочется порой опереться на чье-нибудь понимающее плечо, и вы даже не способны вообразить себе, кем Сьюзен была для меня в этом смысле, в смысле гораздо более высоком, чем плотское удовлетворение. Тут он замолчал ненадолго и уставился куда-то прямо невидящим, глубокомысленным взглядом, исполненным ностальгией и тоской. — Вот скажите. Вам когда-нибудь доводилось находить в женщине друга превыше остальных возможных ее ролей? Доводилось чувствовать, что в этих нежных тонких руках струятся бескрайние силы, в которых вы отыщете заботу надежнее любой другой? — Доводилось, — подтвердил Генри, хотя его мнение навряд ли было так необходимо. Но Кристофер поднял на него глаза и благодушно улыбнулся: — Тогда вы как никто другой меня поймете, доктор. Я встретил Сьюзен по нужде и подумать не мог, что она станет для меня человеком, с кем я мог бы ненадолго забыть о волчьих законах, в которых живу изо дня в день. Тем гаже мне сейчас на сердце, потому что она рисковала жизнью в угоду моим личным интересам. Он договорил и осадил себя, следуя озвученному ранее принципу и законам, хватавшим его за горло при любом излишнем слове. Однако Стивенсон ясно видел и не менее ясно понимал, что ему совестно. Совестно, возможно, так сильно, как никогда в жизни. Многое в людях можно было скрыть за надменной улыбкой, однако искренняя вина все равно почему-то выдавала любого с потрохами, выжигая на коже несмываемое тавро. — А впрочем, это вам Йенс перескажет, если сочтет за необходимость. Я загляну к нему завтра поутру и проясню ситуацию. Помогу чем смогу, мне скрывать нечего. Поэтому не удивляйтесь, если он в скором меня упомянет. Ну а с вами мы, я надеюсь, договорились? — О чем? — рискнул уточнить Генри. Нельсон молчал, и подобный расклад дел его более чем устраивал. — Как это? О том, что мы с вами никогда не виделись, а вы не станете публично думать про то, что я могу иметь к преступлению хоть самую малую причастность. — А, это… Разумеется. — Вот и ладно, — заключил он безрадостно. — Это правда, что в ее квартире все просто ужасно? Что с ней расправились бесчеловечно? — К сожалению, да. — Оставьте. Сожалеть нужно тому, кто это сделал. Потому что я на полном серьезе намерен заглянуть ему в глаза, прежде чем исполнят приговор. И после моего визита он будет молиться о скорейшей своей гибели. Чего вас так настораживает? — он решил, дело в словах, не догадываясь, что именно его бесчувственный, звериный голос пробирал до костей: — Не только страх управляет людьми, но и боль. Боль невыносимая и нескончаемая, такая, от которой сходишь с ума и мечтаешь, сотрясаясь в агонии… неистово мечтаешь о смерти. Повисшее молчание испытывало нервы. Снаружи кто-то ухал; скрежетали ветви деревьев и хлопали крылья ночных хищных птиц, высматривающих во тьме легкую добычу. — Именно поэтому, господа, — прокашлялся Кристофер, приводя себя в порядок, — мне нужны детали. Любые детали, которые могут натолкнуть меня прямо сейчас на мысли о возможном виновнике. Там было какое-нибудь… не знаю… послание? — Нет, — ответствовал Нельсон, когда требовательный взгляд господина Уолша пал прямо на него. — Тогда что? Стивенсон рассказал про нож и перчатки на крыше, про отпечатки обуви, про скинутое на пол пальто; далее — выразил немного собственных мыслей о нраве убийцы из числа тех, которые уже озвучивал ранее, и в довершение спросил у Генри, ничего ли не забыл упомянуть такого значимого. Картер на это развел руками. Пока господа беседовали, на улице тоже происходила определенного рода история. Хромого посадили на ступень задней двери экипажа и попытались выспросить, что у него отбито или поломано, однако он, по-видимому, сам не мог этого понять, только сгибался сильнее от боли, подтягивая ноги к животу, и выстанывал различные ругательства. Майкл так и сидел, не шевелясь и не издавая звуков. Люди, державшие под уздцы Кассиопею, ненадолго отошли, но она все равно никуда не думала уходить: стояла и мелко тряслась, выдыхая струи горячего пара, хрюкала, фыркала и иногда вздрагивала головой, прикусывая трензель. Вскоре несчастному был вынесен предварительный вердикт — жить