Лондонский мост: самый ценный трофей

По дороге до дома Стивенсон держался бодро, не позволяя заподозрить себя в волнении, в которое его привело распоряжение комиссара. Он казался воодушевленным, разговаривал и шутил, если находил повод; помог Картеру определиться, чем возможно было без заморочек обрадовать детей, ведь приход в гости с пустыми руками разочаровал бы их в том щедром «дяде Генри», появление в доме которого всегда знаменовало для них целое событие. Кассиопею вчера отмыли и отогрели. Она оказалась на удивление везучей и ничего себе на ногах не повредила, даже шею не растерла, только рот удилами подрала. Майкл сменил железо на более мягкое, чтобы не травмировать ее сильнее, Нельсон подобрал заживляющую мазь, однако в упряжь ее едва сумели затолкать в шесть рук: она металась, вскакивала на дыбы и рвалась прочь, не позволяя накинуть хомут. Но сделать это, по мнению Стивенсона, было необходимо во что бы то ни стало, иначе она совсем забоится, а не способную работать лошадь себе возьмет только мясник. Усилия оправдали себя аккурат тогда, когда в ход пошли угощения, и в итоге с кобылой удалось сторговаться за обваленную в сахаре свежую морковь. И все равно она нервничала, хрюкала и трясла головой при виде больших крытых колясок, а когда разъезжалась с ними, то скалилась, прижимая уши. В какой-то момент, когда они проезжали по набережной Темзы, полной людей и экипажей, Майклу пришлось сбавить ход — Нельсон вдруг отодвинул шторку и высунул голову из окна. Он сделал это единственно за тем, что засмотрелся на компанию юных леди, которые разгуливали по городу и, вопреки окружавшей их суете, беспечно запевали «Зеленые рукава». Их головы были покрыты невысокими шляпками с бантами, перьями, цветами, что раскачивались на ветру в такт взмахам утонченных рук, а юные голоса разливались слаженной, отрадной мелодией для ушей, умеющих слышать прекрасное.

*

По возвращении домой впадать в задумчивость Стивенсону оказалось некогда: у закрытых ворот он обнаружил давнего клиента — мистера Поттса, что проторчал там около получаса. Внутрь двора его по разумению не пустили, а уезжать он отказался, узнав от лакея, что хозяин дома в сопровождении близкого своего друга планировал скоро воротиться. Вот и сидел он терпеливо на своей ветхой телеге, запряженной горбатой сухой клячей, сидел и ждал, закутанный шинелью и обвязанный с головой шерстяным платком. — Мистер Поттс! — крикнул Нельсон, приметив его, а как только Майкл остановил карету, сразу из нее выскочил. Он поздоровался и кинулся ему навстречу, ступая по мерзлым корням, укрытым слоем гнилой листвы, и тогда же спросил его, что стряслось. — Дак ваше возвращение, доктор, — ответствовал тот и засмеялся, и смех его был похож на старческий кашель. — Прознал, что вы снова в наших краях, и решил вот позвать вас лично отобедать. Картер поздоровался с визитером кивком и наблюдал из кареты, пока Майкл, покинув козлы, гремел ключами и ковырялся с замком на воротах. Мистера Поттса Генри видел впервые, однако был о нем наслышан, и данная Нельсоном характеристика «благодушного жизнерадостного старичка» ему полностью соответствовала. Стивенсон потрогал голову в поисках шляпы, а когда понял, что оставил ее на сиденье экипажа, то приложил руку к груди и поклонился в знак глубочайшего уважения. Но он все-таки сконфузился и сказал, что на улице в такую погоду можно замерзнуть. — Куда ж мне умерзать? — успокоил его мистер Поттс, украдкой показывая спрятанную под шинелью флягу, и Нельсон тот час же перестал волноваться. — Ну дак что, доктор, окажете честь? Хозяйство у меня теперь большое стало, вооот такущее, увидите, — развел он руками, — и индюшатину я себе завел для полного счастья. — Прямо индюшатину? — нарочито переспросил Стивенсон и распахнул глаза. — Прямо ее. Что за глупая птица, тьфу ты! Вы бы знали, ей-Богу глупая, а жрет не хуже свиньи. Дак поедемте со мной — все покажу! Они обменялись еще парой фраз, после которых Нельсон окончательно принял решение: захлопал себя по карманам, попросил его извинить и бросился обратно к карете — очевидно, за шляпой и портмоне. Он запрыгнул на сиденья, прикрыв за собой дверь, а потом и задернул шторку, дабы никто снаружи не видел его сборов. — Оставляешь меня? — спросил его Генри с тоскливым вздохом, хотя глаза его смотрели по-доброму, с хитринкой. Стивенсон знал, что тоска эта была преувеличена, но сделал вид, что повелся, и потянулся к нему с извинительным поцелуем. — Мне пообещали домашнюю яблочную настойку и фаршированную утку, так что не завидуй, — прошептал он почти в самые губы, прежде чем те соприкоснулись. А потом, отдалившись, добавил: — К тому же тебе самому скучать некогда. Приводить контраргументы было занятием бесполезным, так что Генри предпочел им улыбку. Он проводил Нельсона теплым взглядом, а тот, спрыгнув на землю, вдруг обернулся, склонил голову и сказал ему формальным тоном: «До встречи, доктор Картер».

