Лондонский мост: самый ценный трофей

— Позвольте представить вам мою дорогую супругу Джанет, — сказал Лайонел и мгновенно повеселел, прильнув к ее плечу своим, чем вынудил оторвать глаза от зеркального пола. Джанет так долго не видела этого оспенного лица и так отчаянно пыталась стереть его из памяти, но сейчас, снова взглянув на него, ей показалось, что ничего не изменилось с тех пор. Будто вовсе и не было той свободы, обретенной ею вопреки риску умереть на улице от холода, мора и болезней; будто проделанный ей путь со дна являлся лишь утонченным обманом, на который она безропотно повелась. Все равно нескончаемый кошмар или того хуже: чистилище, куда особенно невезучие попадают еще при жизни. И как только эта мысль раскатом грома прозвучала в голове, Джанет вдруг вспомнила, сколько обрела с тех пор как сбежала — настолько много, чтобы сейчас стоять рядом с бывшим покровителем отнюдь не в роли живого товара. И оттого ей стало еще страшнее потерять это все по роковому стечению обстоятельств. — Приятно познакомиться, миссис Ланкастер, — Томас почтенно склонил голову, игнорируя дрожь ее губ, сложенных в принудительной улыбке. — Извольте пройти за стол, дорогие гости, я настаиваю. Меньшее, что я могу сделать, это оказать вам достойный прием. Он уступил проход и указал в сторону трапезной, что располагалась слева от холла и отделялась от него небольшой галереей, однако его любезное, многоуважительное молчание продлилось недолго: — Знали бы вы, мистер Ланкастер, как трепетно я ждал вашего прибытия, — он семенил подле Лайонела и, будучи выше него, выглядел нелепо. — Вынужден признаться, вы наша последняя надежда. — Я обещаю сделать все, что от меня зависит, но я не всесилен, поймите, — объяснял тот спокойно, искоренив привычку отводить глаза в обманчивом чувстве вины. — Корсет может помочь организму, но только сам организм в силах побороть недуг. Как только он начал работать с отчаявшимися людьми, подобные фразы неустанно мелькали в его лексиконе, ведь не было ничего хуже для загнанного в угол человека, чем пустые клятвы в час искренней нужды. По первости ему тяжело давались неудачи, когда корсет не помогал и схватка с болезнью оказывалась проиграна, а ему приходилось признать это перед пациентом и самим собой, однако со временем его сердце достаточно закалилось для философского умозаключения, что исцелить абсолютно всех несчастных не выйдет и предел его возможностей — сделать свою работу на совесть. — Разумеется, мистер Ланкастер. Я все понимаю, но вместе с тем надеяться не прекращу. В тоне господина Мерфи было невозможно распознать фальши, только заметить ее блеск в обольстительных глазах или на уголках губ. Джанет прекрасно видела ее, эту лживую маску на лице былого покровителя, а каждый шаг, отвоеванный у страха, давался ей с трудом. Отвратительней самого Томаса могла быть только нужда улыбаться и скрывать их давнее пресловутое знакомство, не имея уверенности, что правда не всплывет самым грязным образом в любой момент. — А это правильный подход, — бодро ответил Лайонел. — Опустив руки, мы помогаем болезни одержать верх. Стол, застеленный белоснежной скатертью, расшитой золотом, был накрыт без преуменьшений богато: с горячим, закусками, гарниром и парой видов десерта. На нем стояли фрукты и свежие цветы, горели свечи, отбрасывая пестрые блики на бутылки выдержанных вин. Джанет смотрела на них безразлично и отстраненно, проглатывая вставший поперек горла ком, и глубоко вздохнула, чтобы скрыть накатившую дурноту. Посадив гостей, Томас захлопал себя по карманам, что-то ища, но найти это «что-то» не получилось, поэтому он попросил его срочно извинить. Ускользнув за угол, он поманил пальцем лакея — стройного юношу в прямых брюках и вельветовой жилетке, застегнутой на пуговицу — и они оба на время отлучились. — Неплохое начало, — обмолвился Ланкастер, разглаживая на коленях салфетку. — Верно, — согласилась Джанет, подумав ненароком, что утаить от него нервозность в возникшей ситуации будет нетрудно. Ей захотелось возненавидеть себя за это, но любая потеря самообладания могла слишком дорого ей обойтись, поэтому она придержала раскаяние на потом. Как человек, трепетно относящийся к собственному делу, Лайонел был всецело увлечен работой и мало что вокруг замечал. Так происходило постоянно, и Бойл не обижалась на него за моменты отстранения, когда он вдруг пропускал ее слова мимо ушей и только мычал скупое «угу» заместо внятного ответа. Отсутствовал господин Мерфи вместе с прислугой с пару минут, не более, а когда оба вернулись, ничего не изменилось, кроме беспокойного вида лакея и неестественной бледности его моложавого лица. Эти минуты показались Джанет вечностью, где время обратилось в прозрачную смолу, способную веками хранить чужие секреты, но она заставила себя собраться, пока не закружилась голова и паника не сожрала ее совсем. В конце концов, Томас мог отыскать десяток причин выпроводить их из дома и с порога расторгнуть сделку, если бы впрямь того хотел, — значит, он был не в том положении, чтобы ставить дерзкие условия. Господин Мерфи сел во главе стола, велел лакею обслужить их и между тем закашлялся, готовясь рассказать все, что ему было известно от врачей, давших о состоянии его супруги Меделин неутешительные заключения. — Поначалу все было нормально, — вздохнул он под звуки льющегося в бокал вина. — А потом, несколько месяцев спустя, начались проблемы. Миссис Мерфи изводили боли в ногах и судороги, она плохо спала, извечно уставала и начала худеть, несмотря на хорошее питание. Ее плечи к концу четвертого месяца сгорбились, а когда она внезапно заметила на голове седину в свои тридцать два, и волосы стали лезть с головы клоками, то едва ли не сошла с ума. Запал Томаса иссякал с каждой новой подробностью: искры во взгляде потухли, жеманная улыбка исчезла с лица. На Джанет он намеренно не смотрел, словно ее вовсе здесь не было, и говорил отнюдь не с ней, зато она теперь смело поднимала на него глаза и слушала с неподдельным интересом. Ее даже удивило то, с какой открытостью и без тени неудобства он говорил в ее присутствии о собственном несчастье, о боли, которую ранее вечно прятал за напускным пафосом, потому