будет, но помотало его с лихвой: конь на полном скаку упал ему на ногу, перевалившись затем через него своей тяжелой шеей, в то время как сам он жестко налетел на выступающие из-под земли корни. Тем не менее, он пребывал в ясном сознании, не синий и не желтый, без тошноты или кровенаполненных глаз, поэтому хоронить его не собирались. — Эй, — обратился к нему кучер, когда ситуация более-менее прояснилась и прогнозы стали оптимистичнее. — Тебя, может, как скотину, взять да пристрелить, чтоб не мучился. Он засмеялся, легонько сотрясаясь плечами. — Заткнулся бы ты, Бога ради, — пресек его второй всадник, который спешился и держал нервных, одичавших лошадей. — Без твоего поганого языка тошно. — Я говорил не лезть нахрапом, вы мое мнение куда засунули? Правильно, в задницу. Третий год одно и то же. — Ворчишь, как убогий. — И дальше? Слышишь, калека, как на ноги встанешь, с тебя бутылка. А если не встанешь, то на похоронах твоих напьемся за упокой. — К черту иди! — взбесился тот и сжал в кулаке платок, которым с трудом оттер лицо. — Фу ты, напугал, — по глазам было видно, как кучер забавлялся. — Я к нему каждый день на чаепитие заглядываю, — вдруг он обратил внимание на Майкла и зачем-то ему подмигнул, проговорив следом: — Опусти ты руки, устанут же. А тебе еще ими управлять. Руки правда чертовски устали, и Майкл ощутил это лишь когда расслабил их. Примерно тогда же внутри замолчали — Нельсон закончил и отныне внимательно следил за тем, как Кристофер все глубже разочаровывался в своем первоначальном замысле и во всем остальном, что сопровождало гибель мисс Палмер. Но затем разочарование стало перетекать в гнев, в раздражение, с которым то и дело вздрагивали уголки его губ, и в нетерпение, что отражало непривычное ему безвластие над ситуацией. По крайней мере, так показалось Нельсону, однако он мог ошибаться. — Ясно, — резюмировал Кристофер сдержанно, только желваки его напряглись и задвигались. — А что же мальчишка? Я знаю, вы его видели. Вы лично. — Итан? — переспросил Нельсон больше от неожиданности. Ему кивнули, но он все равно повременил с ответом: — Он глубоко подавлен… подавлен, да, и не хочет ни с кем особо разговаривать. Считает, полиция будет вести дело спустя рукава и убийца останется безнаказан. Стивенсон намеренно размыл картину и изъяснился в общих чертах, не поняв, что именно от него намеревались услышать, однако Кристоферу этого оказалось предостаточно, чтобы закончить разговор и что-то основательно для себя уяснить: — Я понял, господа, спасибо за откровение, — он вдруг засобирался и опять потянул к ним руку, но на сей раз они оба ее пожали. Без каких-либо дальнейших изречений Уолш надел шляпу, захватил трость и облачил руки в кожаные перчатки; напоследок пожелал всем удачи и спокойной дороги, а сам вылез из экипажа и отозвал, наконец, своих людей. Один из них перед уходом вернул Нельсону его фамильный револьвер со словами: «Прошу прощения». Его простили. Разъехались в целом по-быстрому, не задерживаясь. Кристофера тогда впервые осведомили о том, что приключилась травма — в полном участии он подошел к упавшему, о чем-то вскользь с ним поговорил, а после приказал кучеру взять очевидно знакомый курс к очевидно знакомому врачу. На свободную лошадь вскочил другой человек, правда, со второго раза, потому как в первый она поднялась на дыбы, и когда все расселись по местам, извозчик натянул вожжи. — Береги себя, дружище! — крикнул он Майклу на прощание, приподняв шляпу, и принялся осаживать вороных коней, что выгнули свои жилистые шеи и неспешно развернулись, чтобы затем пуститься рысью по влажной дороге. Еще с минуту все сидели молча и неподвижно, но как только огни кареты господина Уолша окончательно потухли, скрывшись в темноте деревьев, и стихли глухие звуки массивных копыт, все ожили. Зашевелились, разразившись руганью, замахали руками, взывая к Господу и благодаря его за то, что они уцелели. Нельсон выскочил на улицу, чтобы осмотреть лошадь, Генри тоже вышел — подышать воздухом. Майкл залез руками в волосы и посмотрел в небо, усеянное бесконечностью звезд. Будто бриллианты они сверкали