*

Они увиделись только вечером, когда зажженные в доме свечи успели наполовину сгореть, а из прислуги остался только лакей, который, однако, собирался уходить. Генри вернулся из гостей первым, обогнав Нельсона совсем на чуть-чуть, и к его прибытию сидел в домашнем халате около камина, протянув к нему ноги. Он читал, если судить по книге в его руках и чрезвычайно вдумчивому лицу, но прибытие Стивенсона заставило его отложить все занятия. Лакею в ту же самую минуту было велено поставить греть воду, чтобы заварить потом чаю, и лишь по выполнении этого поручения его отпустили. Нельсон явился на порог веселым и с румяными щеками, и по его виду можно было заключить, что прошедшим днем он полностью доволен, а яблочная настойка оправдала его ожидания. Как стало ясно из объяснений, его визит к мистеру Поттсу был похож на уютную встречу давних друзей, игнорируя любые между ними различия. Тем не менее ничего особенно интересного он припомнить не смог, поэтому обрисовал все в общих чертах, отметив, что без работы с таким хозяйством не останется. Вдобавок мистер Поттс весьма кстати обозлился на других скотоврачей в округе, которые, по его мнению, ничего толком не сделали и загубили ему всех коз, когда те заболели. Разубеждать его в этом Стивенсон не стал, хотя описанные симптомы напоминали чуму, практически не подвластную лечению. — А как прошел твой день? — спросил Нельсон, наливая кипяток и Генри, и себе в чашку. Картеру взаправду имелось, что рассказать, ведь они с Йенсом говорили несколько часов кряду. Подобные застолья подразумевали много личного, что было сказано друг другу в неподкупной искренности, ценилось и хранилось в тайне, однако много обсудили и того, о чем не грех обмолвиться. К примеру, о Мадам «Боу-Крик», которая до сих пор плавала в формалиновом резервуаре и не могла отыскать покой. Йенс признался, как нелегко ему далось это решение, но он своими глазами видел, что борт лодки был стесан — недавно, если верить экспертам, — а среди строк на вырванных страницах словно бы не хватало самого главного, что указало бы на источник упомянутого «зла». Поэтому тело сохранили, не придав огласке, однако дело все равно встало и едва ли могло куда-то двинуться, пока они не узнают личность самоотверженной утопленницы. В остальном дела у Рихтера на комиссарской должности шли неплохо. Убивали и воровали в округе каждый день, поэтому скучать не приходилось, однако львиная доля хлопот и возни с документами отошла инспекторам. От Йенса же требовалось отныне регулярно наносить визиты, в одиночку или с супругой; нередко их приглашали с детьми на целые выходные, где они проводили время на природе за охотой, ездой верхом и тому подобным. Встречные визиты от комиссаров других лондонских бо́ро и от прочих господ он тоже обязан был принимать с достоинством, и поначалу его удивило количество в Вестминстере разных дельцов, желающих с ним пообщаться в личном порядке. Один другого краше. Вот и получалось, с его слов, что весь город держался на паутине их связей и растущих доходов, а одной из задач полиции было не мешать им, не позволяя при этом чрезмерно наглеть. — Ты не представляешь, какие там тузы собрались, — разоткровенничался он к концу вечера, довольный компанией и крепким алкоголем. — С некоторыми имел честь общаться при Пембруке, однако мнения своего с тех пор не изменил. И я не спорю, все-таки полезно иногда знать людей, особенно если это люди непростые, знаешь ли… Однако есть в этом один коварный, я бы даже сказал гадостный недостаток. — Какой это? — вопросил Картер, пускай о характере его ответа догадывался. Сопроводив молчание тяжелым вздохом, Рихтер растекся щекой по кулаку, посмотрел на доктора как-то тоскливо и сказал: — Эти непростые люди знают меня. Супруга Йенса Луиза