что проблемы — это слабость, а слабость есть удел бедноты. По крайней мере, так он изъяснялся за карточным столом в компании таких же, не чистых на руку и на совесть дельцов. Сейчас его риторика сменилась, а в руках вместо выигрышных карт лежали рецепты и назначения, которые он волнительно перебирал. Бойл всматривалась в каждую эмоцию его лица, знакомого и вместе с тем отвратительного, словно бы старалась углядеть в нем что-то новое, такое, чего не видела прежде. Она помнила его в милости и в гневе, трезвым и не очень, и она даже входила в узкий круг тех, кто знал подлинную личность господина Мерфи, которая, по ее мнению, была не сильно лучше притворной. — Вот все, что ей предписали доктора, — Томас передал через лакея назначения, которые Лайонелу еще предстояло подробно изучить. — Мы обращались к разным специалистам, чтобы получить самое подробное представление о недуге и способах его лечения. Ланкастер слушал, смотря беглым взглядом бумаги, где раз за разом мелькал прискорбный вердикт: остеопороз со всеми вытекающими последствиями. Отнюдь не рядовой случай в совокупности с вынашиванием ребенка. — Терапия помогает, однако положение Меделин, если я правильно понимаю, отягчает ситуацию и для нее, и для ребенка, и ей необходима особая помощь. Так ведь? — спросил господин Мерфи с очевидным расчетом на подтверждение, но Ланкастеру пришлось разочаровать его: — Вам лучше обратиться к врачу, который составил лечение, я в этом вопросе недостаточно подкован. — Вы разве не ученик Генри Картера? Джанет молчала, давясь лимонным пирогом и запивая его крепким чаем. Пару раз она обожгла им язык, но не подала виду и сама особо не заметила. Она ненавидела, как властно Томас смотрел на Лайонела, как загонял его угол даже сейчас, когда сам обратился за помощью и авторитет его не стоил ни цента. А тот как обычно не видел дальше собственного носа и не подозревал, с кем на самом деле сидел за одним столом. — Ученик, но… — волнение стало заметно в напряженных пальцах, которыми Ланкастер держал заключения. — Я не могу ставить вердикт по чужим записям. То, что ее костям нужна дополнительная поддержка, я вам могу сказать совершенно точно, а как там дальше… Он чувствовал, что аргументы стремительно кончались и возрастал риск предстать перед клиентом безграмотным пустозвоном, поэтому, как любой взрослый и уверенный в себе человек, перевел стрелки: — Доктор Картер, к слову, вернулся в Англию, если вам вдруг понадобится еще одно надежное мнение. Думаю, он найдет для вас время, если вы с ним свяжетесь. Сработало. Томас воспрянул духом и, судя по воодушевленному лицу, потерял к предыдущему своему вопросу всяческий интерес. — Непременно! — возгласил он, распахнув глаза и подняв свои темные брови. — Спасибо, что сказали, я напишу ему сегодня же. — В таком случае, поскольку мы с ним находимся в постоянном контакте, то непременно обсудим вашу ситуацию и придем к единому решению. — Значит, вы нам поможете? Молчание получилось ужасным. Не потому что Лайонел не знал, что на это ответить — просто на него слишком взыскательно посмотрели, слишком напористо и отчаянно, и это порядком вогнало его в ступор. — Оказавшись в шаге от смерти, я на горьком опыте усвоил, что бороться надо до конца и что любые усилия будут стоить отвоеванной жизни, — заявил он, прочистив горло, после чего одним глотком осушил бокал вина. — Так что да, давайте попробуем. С непередаваемым облегчением воздух вырвался из груди господина Мерфи, когда он наконец расслабил плечи и произнес: — Спасибо. Огромное, человеческое вам спасибо. Это «спасибо» в самом деле было человеческим. Возможно, самым человеческим из любых иных слов, сказанных им за сегодня. — Но сперва необходимо провести осмотр и снять мерки. Как я указывал в письме, первый этап за мной, а вторым, с вашего позволения, займется моя супруга. Она ознакомлена со всеми тонкостями процедуры и проводит ее отнюдь не в первый раз. — С этим есть определенные трудности, — уклонился вдруг Томас, чего никто не ожидал. — Вам, стало быть, интересно, где моя супруга и по какой причине я принимаю вас один, — продолжил он, поскольку его об этом не спросили. — Меделин наверху, под присмотром. Ей с утра совсем нездоровится, и я прошу прощения, но я не думаю, что любые манипуляции сегодня пойдут ей на пользу. Я хотел сообщить вам скорой почтой, но закрутился и не успел. — Ничего страшного, — заверил Лайонел, едва тот замолчал. — Безопасность превыше всего. Приступим к замерам тогда, когда ваша супруга будет к этому готова, морально и физически. Его опустевший бокал к тому моменту был замечен лакеем. Молодой человек в несколько шагов оказался рядом и шепотом поинтересовался, не подлить ли вина. А вино было бесподобным: белое мускатное, родом из Южной Африки, — Ланкастер не сумел отказать себе в удовольствии насладиться его изысканным вкусом. Но как только горлышко откупоренной бутылки замерло над стеклом, выплескивая алкоголь, рука лакея дрогнула, что повлекло за собой катастрофу: бокал опрокинулся, и все содержимое щедро полилось Лайонелу на костюм. Затем стало шумно: извинения смешались со скрипом стула, когда Ланкастер вскочил на ноги; его белая рубашка и жилет казались испорченными расползающимся пятном. Все вокруг забегали с выпученными глазами, захлопотали, не зная, за что хвататься. Лакей побелел и был на грани обморока, и только Джанет не издала ни звука. Она лишь вздрогнула и замерла, затаив дыхание, — единственная, кто видел в возникшей случайности безупречную постановку. Она понимала, с какой целью ее разыграли, и она также понимала, что теперь обречена остаться с Томасом наедине, как только тот избавится от лишних глаз и ушей. — Не прислуга, а инвалидный дом! — взревел господин Мерфи, треснув по столу кулаком так, что свечи ходуном заходили. — Ничего-ничего, — вторил Лайонел в надежде смягчить гнев хозяина дома, хотя сам ни в чем не был повинен. Зато его наконец стало слышно в этой суматохе. — Это ведь случайность! — Извините. Прошу, простите ради Бога! Мне чертовски неловко, — Томас кинулся к нему, не представляя, за что хвататься и как спасти положение. — Позвольте моему криворукому лакею проводить вас до уборной и помочь