издалека, холодно и бесстрастно, завораживая взгляд своей недосягаемостью. Откуда ни возьмись подул свежий ветер, взъерошивая кроны сосен. Запах сырого леса ударил в нос, и этот девственно чистый воздух сумел порядком развеять густой смерд мыслей в его гудевшей голове. — Ты спас нам жизнь, — сказал Картер, протягивая руку в знак наименьшего из того, чем был ему отныне обязан. — И я тебе бескрайне благодарен. Но если ты посчитаешь, что с тебя достаточно, скажи в любое время, и я отпущу тебя с наилучшей рекомендацией. — Я считаю, что нам пора возвращаться, док, — ответил тот мужественно, но взгляд его был разбит и отчаян. — А остальное завтра. Кассиопея запыхалась; она шумно дышала широкими ноздрями, переминалась с ноги на ногу и крутила озверелыми глазами. Но она, по заверению Стивенсона, была здорова, а остальное имело второстепенное значение. — Пятнадцать минут шага минимум, — наказал он Майклу. — Лучше полчаса. Лишь потом рысью. — Ничего, — ответил заместо него Картер. — Мы никуда не торопимся… Вплоть до самого дома никто толком не разговаривал. Генри вытащил из-под сидений свой саквояж, открыл прямо на полу и лишь тягостно вздохнул, увидев, что в нем все разлетелось и побилось, превратившись в бардак. В точно такой же бардак, какой царил у Картера в голове. По приезде Майкл распряг лошадь, поставил в стойло и, скрывшись ото всех в конюшне, принялся лихорадочно начищать сбрую. Генри возымел решимость поговорить с ним снова, однако и на сей раз он отказался, буквально умоляя обождать до утра. Картер уступил, но заприметил его обожженную щеку и с позволения принес из дома мазей, а после благодарностей оставил его в покое.

*

— Хорошо хоть, что он сам не верит в то, что говорит, — произнес Нельсон вполсилы, сидя на кровати у Генри в комнате. Он грел руки о чашку сладкого черного чая с бергамотом, и из-под закатанных до локтя рукавов ночной рубашки выглядывали свежие синяки. — И хорошо, что он не подозревает, как сильно оказался прав. — Не то слово, — подтвердил Картер и нервно почесал щетину. — Считай, мы отделались обыкновенным испугом. Но как лихо он обозначил нам свою позицию… Знаешь, в какой-то степени это даже восхищает. — Он умелый делец и, полагаю, имеет четкое представление о том, сколько стоит каждая человеческая душа. Во всех смыслах. И он очень смелый, поскольку мягкотелых в таких кругах затопчут и съедят живьем. Вопросов стало в стократ больше, а Кристофер своим появлением внес не столько ясности, сколько страха и головной боли. Но эта боль, пускай и задела их один раз по касательной, на самом деле была адресована Йенсу, который едва ли мог подозревать, кого встретит завтра на пороге кабинета. — Ты как? — Генри спросил это, наверное, раз десятый за вечер, а Нельсон не изменил себе и ответил, пожав плечами: — В порядке. Стивенсон не соврал. Он, правда, чувствовал внутри некое странное смирение, хотя ожидал от себя иного. К примеру, что будет обо всем этом тревожно думать или вовсе заработает бессонницу, однако такого не случилось. Еще давно Генри рассказывал ему о том, как сам некогда изводил себя ночами, а потом вдруг перебоялся — Нельсон вспомнил об этом и остановил себя на допущении, что он тоже отныне перебоялся, и та особенно живая часть его навеки устала. Всего на мгновение он испугался, пока не понял, что ничего уже не в состоянии изменить, и не свыкся, сильнее обнимая ладонями горячую чашку. — И как я только посмел подумать, что мы ни во что не ввяжемся на сей раз, — прыснул Генри самому себе в упрек и залез в кровать с ногами. А когда улегся на спину, то прикрыл глаза и нашел, что матрас не такой уж и продавленный, если подумать, что альтернативой ему могла бы стать могила. — Да, — согласился Нельсон, кивнув, после чего глуповато усмехнулся. Но это была вовсе не глупость, а болезненная ирония. — Ты явно недооценил наше с тобой везение. Их упомянутое везение, однако, не являлось основанием для попятной, и все это прекрасно понимали, равно как и то, что из случившегося следовало в первую очередь извлечь урок. Урок нелицеприятный, но правдивый, и они извлекли его каждый по-своему.