приготовила бесподобный ужин, который был охотно съеден и вызвал у Генри массу восхищений. Дети остались довольны подарками и первым делом накинулись на сладости, однако им было запрещено есть их на ночь, и возражения не принимались. Картер подчеркнул, как сильно все трое выросли, но обмолвился уже не впервые, что с детьми лучше всего ладил на расстоянии, а его умение с ними общаться было ограничено и быстро исчерпывало себя. Луиза, будучи женщиной скромной, но отнюдь не глупой, поняла это за все те годы, что Генри входил в их дом коллегой и другом. Поэтому она позволяла ребятне крутиться около него, задавать вопросы и слушать с открытым ртом жуткие истории из будней практикующего врача, однако ровно до той поры, пока Картер не начинал нервически кашлять или искать глазами пятый угол — тогда она собирала детей вокруг себя и уводила куда-нибудь наверх под убедительным предлогом. Не обошлось за столом и без Нельсона, а вернее, без упоминания о нем. Учитывая специфику расследования, Йенс обозначил свой интерес в использовании, цитата: «Более тонкого подхода», хотя и не давал гарантий на его успех. Вот тут-то, впервые с утра, Стивенсон позволил себе немного распереживаться, настолько, что залпом допил чай и принялся наворачивать по гостиной круги. Он махал руками, чесал ими шею или дергал несчастный воротник, пытаясь между делом описать, что именно его напрягало. — Ты его боишься, — подытожил Картер, честно выслушав все доводы. — Йенса? Нет, — Нельсон сказал это и прыснул, но правда была не на его стороне, поэтому он признался: — Ну не то чтобы боюсь… Остерегаюсь. Остерегаюсь, да. Он перестал топтаться взад-вперед и, наконец, завалился в кресло, сопроводив это замученным стоном. — Напрасно. Хотел бы он сделать подлость, мы бы давно это ощутили на себе. Генри не был слепым, хотя и особенно чутким человеком себя не считал. Он видел и понимал ту опасливую неловкость, с которой Рихтер подступался к Стивенсону и которую получал от него в ответ, но не разделял столь драматичной ее интерпретации. — Я это прекрасно знаю, просто я ему не нравлюсь по очевидным причинам, что усложняет работу. Нельсона не слишком волновало чужое мнение, а сам он не держал целей угодить всем и сразу, однако комиссар стоял на порядок выше «всех» и с его авторитетом невозможно было не считаться. Особенно, когда он приходился лучшим другом самого дорогого для Стивенсона человека. — Мне ты тоже не особенно понравился сначала, — мягко возразил Картер и хотел бы замолчать, но передумал. Он поднял глаза к потолку, щелкнул языком и прибавил: — Помню, как увидел тебя, бегающим туда-сюда с моей лошадью под уздцы, и подумал: «Фу, какой он странный». Закончив мысль, он засмеялся, не придав словам значения, однако они мгновенно привели Стивенсона в возбужденное состояние: — Фу? — накинулся он, уперев в бока руки, пока тот сильнее укатывался. — Фу?! Серьезно, Генри? Ты ужасен! Он сам не заметил, как захохотал, вспоминая их знакомство и те невероятные дни, когда они цеплялись друг с другом по любому поводу. — Разве я когда-нибудь это скрывал? Тебе два года назад все, кому не лень, сказали, что от меня люди разбегаются. Сам виноват, — Картер не изменился ни в позе, ни в лице, будучи абсолютно расслабленным в своем уютном счастье, и Нельсон не стал нарушать его встречными репликами. Он только ласково улыбнулся и спросил, усевшись поудобнее, какие планы Генри имел на завтрашний день, и его вопрос пришелся по нраву: — Поеду на злачный прием, — объявил Картер, потягиваясь на диване, — спасибо Лайонелу. Он обнаружил в почтовом ящике три письма, и все неожиданные. Первое пришло от отставного комиссара Пембрука, до которого дошло известие о его возвращении в Англию и который считал это веским поводом назначить встречу. Генри