разобраться с пятном, насколько это возможно сделать. Отказы не принимались, но Лайонел отказываться и не собирался, чтобы никого не ставить в еще более ужасное положение, в особенности лакея, у которого затряслись руки. Немигающим взглядом Томас проводил их обоих из обеденной, и когда шаги с голосами стихли за поворотом в конце коридора, он, наконец, позволил себе обернуться на Джанет, оставленную сидеть за громадным столом в полном одиночестве. Она выглядела на фоне пиршества какой-то крошечной, тусклой, не подходящей возведенным вокруг нее элементам роскоши, однако Мерфи это не заботило. Он поправил запонки на рукавах, словно бы ничего не помышлял, а сам все подходил и подходил, напевая под нос незатейливую мелодию. — Я поражен, Джанет, какая встреча, — он подкрался, остановившись за спиной, и его вытянутая, острая тень нависла над ней, обретая чудовищные очертания. — Судьба, не иначе. Бойл молчала, не поднимая головы. Она понятия не имела, что ответить и стоит ли в принципе отвечать, если любое ее слово не представляло для Томаса ценности и обернулось бы насмешкой. Однако он не унимался: — И где ты ошивалась эти годы? М? Как погляжу, устроилась ты весьма… Даже неожиданно, я бы сказал, удобно. Нашла наивного добродетеля и привязалась к нему, как шавка? Он больше не улыбался и не гримасничал, а говорил по большей степени равнодушно. Ему не нужен был антураж, чтобы подчеркнуть, какое смеху подобное место Джанет занимала в его памяти и в жизни в целом. — Как будто тебе есть дело… — обронила она, и голос ее вдруг унизительно дрогнул, выдавая очевидный страх. — Мне? Никакого. Достав из кармана пачку дорогих сигарет, Томас вытянул одну, зажал в губах и тут же закурил, чиркнув спичками. А следом выудил вторую, решительно предложив гостье. Обронив в его сторону косой, затравленный взгляд, Бойл поморщилась и мотнула головой, втянув ее в плечи. Она почувствовала этот давно забытый запах, который ранее сопровождал ее повсюду в стенах борделя, а следом призрачный, но едкий до тошноты привкус табака появился на языке. — Бросила? Или скромничаешь? — усмехнулся Томас, сотрясая во рту сигарету. — Если да, то не стоит. Не чужие все-таки друг другу люди. — Бросила. Мерфи хмыкнул, но ни ехидничать, ни предлагать более не стал. Он заметил пепел, который упал ей на волосы, и аккуратно стряхнул его одним движением руки, не оставив следов и не повредив тугую прическу. В этом его банальном жесте сверкнули нотки какого-то необъяснимого, даже болезненного внимания, которое всячески им отвергалось; ровно на мгновение он заметил это за собой, и ему вовсе расхотелось курить. Он потянулся через Джанет к пепельнице, вынудив сжаться в клубок и почти лечь на стол грудью, а сигарету тушил неприлично долго, смакуя в голове все то, что собирался сделать далее. — Мне в некотором роде льстит, что одна из лучших моих девиц выбилась в люди. Если не вдаваться в подробности. — Не трогай, — зашипела Бойл, ощутив крепкие руки на плечах, и дернулась, но пальцы только сильнее вцепились в нее — прямо как тогда, когда она умоляла позволить ей уйти взамен на вечное молчание, а он вжимал ее в холодную стену, не слыша криков. — А что иначе? Позовешь своего косоглазого простодушного муженька? Сразу видно, он человек добрый, а таких обычно легко ранить за живое нелицеприятной правдой. Он ведь ни о чем не знает, да? — Мне больно, — сцедила она сквозь зубы, хоть понимала, что этим только подстегивала его нездоровый азарт. — Неужели? Раньше никогда не жаловалась. Томас глубоко дышал, безо всякого стеснения наваливаясь весом ей на хрупкие плечи, удерживаясь от искушения зайти в своих действиях намного дальше, но он умел не поддаваться на доступные соблазны, а потому лишь наклонился, воркуя прямо над ухом: — В момент нашего последнего разговора ты слезно клялась никому ни о чем не рассказывать. — И я не… — Чщщщщ, я знаю, — сказал и сразу отпустил, одернув руки с притворным отвращением. — А был уверен в обратном. Дела всегда говорят громче обещаний, к твоему сведению, и теперь я вижу, что ошибался. Ты, как и я, умеешь хранить секреты, в противном случае я давно бы гнил в могиле, взболтни ты хотя бы одно лишнее словцо не тому человеку. — И что в таком случае тебе нужно от меня сейчас? Он вечно выдвигал ультиматумы, пользуясь безотказной властью, и Джанет не сомневалась, что сегодняшний день не станет исключением. — К твоему счастью, я не собираюсь заставлять тебя вымаливать прощение. По большому счету мне наплевать, хотя еще сравнительно недавно я не побрезговал бы разбавить твое лицо синяками за то, что ты тогда устроила, — его ладонь легла на шею и поднялась вверх, упираясь в подбородок. И он насильно запрокинул ей голову, дабы взглянуть наконец в глаза и убедиться, что они полны обиды, злобы и страха. — Но как я и говорил, приоритеты сменились, отныне мне все равно. Ты меня ненавидишь, я тебя тоже, ты хранишь мои секреты, я храню твой, и смысла что-либо менять не вижу. Но как обычно есть одно «но». Этого самого «но» Бойл боялась больше всего, поскольку оно — пока неозвученное условие — превращало все в сделку с дьяволом, а у нее не было вариантов, кроме как принять ее на любых основаниях. — Жизни и здоровью моих жены и ребенка угрожает опасность. Болезнь, одолеть которую так просто не получается. Его ровный, могильно ледяной тон действовал как яд, парализующий тело, но руки оставались контрастно теплыми, даже горячими. Одной из них — свободной — Томас убрал со лба Джанет непослушный локон, пока вторая была мертвой хваткой на горле, готовая в любой момент сдавить его насмерть. — И если ты хоть что-нибудь задумаешь сделать мне назло, пользуясь положением, то я тебе обещаю. Нет, я клянусь, что просто возьму и… — Назло? — его слова задели Джанет настолько, что не получилось смолчать. Тогда она, к собственному удивлению, нашла силы вырваться, отцепив грубую чужую ладонь, и повернулась на стуле, чтобы лучше видеть его лицо. — Томас, я… Я, по-твоему, больная? — она говорила быстро и вполголоса, а руками взмахнула так, что едва не задела посуду. — Из нас двоих именно ты пойдешь по головам при первой возможности и прикончишь любого, кто встанет на пути. Мерфи изумленно распахнул