***

Лондон никогда не засыпал. Он мог лишь сделать соответствующий вид, дабы обмануть глаз доверчивого чужестранца и наказать впоследствии за наивность. С наступлением ночи то тут, то там стучали копыта и крутились колеса повозок, шлепали лужи, когда в них наступали, или разлетался грохотом чей-то раздражающий кашель. А по утру город начинал жужжать. На улице что-то хлопало, дребезжало, звенело; людские голоса, смех, крики сливались воедино, действуя на нервы жильцам, мечтающим поспать подольше в теплой постели. Однако и к этому можно было привыкнуть со временем. Джанет, к примеру, совсем не замечала гула под окнами и всегда хорошо спала, с тех пор как они с Лайонелом переехали в собственную квартиру в Вестминстере. Нынешним утром ее разбудил отнюдь не шум, а солнце, слепящее сквозь окна с открытыми шторами. Просторная спальня на верхнем этаже, где стояла у стены кровать в балдахином, залилась медовым светом, а чеканные обои цвета темного апатита и шелковое покрывало, сложенное в ногах, заискрились под золотыми лучами краше самых драгоценных камней. Джанет потянулась, ворочаясь на белоснежных простынях, понаблюдала немного за бегающими по потолку солнечными зайчиками, а потом раскачалась и села, свесив ноги с кровати. Взглянув на часы, она поняла, что встала минут на сорок раньше запланированного — сущий пустяк. Когда-то давно она ненавидела просыпаться рано, потому что день казался ей мучительно долгим, истязательным, прожитым грязным образом ради крова и пропитания, но времена сменились, и она предпочитала наслаждаться каждым новым утром, во сколько бы оно ни началось. Босыми ногами Джанет наступила на светлый шерстяной ковер, расшитый с краев вычурным узором, поправила легкую ночную рубашку, бретель которой спала с одного плеча, и протерла сонное лицо ладонями. Она прекрасно помнила намеченный на сегодня распорядок, насыщенный и суетливый, а потому не торопилась вливаться в него, не думая ни о чем, что по расписанию было позднее завтрака. Вместе с ее пробуждением зашевелился и черный шерстяной комок, валявшийся среди подушек на широком пороге балконной двери. Он выставил перед собой мохнатые лапки, зевнул, жмуря глазки-бусинки, потянулся, а затем облизал нос и замахал крючковатым хвостом. Это была Эфедра, чистокровный трехмесячный щенок породы шипперке, с забавно торчащими треугольными ушками и по-лисьи вытянутой мордочкой. Она тоже радовалась солнцу и с самого появления в доме облюбовала место именно здесь, у окон, тем более, хозяйка почти никогда не закрывала ни ставни, ни шторы. — Доброе утро, Эффи, — ласково сказала Джанет, погладив по голове фыркающую и скачущую от радости подругу, но та слишком уж просила любви, поэтому пришлось взять ее на руки и, улыбаясь, уворачиваться лицом от ее поцелуев. На туалетном столике, прикрытые салфеткой, лежали яблочные сконы — те самые, принесенные вчера Лайонелом в намерении скрасить недомогание любимой супруги. Недомогания, правда, никакого не было, а вернее сказать, было, но совсем не женское — у Джанет разболелась и закружилась голова, в глазах темнело и клонило в сон, поэтому она сказалась больной, чтобы ее не трогали. Ланкастер понял это по-своему, но купленные им угощения все равно произвели целебный эффект, подняв настроение и вчера, и сегодня утром, когда она подошла к вазе и взяла оттуда столь обожаемую ей выпечку. Прошел всего час, прежде чем Бойл собралась выйти из комнаты. Она спустилась, придерживая лазурное домашнее платье, по застеленной ковром лестнице вниз, где во всю хлопотала прислуга. Из столовой пахло свежеприготовленной едой и кофе; лакей караулил в прихожей, а горничная семенила по коридору с наполненным доверху тазом чистой одежды. Эфедра так и вилась около ног, подпрыгивала и кряхтела, вывалив язык, но потом, увидев вокруг суету, оробела: заскулила и попятилась, норовя спрятаться под подол длиною до самых щиколоток, однако не вышло — ее подняли на руки и передали дворецкому, которому было доверено вывести ее на прогулку. Джанет