ничего против не имел, однако точную дату назвать пока что не мог и отвечать не торопится. Второе, еще более неожиданное письмо, было подписано мистером Ланкастером и заключало в себе просьбу оказать ему содействие в не самом простом случае. С ощутимым сквозь бумагу стыдом он признался, что один вряд ли справится и ему необходимо более опытное мнение, ведь на кону человеческое здоровье. Третье же письмо Генри получил от некоего господина Томаса Мерфи, которому и был зарекомендован. — Он готов заплатить двойную сумму, если я приеду завтра поутру для консультации. Так что я возьму и приеду. — Толковая мысль. Должно быть, дело срочное. — По всей видимости. Он писал так быстро, что половину листа замарал, и изложенные им мысли иногда не совсем точны. Но я понял, что его супруга в положении и серьезно больна, — произнес Картер ровным, обыденным голосом. — В нашей с мистером Ланкастером прямой обязанности сделать все, чтобы она доходила до родов и не скончалась в процессе. Генри согласился помочь или как минимум попытаться это сделать, но сколько бы раз ни сталкивался с подобными ситуациями, воспоминания невольно отсылали его в один из самых тяжелых дней в его карьере — в день последних родов миссис Рихтер, едва не стоивших ей жизни. Тогда он первый и единственный раз ударил женщину наотмашь, потому что Луиза, изнуренная часами мучительной боли, в один момент как-то слабо вздохнула, закатила глаза и обмякла. Он звал ее, кричал, сотрясая за худые плечи, но бестолку, а потом как замахнулся и огрел ее по лицу со всей силы — она очнулась, чтобы бороться за себя и за ребенка, который никак не мог появиться на свет и, сам того не желая, убивал ее. Йенса к супруге не пустили — она сама так распорядилась, поняв, что дела плохи. — Он не вынесет! — зашлась она в горячке. — Доктор… Генри, прошу! Он упадет замертво! Ему нельзя сюда, нельзя, а если я… Если вы посчитаете, что я скоро умру, то тогда только пустите, мы попрощаемся. А до того не пускайте! Картер видел мужество и силу духа, что горели в уставших глазах, безграничную любовь и материнскую заботу, которую Луиза Рихтер безвозмездно дарила всем своим детям, включая последнего, еще не рожденного ребенка. — А я умру? — спросила она затем так кротко, будто бы не понимала этого слова, тех боли и страха, что оно заключало в себе. — Скоро? Нет, — сказал Генри, передавая на выжим акушерке очередное красное полотенце. Руки были настолько ледяными, что крепкий, успевший остыть отвар тысячелистника показался ему раскаленной сталью. Он протянул ей стакан, наполненный до краев. — Пейте сейчас же и до дна. И лишь когда в комнате доносился надрывный детский плач, Картер отворил замки, впуская обезумевшего Йенса в спальню. Около жены тот упал на колени, словно бы ноги его отнялись, стал целовать ее; говорил ей что-то очень хорошее, а она была так слаба, что едва узнавала его. С тех пор Генри не раз возвращался к этому воспоминанию, но никому и никогда о нем не рассказывал. И не станет. — Ну а ты, — спохватился он, вернувшись к предыдущей теме разговора. — Поедешь завтра смотреть квартиру, как собирался? — Именно так, — закивал Нельсон. Уезжать ему не хотелось, но поскольку вопрос стоял жестко, то относился он к нему с принятием и во всем предпочитал видеть плюсы. — Если все будет в порядке, заключу договор с владельцем и со следующей недели вселюсь. Посидев немного в молчании, которое становилось странным и глупым, он вздохнул и начал напевать под нос известную по всей Англии мелодию, выстукивая ее пальцами по подлокотнику кресла, а когда заметил это за собой, то воскликнул с досадой: — Вот ведь привязалась! Генри вопросительно на него посмотрел. — Песня, говорю, привязалась, — Нельсону с самого себя было забавно, и ничего с этим