глаза, как если бы впервые слышал о себе эту правду, но она его нисколько не задела. — Ты в этом так уверена? — он лишь гадостно улыбнулся и прыснул, понемногу отходя к своему месту, а когда стал садиться, то демонстративно оперся одной рукой на стол, показывая шею, а второй подцепил ворот рубашки. — Однажды у тебя почти получилось. Как только кожа сбоку от уха оголилась, стало возможным разглядеть очертания огромного — без преувеличений — сине-фиолетового рубца. Он был толстым, плотным, уродливым, неровным, и от одного его вида Джанет бросило в холодный пот. Тем не менее она не отвернулась, а наоборот, сильнее вглядывалась в шрам с затаенным потрясением, но стоило ей в действительности обо всем вспомнить и понять, откуда он мог взяться, она в ужасе медленно потянула ладонь ко рту. Потом ей вдруг захотелось сказать что-то в сердцах, но она не успела: хлопнула дверь в дальнем конце коридора. Когда Лайонел зашел в трапезную и окинул благодушным взглядом присутствующих, ничто не показалось ему странным. Джанет допивала остывший чай, Томас внимательно разглядывал этикетку на бутылке вина, взятой им в руки. Он слышал из холла, что они разговаривали — по крайней мере, господин Мерфи точно — однако речи разобрать не представлялось возможным, а сейчас все молчали, поэтому Ланкастер взял на себя обязательство это исправить: — Ничего смертельного, — объявил он нараспев и не кривя душой. — Повезло, что я предпочитаю белое вино красному. Из-за его спины показался лакей, все такой же несчастный и бледный. Он остановился у стены и дальше идти не осмелился, пока Томас первый не обратился к нему, как ни в чем не бывало, и не попросил заварить для дамы еще чая. — Крайне рад это слышать! Ваше благоразумие и терпение достойны похвал, мистер Ланкастер, — добавил он затем с признательностью. — Так же, как и понимание нашей с супругой непростой ситуации. После несуразного инцидента, сбившего всех с толку, беседа как-то не задалась, несмотря на любые старания хозяина дома это исправить, да и говорить более оказалось не о чем. Господин Мерфи обмолвился в довесок несколькими фактами о положении его супруги и состоянии ее здоровья, которые на самом деле практически не имели отношения к делу; Лайонел, в свою очередь, еще раз огласил все этапы работы, чтобы вопросов к нему потом не возникло, а Джанет молчаливо кивала время от времени, отсчитывая минуты. К ее облегчению, время имело свойство заканчиваться, и в определенный момент всем настала пора уезжать. Отдохнувшие кони были готовы следовать, а уставшие мистер и миссис Ланкастер с нетерпением предвкушали возвращение домой. И как только загремели колеса, а извозчик взмахнул бичом, Джанет сумела конец выдохнуть. Мелкая колючая дрожь прокатилась по телу, холодя кожу и остужая вместе с тем бушующий разум, и что-то подсказывало ей, что провожавший их с крыльца Томас разделял с ней это долгожданное облегчение после изнурительного визита. А интуиция у нее была весьма хорошая.

***

Что Нельсон, что Генри — оба проснулись без настроения, хотя спали на удивление хорошо. Эту самую разбитость им придавало отсутствие какого-либо понимания или хоть капли уверенности в том, что господин Уолш сдержит обещание и оставит их в покое в обмен на весьма скромную плату: молчание обо всем, что с ними вчера приключилось. Но делать было нечего, кроме как поддаться обстоятельствам и играть по правилам тех, кто умел убеждать. Каким бы паршивым ни выдалось утро, поздний вечер они обязались провести в компании друг друга весьма приятным образом. Вдобавок Картера звал на дружеские посиделки сам комиссар — следовательно, Нельсону будет, о чем послушать. Сам же он намеревался заняться сборами и для начала пересмотреть вещи, которые увезет с собой на новое место, потому как далеко не все ему хотелось тащить и он не видел в том ярой необходимости, рассчитывая появляться у доктора дома с завидной периодичностью. Однако, нежданно-негаданно постучавший в дверь почтальон грозился смазать распорядок дня вплоть до неузнаваемости. Он вручил доктору Картеру скорое письмо, подписанное Йенсом, из которого стало предельно ясно, что тот ожидал их с мистером Стивенсоном в участке так скоро, как у них получится. Отказать не представлялось возможным, поскольку дело, очевидно, неотложное и рабочего характера, пускай они догадывались, о чем конкретно пойдет речь. Они понимали и то, что придется лгать Рихтеру в глаза, разыгрывая удивление в ответ на вероятные новости о визите господина Уолша. Эта тема была настолько неприятна, что ее попросту не поднимали с тех пор, предпочитая молча нести внутри бремя, свалившееся на них снежным комом. Главное, чтобы этот ком впоследствии не вырос до размеров, способных задавить собой намертво. — Я, к слову, с Майклом разговаривал, когда в конюшню заходил, — упомянул Нельсон за завтраком, решив, что самое время разбавить сомнительные новости хорошими. Но всех подробностей раскрывать не стал, дождавшись, пока Генри оторвется от сэндвича и спросит его беспокойно: — Как он? — В полном порядке. Просил передать тебе, чтобы ты не волновался на его счет и что отказываться от работы ему бы крайне не хотелось, несмотря на любые сопряженные с ней трудности. Если ты сам, конечно, его не выгонишь. Картер был рад знать, что самочувствие и моральный дух его кучера оценивались как замечательные, и вместе с тем выразил свое уважение и немного удивился его категоричному решению остаться. Хотя решение это свалило болезненный груз с его сердца: терять столь исполнительного и преданного делу человека было бы нелегко. — Почему? — полюбопытствовал Нельсон. — Я вот считаю, его позиция вполне себе разумна. Разумна, да. Майкл опытный извозчик и хорошо следит за лошадьми, однако таких в городе хоть отбавляй, если поискать. И моложе есть, и платить им столько не придется, и выходных брать меньше будут. А рисков в каждой профессии хватает, любому может свалиться булыжник на голову. Я уже молчу о том, что на тебя работать в принципе удача. — Это потому что мне дела ни до кого из прислуги нет? — улыбнулся Генри, хотя прекрасно понял истинный смысл его слов. Тот факт, что он за нанятыми работниками практически не следил, был