с удовольствием вышла бы сама, как делала обычно, просто сегодня у нее не хватало на это времени. Лайонел спустился чуть погодя. Он шел бодро, но деловито, и впереди него бежала рыжая с белым бордер-колли по кличке Норт, виляя хвостом и вскинув узкую голову. Ланкастер с самого детства мечтал именно о такой собаке, а потому, обретя долгожданную возможность, не сумел устоять. Как человек серьезный и взрослый, он катался вместе с щенком по ковру в гостиной, играл с ним подолгу на улице, пускал в кровать и нередко баловал вкуснятиной со стола. На Норт ни разу не поднимали руку и даже голоса особо не повышали, и она, как полагается собакам, любила всех людей без исключения, но по-разному. Лайонел был для нее смыслом жизни, в то время как Джанет — не более чем дополнением к любимому и единственному хозяину. — Доброе утро, — подойдя, Ланкастер приобнял Джанет за плечи и поцеловал в щеку. — Как самочувствие? — Доброе, все замечательно, — ответила она, улыбнувшись, заглядывая в его теплые, но осоловелые глаза. — Что, опять умные мысли покоя не давали? Она видела порой, как ему приходилось непросто: он переживал, что его знаний не хватит для каких-то отдельных случаев и что он еще больше навредит понадеявшемуся на него человеку. Длительный уезд Картера лишь усиливал его метания и тревогу, но он с собой совладал: перелопатил в библиотеке труды физиологов и анатомов, послушал врачебные лекции в академии, которую некогда окончил, и вроде бы успокоился, однако каждый пациент требовал индивидуального подхода и определенных решений, которые не всегда давались легко. — Вроде того, — вздохнул Лайонел, а потом махнул рукой и головой покачал, мол, неважно. Заметивший его вчерашний упадок настроения Артур попытался выяснить, в чем дело, но ему отказали. Ланкастер был огорчен последним разговором с доктором Картером и этого как раз не скрывал, однако обсудить что-либо не изъявил желания, а когда переступил родной порог, то вовсе обо всем забыл от счастья наконец-то оказаться дома. Чуть погодя, к ночи, он попробовал вернуться к дневным мыслям, но ничего решительного так и не надумал, да и скверно как-то на душе стало от тараканов, которые немедленно полезли в одаренную голову. Он уселся за вытянутый стол, застеленный кружевной скатертью и накрытый к завтраку: в меню были омлет с жареным беконом и тосты с маслом и ветчиной, в заварниках — чай и кофе, а на десерт фруктовый мармелад. Воодушевившись, Лайонел расправил на коленях салфетку, но потом не удержался и зевнул, пряча лицо в локтевом сгибе. Однако какой бы плохой ни выдалась ночь, его сердце незыблемо трепетало при виде супруги. — Пришел бы ко мне, подумали бы вместе, — Джанет подобрала подол, присаживаясь напротив. — Я знаю, что не все задачи постижимы моему уму, но я могла хотя бы послушать. — Не хотелось тебя будить, — ответил он ласково, а про себя улыбнулся этой ее неискушенной отзывчивости: если бы он взаправду собрался к любимой женщине среди ночи, то точно не за тем, чтобы подумать. Работе за столом было не место, а потому к обсуждению они вернулись позднее, когда впряженные в карету кони нанятого экипажа терпеливо ждали у подъезда, а раззадоренные собаки, вернувшиеся с улицы, топтались в коридоре, щедро отдавая хозяевам свою безвозмездную собачью любовь. — Значит, тебе предстоит сделать корсет для женщины, которая ждет ребенка? — переспросила Джанет, накидывая пальто поверх своего любимого выходного платья: сатинового, цвета нежной лаванды, с буфами и кружевным полукруглым вырезом. — Что примечательного? Она далеко не всегда принимала участие в пошиве и была порой предоставлена самой себе неделями напролет, делая визиты, занимаясь рисованием, чтением или еще чем-нибудь, скрашивающим ее досуг, однако иногда — прямо как сегодня — ее присутствие и помощь были необходимы. Именно она снимала мерки с клиенток, создавала вместе со швеями выкройку, а результат затем показывала Лайонелу, который и принимал решение о воплощении изделия в жизнь или о его доработке. — У