поделать он не мог. — Помнишь, мы когда из участка возвращались, там девушки «Зеленые рукава» пели на улице? С тех пор она у меня в уме вертится, представляешь? Весь день, — поднес к виску указательный палец и покрутил. — И правда, хорошая песня, — согласился Картер, хотя его об этом не спрашивали. — Если выкинуть ее из головы не выходит, остается только наслаждаться ей, разве нет? — Так надоело уже. Генри не ответил. Он раскачался и поднялся с дивана; поправил халат, который расползся на его плотной фигуре, после чего дошел до окон и развязал подхваты, позволяя шторам опуститься и закрыть их от темного густого леса. Вдруг он запел: — Когда Вы рядом со мной, мой друг, Мне не страшен тот мир, что жесток и груб! У него был красивый, сильный голос, переходящий с напором в бас — для Стивенсона он звучал лучше любой музыки, отзываясь огнем в трепещущем сердце. А еще Картеру достался недурный музыкальный слух, которого он напрасно стеснялся на людях. — Окажешь честь? — поинтересовался он и развернулся, жестом приглашая на танец, чем вогнал Стивенсона в краску: — Здесь? — А это проблема? Нельсон осмотрелся по сторонам, словно бы проверял, не отросли ли у стен лишние глаза или уши. И он немного сконфузился от внезапности предложения, но все-таки принял руку, потянувшись следом за Картером. — Когда Вы рядом со мной, милорд… — вступил тот снова, а Стивенсон с запалом подхватил известные слова: — Тихо счастье во мне поет… Генри обходительно коснулся его спины и повел по всему просторному залу, украшенному пламенем дрожащих свечей. Их огни уже ослабли, и в комнате стоял таинственный полумрак; лишь керосиновая лампа на краю стола освещала силуэты мебели. В мгновенье ока остальной мир перестал существовать вместе со всеми мирскими проблемами — остались только они вдвоем и их разные, но по-своему звучные голоса, что переливались в слаженном дуэте: «Давно летит по земле молва. Зеленеет у древних холмов трава. Средь этих холмов даруют любовь Зеленые рукава!» Шаг, второй, затем поворот. Нельсон держал руку на крепком плече Картера, без труда внимая лаконичным движениям вальса. Он совсем не смотрел под ноги, доверяя Генри их танец, и ловил на себе взаимно любящий взгляд, полный бескорыстной заботы. «Когда Вы смотрите на меня, Мир больше не тот, и я — больше не я. Я знаю, что нам с Вами не по пути… Но как тяжело мне уйти!» Еще несколько па, и Генри разошелся: взял Нельсона за руку и прокрутил, а после мягко дернул к себе, выведя из равновесия, чтобы затем поймать его за талию. Они танцевали свободно, искренне, непринужденно, стараясь вместе с тем не фальшивить слишком сильно, но если и фальшивили, то не замечали этого друг за другом, очарованные моментом. «Давно летит по земле молва. Зеленеет у древних холмов трава. Средь этих холмов даруют любовь Зеленые рукава!» В какой-то момент шаги стихли, равно как и голоса, и вместо пения по комнате раздался сбивчивый смех. — Нам определенно стоит делать это чаще, — сказал запыхавшийся Нельсон, прислоняясь к Генри и упираясь руками ему в грудь, и тот с ним безоговорочно согласился. Картер стоял напротив и взирал на него томным, но оттого не менее искушенным взглядом, значение которого Стивенсону было предельно известно. И если недавно он чувствовал себя уставшим, теперь у него будто открылось второе дыхание, и он, кладя ладонь Генри на щеку, наверняка знал, на что его потратит. Он хотел сказать ему что-то еще, но передумал, сочтя не таким уж уместным; вместо слов он потянулся к Картеру и не встретил отказа — мелкие звонкие поцелуи быстро сменились долгими, жадными, растянутыми, и руки стали смело забираться под одежду. — А знаешь, — не вытерпел Нельсон, ступая за Генри до тех пор, пока тот не уперся в кресло. Глаза цвета виски, смотрящие на