ясен ему не первый год, и с этим убеждением он вполне себе спокойно уживался. Пока он пребывал в Дании, за домом все-таки присматривала Джейн, которая с радостью привозила детей в столицу и на свежий воздух, хотя обычно два этих понятия между собой не сочетались. Однако, он мог без тени сомнения оставить прислуге все хозяйство и уехать, к примеру, по делам в соседний город на неделю или на две, а потом вернуться и быть уверенным, что ничего не пропало. И ни разу его доверие не пошатнулось никем из нанятых людей, во многом благодаря тому, что наняты они были с исключительно хорошими рекомендациями, а Картер, невзирая на свойственную врачам гуманность, производил впечатление человека серьезного и страшного в гневе. Ну и заложенные документы вкупе со строгостью наказания, предусматриваемого за кражу, вероятно, играли свою роль. — Скорее потому, что у тебя своих дел хватает, — ответил Стивенсон, намазывая масло на еще теплую булочку. — А некоторые ведь каждый кусок сахара поутру пересчитывают. — Сахар это ладно, кто-то и лупит так, что мало не кажется, а девушек и по углам давят их собственные наниматели, — подчеркнул Картер, и о верности сказанного имел право судить на основании того, что говорил Йенс, а затем добавил кроткое: «Спасибо», обращаясь к кухарке, принесшей к столу нарезанных фруктов. Та ничего не ответила. Только кивнула, уводя неловкий взгляд, и ушла побыстрее обратно. — Деньги не являются гарантом человеческой порядочности, — резюмировал он, вытирая углы рта салфеткой, и голос его был смиренным, что, однако, не равнялось равнодушию. — И никогда им не были. Но они являются гарантом власти, а этого более чем достаточно для некоторых, чтобы почувствовать себя безнаказанными.

*

Полицейский дом, расположенный в Вестминстере неподалеку от Оксфорд Стрит, имел вид солидного здания в четыре этажа, выложенного из серого кирпича, с двумя флигелями, создающими внутренний двор, куда выходили на перекур сотрудники. Перед фасадом был разбит палисадник, жухлый и сырой после зимних сугробов, а через него к главному входу вела вымощенная дорожка, обрамленная традиционными синими фонарями. Генри рассказывал Нельсону о том, какой страшный тут был пожар, где люди, заживо сгорая, бросались из окон и разбивались насмерть. С тех пор участок полностью восстановили, но кое-где виднелись при ближайшем рассмотрении следы огня, а гранитная плита величиной с человеческий рост, воздвигнутая у входа, увековечила десятки имен. Рядом с ней всегда лежали свежие цветы, порой появлялись деревянные фигурки или самые простые тряпичные куклы — в день, когда в окна полетели самодельные гранаты с зажигательной смесью, комната потерявшихся детей работала по расписанию и была, к великому сожалению, не пуста. — Вот, что бывает, если шайка нищих, безграмотных и обозленных на весь свет самодуров возомнит себя вершителями судеб, — обронил Картер, сбавив шаг и осмотрев скользящим взглядом мемориал. Он невольно вспоминал о трагедии всякий раз, оказываясь здесь, но эти воспоминания давно перестали пугать или же шокировать его; они шли неосознанным фоном, превратившись в нечто сквозное и размытое, однако единственным, что никак не выветривалось из чертог сознания, были запахи: гарь от дымового облака, накрывшего весь центр города, и вонь, что стояла в ожоговом отделении, битком заполненном пострадавшими. — Ты говорил, всех поджигателей арестовали и казнили, — Нельсон метнулся к двери, чтобы открыть ее перед случайной дамой, которая, услышав предмет их разговора, скорее проскочила в проем. — Только тех, кто не успел вздернуться или прострелить себе голову. Но недовольные Королевой будут всегда, неспроста Ее Величество пережили уже пять покушений. Когда в очередной раз горе-революционерам не удалось достичь своих низменных целей, они опустились еще ниже, и обычным людям пришлось заплатить за их ненависть по счетам. Внутри участка уже ничего не напоминало о несчастии — по оснащению и отделке он немногим уступал именитому Скотленд-Ярду. Его обставили по последнему слову, установили телеграф для экстренного сообщения, что было признаком если не роскоши, то явного достатка; на первом этаже, прямо напротив входа, почетное место занимало бюро находок, в котором по обыкновению толпилась куча народа. Одетые по форме полицейские, работавшие за высокой стойкой шириной в половину прохода, то и дело ложились на нее грудью, чтобы расслышать кого-то одного среди десятков ропщущих голосов. В другой стороне холла через проем виднелась другая очередь: из желающих подать заявление, а дальше нее по коридору находилась комната потерявшихся. По всему этажу метались люди, гражданские и при исполнении. Кого-то из приема отправляли искать помощи наверху, среди инспекторов или в сыскном отделе, а кто-то наоборот, торопился спуститься по своим делам. Таковыми, к примеру, были господа Элфорд и Одли. Судя по одухотворенному виду, они спешили на обед, а Энтони отчего-то особенно проголодался: он вытащил из кармана яблоко, обтер рукавом сюртука и собирался надкусить, как увидел у подножия лестницы знакомые лица и передумал. — Добрый день, — Генри приложил к груди шляпу и склонил голову, и Нельсон последовал его примеру. — Не подскажете, комиссар сейчас на месте? Не занят? — Никак нет, доктор Картер, — отрапортовал Чейз. — Напротив, вас дожидается. Генри хмыкнул, поведя головой, словно бы услышанное удивило его. Хотя одно все же удивляло: то, что Йенс придал их визиту столько значимости. — Стало быть, ему есть, что нам рассказать, — вмешался Стивенсон. — В этом не сомневайтесь, — бросил Энтони, ненавязчиво подталкивая коллегу локтем в сторону выхода. — Не будем вас задерживать, господа, приятно было увидеться снова. Попрощавшись и потеряв инспекторов из виду, Нельсон с Генри ненароком переглянулись, подумав, вероятно, о чем-то похожем. — Он всегда такой? — спросил Нельсон по пути наверх. Он шел с краю, хватаясь за деревянные перила, и то и дело бросал любопытные взгляды в холл первого этажа. — Кто? Энтони? Стивенсон кивнул. — Без понятия. Но если он до сих пор не уволен, значит, его поведение не переходит границы, Йенс за дисциплиной всегда строго следит. Да и молод он еще. Я в его