супруги клиента заболевание костей. Она может не дотянуть до родов или скончаться в процессе. — Почему они решили обратиться к нам? — У нас уже был подобный опыт работы, и опыт удачный. Миссис Хемсворт осенью родила здорового сына и сама осталась жива. — Верно, — Джанет улыбнулась. Ее улыбка была полна доброты, с которой полагается думать о детях, однако ее застилала дымка скорби, наспех скрытая за поджатыми губами. — Замечательные люди, она до сих пор присылает мне открытки и письма. — Вот тебе и ответ, — Ланкастер встал ей за спину и продолжил рассказывать, наблюдая в отражение, как она поправляла шляпку своими тонкими пальцами. — Я объяснил им, что один случай не является убедительной статистикой, вернее, он вообще статистикой не является, однако отчаявшиеся люди не слышат никаких «но». Они заверили меня, что согласны на любую сумму, и я пообещал, что постараюсь им помочь. Остальные им отказали, а я все-таки убежден, что право на шанс имеет каждый. Что-то в его словах насторожило Бойл настолько, что она не стала отвечать, едва заметно качнув головой. Лайонел в своей исконной манере рассуждал с позиций милосердия и был, несомненно, прав, но ей все равно показалось странным, что даже деньги не избавили этих людей от отказа. — Как же ты, наверное, устала… — протянул Ланкастер будто бы тоскливо, хватая с крючка цилиндр. — В каком смысле? — Нет, правда. — Да о чем ты говоришь? — Джанет уже не спрашивала, а настаивала, прекратив сборы и не сводя с него растерянных глаз. — Это, наверное, просто невыносимо, — нагнетал он до тех пор, пока не выдал себя улыбкой, — каждый день слышать, что ты выглядишь неотразимо. Их брак был молод, как они сами, полон энергии, стремлений и сил. И невзирая на трудности, которые неизбежно возникли с началом семейной жизни, Ланкастер называл себя счастливым и готов был прыгнуть выше головы, чтобы Джанет могла сказать то же самое. И она правда говорила, не требуя взамен ни подвигов, ни восхвалений. — Как видишь, я справляюсь с такой ношей, — ответила она, загоревшись в ответной улыбке, и тронула заплетенные в толстую косу волосы. — Хотя мне кажется порой, ты преувеличиваешь.

***

Заехав в окрестности Хэкни, что в более чем получасе езды восточнее Вестминстера, они оказались на улицах Де Бовуар — небольшого обособленного города внутри столицы, который, помимо французских корней, отличался обилием аккуратно остриженной зелени и домами из серого кирпича с острой треугольной крышей. С фронтонами в якобетанском стиле и светлыми обрезками вокруг окон, они стояли друг к другу почти вплотную и напоминали пряники, украшенные по краям сахарной глазурью. — Сколько лет в Лондоне живу, а ни разу здесь не был, — признался Лайонел, увлеченно разглядывая высокие и грозные туи, посаженные в скверах поодаль от главной дороги. — Moi aussi, — заговорила вдруг Джанет и негромко засмеялась, видя, как сверкнули чарующим огнем глаза напротив. — Но здесь довольно уютно. Не лучше, чем у нас, конечно, но тоже ничего. Она почти не изъяснялась с Лайонелом на французском, хотя происхождения своего не скрывала. Просто он бы не понял ее, за исключением совсем уж избитых фраз, а она не хотела ставить его в неловкое положение. Немногим после того, как они миновали Де Бовуар и въехали в частные кварталы, экипаж остановился у кованых ворот, которые украшали — поверить только — крылатые драконы, отлитые из чугуна и покрытые позолотой. Однако не только драконы охраняли эти заоблачно богатые владения. Карету пропустили, стоило извозчику объясниться перед охранником — мужчиной в шлеме без эмблем и в сюртуке, из-под которого виднелась кобура с оружием — и тогда взору гостей предстал вытянутый особняк из серого кирпича: с огромными окнами и арками по образу и подобию готических соборов, с балконом над выступающим полукруглым крыльцом и с террасой. Над кровлей с одной стороны возвышалась круглая башня с часами и острой черепичной крышей, а несимметричный фасад украшали резные деревянные фризы. — Чем, говоришь, занимается