годы нарывался на скандалы с удручающей регулярностью. Искренне надеюсь, что я хоть немного изменился. — Однозначно, — поддержал его Нельсон и заметил за собой, что начал уставать уже на третьем пролете. — Ты больше не молод. Шучу, — прибавил немедленно, как только Генри обернулся на него с опасно строгим лицом. Как бы там ни было, Стивенсон ни за что не забудет, как Картер в начале их знакомства доводил его до трясучки, причем намеренно, чтобы насладиться обескураженной, красной от негодования физиономией иностранного простака. Однако много чего с тех времен прояснилось, а первое впечатление оказалось обманчивым. Они миновали второй этаж, затем третий и наконец поднялись на самый верх, где были встречены охраной. Путь им преградили два матерых солдата, подпоясанных ремнями с дубиной, саблей и револьвером. Их подобные каменным глыбам физиономии источали недоверие ко всякому пришедшему с улицы, и ни тени дружелюбия не возникло в глазах, стоило визитерам поздороваться. — Я доктор Картер, — сказал следом запыхавшийся Генри, — явился с моим коллегой мистером Стивенсоном по личному назначению… — Впустить! — раздалось из недр коридора, не успели сторожевые свериться со списком. — Немедленно! Йенс вылетел из кабинета, махая руками и приглашая скорее заходить. Он был всклокоченным, со взбудораженными глазами, отчего сам по себе напрашивался вывод: он отчего-то заведен до предела, настолько, что даже не мог это контролировать. — Что-то случилось? — бесхитростно поинтересовался Генри, перед тем как ступить через порог. — Ты выглядишь страннее обычного. — Не что-то, а кто-то. Кто-то случился, — парировал он, ни секунды не стоя на месте. — Садитесь, садитесь скорее, я все объясню. Вы просто не поверите, кто ко мне приходил. Он закрыл за ними дверь, потом запер на замок, оставив ключ в скважине, и взгляд его забегал по кабинету в поисках какого-нибудь мимолетного отвлечения, которое помогло бы ему упорядочить мысли и которое так кстати предоставил ему Генри: — Ты хорошо обставился, — отметил он не под стать ситуации, оглядываясь по сторонам и ненадолго откладывая неизбежное. В самом деле: стало светлее и чище, куда-то пропали неряшливые кипы бумаг; на широком подоконнике появились цветы, а на столе, рядом с древними часами, оставленными в наследство предыдущим комиссаром, стояли семейные фотографии. — Я признателен твоей наблюдательности, — выпалил Йенс наскоро, хотя на самом деле был польщен и выдавал себя скромной улыбкой. — Однако это сейчас совершенно не имеет значения. В общем, господа, сюда наведался сам Кристофер Уолш, вы представляете? Он не шептался, но голос его был сдавленным и с волнительной одышкой. — Не его ли имя было указано в записке с места преступления? — поинтересовался Генри и сделал задумчивый вид, словно бы правда пытался это вспомнить. — Его, но ты не понимаешь… Когда такие люди появляются на пороге, а появляются они неспроста, это либо очень хорошо, либо очень плохо. Зависит от контекста. — И какой в данном случае контекст? Рихтер задумался. Вопрос словно выбил его из того баламученного состояния, в котором он пребывал с раннего утра, и он не сразу сообразил, как бы ему на этот счет изъясниться без лишних эмоций. Он нахмурился, уведя взгляд куда-то в окно, поставил руки на пояс и по итогу ответил: — Думаю, нейтральный. Он взял со стола графин с водой и предложил гостям, однако те отказались, поэтому он налил только себе и, промочив горло, принялся рассказывать им обо всем с самого начала. О том, как Кристофер с утра пораньше заявился без приглашения и ясно дал понять, что к произошедшему не причастен, а известие о смерти Сьюзен повергло его в такой же шок, как и всех остальных. Красноречием Рихтер в обыденности не отличался, привыкнув говорить на языке фактов, но тут уж постарался вспомнить как можно больше подробностей, чтобы задать своему повествованию тон; выразить тот устрашающий изыск, свойственный господину Уолшу, и окрасить слухи, что оплетали имя железнодорожного магната. — В принципе, сразу было ясно, что он не при чем, — подытожил Йенс и под конец истории сдулся. Он больше не расхаживал по кабинету, а остановился спиной к столу, периодически опираясь на него рукой. — Что бы о нем ни говорили, но такое бесчеловечие он не сотворил бы никогда. Да и глупо это с его стороны, если задуматься. К самому себе привлекать столько внимания полиции, учитывая, что он никогда ранее из тени не выходил и в громкие истории не ввязывался… Генри и Нельсон сидели напротив него, хлопая честными глазами и не давая повода заподозрить неладное. — Также господин Уолш изъявил свою полную готовность сотрудничать и прояснил многое из того, что могло бы сбить нас с толку. В первую очередь это касалось отношений с мисс Палмер, которые, согласно подтверждению, являлись романтическими или даже любовными, вспоминая то, с какой скорбью Кристофер смотрел Йенсу в глаза и как белели периодически его губы, когда он вынужденно говорил о ней в прошедшем времени. — Но важно другое. Несмотря на сказанное мной только что, не следует придавать этому чрезмерной драмы. Вплоть до самого конца их отношения несли в себе и взаимовыгодный интерес, причем ставка была достаточно высока. Мисс Палмер работала на него, вытягивая из нужных людей различного рода информацию за счет своей привлекательности и всего прочего, что она могла предложить выпившему мужчине. Взаимен она получала весьма щедрое вознаграждение: деньги, украшения, наряды и все остальное из того, что вы сами, впрочем, видели в квартире. Генри такого известия не ожидал и представить себе не мог, что дело доставит опасности больше им самим, чем разыскиваемому преступнику — проведя в уме линию от причины к следствию, ему стало очевидно, что в истории могут быть замешаны люди и поважнее господина Уолша. А Нельсон же, вдобавок к изумлению, посчитал некоторые моменты довольно странными и не постеснялся их для себя прояснить: — В таком случае, я полагаю, она должна была находиться в определенных кругах и соответствовать им. — Здесь вы правы, мистер Стивенсон, — его вопрос взбодрил Рихтера, уставшего от затянутого монолога. — Мисс Палмер, со слов, была недурно образована, знала этикет и могла поддержать практически любую высокую беседу, не выдавая себя в светском обществе. Это обстоятельство само по себе вызывает вопросы, ведь падших женщин видно за версту, сколько бы ни стоили их услуги. Господин Уолш внятного объяснения не предоставил в силу незнания, однако подчеркнул, что сам не раз восхищался ее манерами, но ничего более выяснить у нее не смог. У нас тоже есть предположение на этот счет, однако мы еще не получили подтверждения и говорить пока не о чем. Мисс Палмер сопровождала господина Уолша на приемах и вечерах… — В каком статусе, разреши спросить? — возбудился вдруг Генри, не забыв извиниться перед Рихтером за то, что перебил его. — Ни в каком, — ответил Йенс как на духу. — Она просто была с ним, вот и все. Как… не знаю… украшение. Называй, как нравится. Богатые не прочь похвастаться перед другими своими чем ни попадя, и многое в их кругах не имеет значения, хотя так сразу не подумаешь. — Как охотники хвалятся друг перед другом своими трофеями? — Стивенсон подхватил его мысль, и почему-то ему показалось уместным дополнить ее. И его инициатива сыскала от комиссара поддержку: — Не сказал бы. Вы говорите об этом в понимании добычи, чего-то беспомощного и вожделенного, а здесь скорее имеют место быть обладание и контроль. Хотя определенные сходства в вашем высказывании я вижу справедливыми. Генри нашел себя лишним в возникшем противостоянии метафор и философских интерпретаций, но с умным видом промолчал. — Тем не менее, это проливает свет на многие аспекты истории. Мисс Палмер уже вела рисковый образ жизни, продавая себя, однако, согласившись заниматься опасным делом в угоду Уолшу, она фактически ставила себя под удар. В Лондоне убивают за буханку хлеба, а она обманывала богатых людей и узнавала вещи, которые затем использовались против них же. Я это к чему, — заключил Рихтер без капли удовлетворения. — Предполагаемый мотив становится все сквернее, но он, с другой стороны, объясняет жестокость. Мистер Стивенсон, не подскажете, как это связано? Цели сбить его с толку или подловить на незнании он не держал — для этого ему хватало инспекторов — однако определенный интерес к нему все-таки испытывал, что было ясно абсолютно всем в комнате. — Подскажу, — немедленно отозвался Нельсон и держался спокойно, пока мысли не стали обгонять его язык: — В таком случае имеет место… Имеет… Как там его… — силился он, порядком разнервничавшись, и неуверенность его ответа была вызвана единственным забытым словом. Но он вспомнил его и поспешил реабилитироваться: — Показательное убийство. Показательное, да. В таком случае у преступника нет необходимости оставлять примитивные послания, поскольку содеянное им уже является заявлением. И это заявление гарантировано дойдет по получателя, а для остальных послужит уроком. Йенс ничего не сказал ему в утверждение, но и опровергать не стал. Просто удостоил его смиренного взгляда и странно повел бровью. «Но что же тогда ребенок?» — хотел было спросить Стивенсон, осмыслив только что озвученный довод, но как-то растерялся и не спросил, а разговор пошел дальше: — Списка тех, с кем она проводила время наедине, мне никто не даст, а я спрашивать не стану. Сами понимаете, почему. И хоть меня заверили, что виновник, окажись он из числа влиятельных особ, будет разоблачен без помощи инспекции и наказан, на данном этапе уместнее всего признать, что расследование в тупике. Прямота Рихтера была достойна уважения, но легче от нее никому не стало. — Однако господин Уолш спуску не дает, настаивает на продолжении нашей работы и рассмотрении любых версий случившегося. Генри сконфузился: — Тебе не кажется, что это как-то… — осекся он на середине мысли, подбирая выражения помягче. К счастью, Рихтер сделал это за него: — Нагло? Неуважительно? Совершенно дико? Указывать, как мне выполнять свою работу, и тыкать пальцем, на что я должен смотреть, а на что — нет? — он все накидывал варианты, хотя согласие было получено сразу, и все больше распалялся: — Конечно, кажется, Генри! Я больше скажу, так оно и есть. И если б я знал, что в задачи комиссара входит не только наносить визиты, стучать идиотской тростью по полу и жаловаться на колени, я был бы не так амбициозен. Но карты розданы, господа, а все бумаги подписаны по собственному желанию, — подчеркнул вдруг он, окинув Нельсона придирчивым взглядом, хотя тот молчал и претензий не высказывал. — А потому будем копать глубже. К счастью, нам есть, с чего начать. В «Charing Railways» под прямым руководством Уолша работает человек, у которого со Сьюзен были почти родственные связи. — Почти родственные? — уточнил Генри, сочтя, что ослышался. — Такое бывает? — Если верить словам того же Уолша, а я не вижу оснований для обратного. Некто Лоренц Донован знаком с погибшей с юношеских лет, и считали они друг друга чуть ли не братом с сестрой. История темная, как меня предупредили, но разобраться в ней придется. В день убийства и накануне его Донована не было в городе. Состав под его руководством направился в Бирмингем и возвращается завтра ночью, если без опозданий. Мистер Донован пока не знает о случившемся, я скажу ему, когда он заявится в участок с подачи руководства. До того времени мы с инспекторами как раз закончим сверку показаний и работу на месте преступления. — Я полагал, мы там закончили, — справился Картер, а сам тем временем напрягся: ему бы не хотелось снова туда тащиться без крайней необходимости. — Не совсем. Вернее, совсем нет. Я отправил в квартиру мисс Палмер Чейза и Энтони, проверить, не пропустили ли мы улики в свете последних новостей, — взглянув на часы, Йенс недовольно скривил рот. — Если их обед не растянется на два часа, то они успеют разобраться с этим засветло. Если нет, их проблемы. — Я там, надеюсь, не нужен? — Нет. Хочется верить, что и не понадобишься, Генри, — Рихтер кротко улыбнулся и выпрямил спину, чтобы сложить руки на груди. — Два преступления на одной улице это слишком. Сверить показания свидетелей — задача не из легких, но с ней я как-нибудь сам справлюсь, не впервые. А что до мистера Донована, то вас, мистер Стивенсон, я попрошу мне в этом помочь. Его предложение свалилось как снег на голову, причем сказано было до