хозяин? — кротко поинтересовалась Джанет, выглядывая в окно из-за супружеского плеча. То, на что она прямо сейчас безотрывно смотрела, казалось ей совершенно безвкусным, но вместе с тем и неприлично дорогим. — Я разве говорил? — Ланкастер глаз не мог отвести от убранства, пока не понял, что прилип щекой к стеклу и выглядел глупо. — Мне не рассказывали, а я не спрашивал. Но я сомневаюсь, что такие деньжищи зарабатываются честным путем. — Все-то тебе надо приравнять к афере, — обмолвилась она полушепотом. — Когда-нибудь кто-то скажет так о тебе. Ланкастер засмеялся: — Если это вдруг произойдет, то к тому моменту я буду гнить в земле не один десяток лет, умерев от старости, поэтому все равно. За воротами, на внушительных размеров территории, во всю кипела жизнь и работа. Из-за угла показался псарь, выгуливавший нескольких борзых, другой человек чистил выключенный фонтан около беседки, а у живой изгороди копошился садовник, обрезая кустарники, только проснувшиеся после зимы. Кони остановились у парадного подъезда с каменными ступенями. Лайонел сошел на землю первым, чтобы подать Джанет руку, и она приняла ее, аккуратно выбираясь из экипажа и придерживая попутно шляпу. Дворецкий открыл перед ними резные двери с бронзовыми ручками, за которыми располагался светлый холл. Полы были выложены мрамором с цветочным орнаментом в центре зала, стены которого занимали зеркала и картины. Аккурат напротив входа стояла широкая лестница на второй этаж, по обе стороны от которой, в горшках на гипсовых колоннах, произрастали душистые азалии. — Добрый день, мистер и миссис Ланкастер, — громко поздоровался хозяин дома, и Джанет не сразу поняла, что узнала его. Она лишь замерла, как вкопанная, пронзенная неподвластным воле испугом, который вызвал у нее этот зычный и вкрадчивый голос, говорящий с явным ирландским акцентом. Тело сковало оторопью вплоть до боли в ногах, и когда она вслед за мужем повернула голову, то увидела, как со стороны каминной к ним вышел мужчина. Рослый, статный, лет сорока с небольшим, в клетчатых брюках и бежевой рубашке с шелковым жилетом, что подчеркивал крепкую грудь и ровные плечи. Лоснящиеся мягкие волосы — темные, с шоколадным отливом — спускались с косого пробора на лоб, который, подобно коже всего широкоскулого лица, был покрыт рубцами от перенесенной много лет назад оспы. Стоило ему подойти ближе, миновав коридорную тень, и помимо рубцов стал заметен глубокий шрам рядом с углом нижней челюсти. — Томас Мерфи, — представился он на ходу и встряхнул плечами, готовый протянуть руку для приветствия. Его глаза были большими, светлыми, а веки грузными, что придавало взгляду загадочность вкупе с пугающим холодком, за которым могло скрываться что угодно. Полные остро очерченные губы сложились в гостеприимной улыбке, которая болезненно дрогнула, стоило господину Мерфи заметить Джанет. Они не виделись давно. С тех самых пор, как Бойл навсегда сбежала из его заведения с гнилой репутацией, и они нехорошо расстались, если говорить совсем уж откровенно. Он замер в паре шагов от гостей, а пальцы неуверенно протянутой руки слегка подогнулись. Взгляд его отныне не был злым, но и прежней доброты в нем тоже не осталось, пока он не опомнился: — Простите мне мою растерянность, — Томас виновато засмеялся и приложил к груди ладонь в знак своего искреннего раскаяния, — просто вы… так неожиданно молоды! Я представлял вас немного иначе. Приятно познакомиться лично. — Взаимно, — отозвался Лайонел, когда они все-таки поздоровались по-мужски. — Ничего, вы не первый, кто так говорит. Но уверяю, мои методики подкреплены знаниями, полученными за годы обучения и практики, а также… Джанет не слушала. Она вся осунулась, вперившись взглядом в проклятые цветы на мраморном полу, и не могла до конца поверить, что это все было взаправду и прошлое решило догнать ее именно таким изощренным образом, занеся над головой заточенную стальную косу, столкнув ее лицом к лицу с человеком, с которым ее объединяла лишь взаимная неприязнь.