того невзначай, что Нельсон не поверил: — Меня? — переспросил он на полном серьезе, вытянувшись вперед. — Вас, — ответствовал Йенс столь же обыденно, а потом стал демонстративно озираться: — Или здесь присутствует какой-то другой мистер Стивенсон? Генри не вмешивался и даже не собирался этого делать, а каламбуры Рихтера показались ему пускай примитивными, но весьма забавными. Одному Нельсону было не до смеха: еще ни разу с момента знакомства ему не доводилось работать с комиссаром в настолько тесном ключе, а это, на минуточку, два года. И не сказать, чтобы он горел желанием что-то менять, но едва ли его мнение учитывалось. — Ну так что, мистер Стивенсон, мы с вами договорились? — Да, конечно, — вымолвил он, принудительно изобразив улыбку. Вышло вполне себе убедительно. — Разумеется… Я буду к назначенному времени. Ко времени, да. — Замечательно, и… Генри! — воскликнул Йенс, хотя доктор и так его слушал. — Сегодня все в силе? — В силе, — закивал тот. — Я уже освободил себе день. — Отрадно слышать, а я как раз намерен разобраться с делами пораньше. В таком случае, может, заглянешь в гости к пяти? Луиза обещала приготовить жаркое. Вообще Картера никогда не приходилось просить дважды, если речь шла о хорошей компании и вкусной еде. Однако Йенс задумал хитрость, преподнести которую следовало особенным образом: — И так вышло, что я уже случайно сказал детям, что ты придешь, — протянул он с извинительным вздохом, хотя ни толики стыда на самом деле не испытывал, а глаза-то у него озорно горели. У Нельсона сузилось лицо, настолько сильно он пытался выглядеть серьезным. Он был бы благодарен, если бы хоть кто-нибудь из них двоих сейчас расслабился и посмеялся, но они явно лучше него играли в покер и молчали. — Изящней способа развести меня на подарки мне трудно представить, — ответил Генри с достоинством, как будто изнутри его не разрывало от смеха, и под конец снисходительная улыбка появилась на его губах: — Но будь по-твоему. И учти, что я приду очень, бессовестно голодным. Голодным Картером Йенса было явно не напугать, а потому условия приняли. Рихтер обозначил примерное время, когда Нельсон должен был послезавтра прибыть в участок, и на том они договорились. Задерживать комиссара более никто не смел, поэтому вскоре его оставили одного, испытывать головную боль от нескончаемого потока инспекторских рапортов, которые только предстояло разгрести накануне долгожданного ужина.

***

— Ну и поездочка выдалась! — дивился Лайонел, не в силах удержать в себе эмоции. — Из ряда вон. Он дергал руками, ерзал на месте и готов был болтать без умолку, обретя второе дыхание. Свою лепту в такое его состояние, вероятно, внесло вино, как выпитое, так и пролитое на одежду, но все его шумные рассуждения поддавались пониманию: — Да, пожалуй, — согласилась Джанет разумительно. К тому времени эмоции порядком улеглись, и острая, хватающая за горло паника отступила, сменившись тяжелой болью, застрявшей где-то между ребрами и позвоночником. Один только стыд по прежнему рвал душу — ту самую душу, которой она любила своего супруга. — Как-то все не особенно гладко вышло. Но главное, что у нас есть шанс помочь человеку, — рассуждал тем временем Ланкастер, а потом вдруг взглянул на нее чрезвычайно серьезно и спросил: — Ты хорошо себя чувствуешь? Мне показалось, ты была чем-то расстроена. — Пустяки, — отмахнулась она, отворачиваясь к окну, чтобы лихорадочная улыбка не так бросалась в глаза, — за столом было душновато. — Я тоже заметил, — Лайонела ее ответ убедил, тем более, что ничего другого он не смел и подумать. — Предстоит немало работы, ситуация у миссис Мерфи, судя по описанию, сложная. Мне стыдно признаться, но я уж больно рассчитываю на доктора Картера… Хоть бы он не отказался помочь мне, иначе будет неловко. — Что стыдного в том, чтобы просить чьего-то мнения? — поинтересовалась Джанет. — Да и к чему отказывать? Ты ведь не требуешь с него впрягаться в груженую телегу. — Мне кажется, я ему так быстро надоем, — отшутился Ланкастер, но каждая шутка заключала в себе долю той правды, которую было скверно признавать в чистом виде. — Как ты можешь надоесть ему, если его не было полтора года? Аргумент, впрочем, оказался непрост к оспариванию, так что Лайонел спорить не стал и успокоился на том высказывании, что окончательные выводы он будет делать лишь после снятия мерок и личной оценки состояния здоровья миссис Мерфи, а это случится явно не сегодня. По возвращении домой они сразу были излюблены собаками: псы крутились вокруг них, виляя хвостами и вывалив языки, и стелились к ногам, повизгивая от радости. За легким перекусом они обсуждали насущные планы, которых и помимо господина Мерфи было достаточно, чтобы потом, утомившись от разговоров, разойтись на час-другой, отдохнуть и привести себя в порядок перед наступлением вечера, когда они снова встретятся уже в гостиной. Сыграют в лото, поговорят о чем-нибудь по-настоящему приятном; Джанет вкратце перескажет сюжет романа, прочитанного ею намедни, Лайонел искрометно поиронизирует над героями, а Бойл с шутливым упреком махнет рукой, заявив, что тот ничего не смыслит в литературе. Они расстались наверху у спален, и все это время Джанет была непритворно счастливой, с любовью целуя в ответ целующие ее губы. А как только закрыла дверь и убедилась в том, что за ней никого не стояло, от улыбки не осталось и следа. Она рывком задернула шторы и подошла к зеркалу в полный рост, что стояло у кровати. Завела за спину руки, справляясь с завязками корсета и платья под ним, но чем дольше снимала с себя нарядную одежду, чем пуще дрожали похолодевшие пальцы и сильнее сбивалось дыхание под гнетом душащих слез. Наконец, она оказалась совсем нагая, с забытым омерзением рассматривая в отражении тело, которое давно уже оправилось от ссадин, гематом и синяков, пока не обхватила руками острые плечи и не прикрыла глаза, позволяя первым, жгучим слезам упасть на ковер под босые ноги. Больше не было сил смотреть. Она упала на кровать, наскоро замотавшись в одеяло, уронила лицо на подушку и тихо-тихо заплакала, не обращая внимания на то, как усердно Эфедра старалась порадовать ее, тычась в щеку мокрым носом и поскуливая над ухом.