доктора из сумрака, были единовременно серьезны и вожделенны. — Его слова все не выходят у меня из головы. Не стоило давать конкретики, чтобы оба поняли: речь о Уолше и о той «раздутой сенсации», которой он угрожал им чисто гипотетически. Одного легкого толчка в плечи хватило, чтобы заставить Картера сесть и наблюдать с затаенным дыханием, как Стивенсон склонялся над ним издевательски медленно, держась за подлокотники. — А если совсем честно, Генри: тебе никогда не казалось это чем-то притягательным? — спросил он, пытаясь одной рукой расслабить галстук, который сейчас был на нем очевидно лишним. — То, насколько это плохо? Сам факт того, что это просто ужасно. Подобные мысли не впервые возникали в его голове, только он их прежде не озвучивал. Как-то неудобно было, да и повода не находилось. И он вовсе не думал, что его инициативу с легкой руки поддержат: — Не просто ужасно, — подыграл Генри, изогнув бровь. — Отвратительно. Хотя ничего удивительного в этом не было. Уж точно не для Нельсона, который успел познакомиться со многими из его чертей. Как и представить взамен своих: — Мерзко, — улыбка превратилась в соблазнительный оскал. Галстук улетел на пол, и Нельсон безропотно поддался, когда руки потянули его вниз и вперед, усаживая на чужие колени. — Запретно. Лязгнула металлическая пряжка ремня. Стивенсон предпочитал надевать к брюкам аксессуары широкие, громоздкие, чтоб наверняка держались на поясе, но Картеру они иногда нравились по-своему: удобнее снимать. — Опасно. Расстегивая рубашку и мысленно кляня того, кто придумал на ней столько пуговиц, Нельсон чувствовал, как горели щеки и вздымалась грудь, словно бы вокруг не хватало воздуха. Руки у Генри всегда были крепкие, сильные уверенные, и они так же уверенно скользили по его телу, а когда забрались в волосы и сжали у затылка, Стивенсон на миг замер, перестал дышать, закатывая глаза с тихим звуком удовольствия. Он отдавал себя целиком вместе с любовью, которую оставлял поцелуями на лице Картера, и уже не мог остановиться, но его и не останавливали. — Никогда не думал, что стану преступником, — высказался Генри заплетающимся языком и взял назад руки, дабы не мешать Нельсону возиться с поясом халата: по нелепости он дернул не за тот конец, и бант в итоге затянулся узлом. — А когда двое преступников и одно преступление, это как называется? Хотя стой, не отвечай, — проговорил Стивенсон второпях и приставил к губам доктора указательный палец, после чего как-то странно усмехнулся и прибавил: — Мне кажется, так интересней. Он развернулся и потянул руку назад — Генри едва успел придержать его под спину, чтобы тот не опрокинулся в своей акробатической идее достать до керосиновой лампы и погасить ее. Но Нельсону это удалось: подцепив колесико горелки, он повернул его, пока пламя не исчезло совсем, и в гостиной стало темно. Одни только маленькие оранжевые огоньки до сих пор дрожали в канделябрах, доживая свои минуты, не в силах осветить собою то, что намеренно хотели скрыть от целого мира.

***

Йенс подоспел на Чаринг-Кросс рано, а еще раньше покинул участок, не сумев переговорить с инспекторами по поводу проделанной ими накануне работы. Зато он получил ответ от мистера Палмера, который признал в Сьюзен дочь и божился приехать в середине дня, ответить на любые вопросы, а вопросов к нему скопилось достаточно. Без предварительного намерения Рихтер решил заехать на вокзал — просто так, для понимания дела, потому что на вокзалах он в обыденной жизни оказывался крайне редко и делал то без особого удовольствия. Он попросил остановить экипаж у одноименного отеля, который открылся здесь в шестьдесят пятом году, годом после запуска железнодорожной станции, и с тех пор стал ее главным дополнением. Высокое здание в шесть этажей, с колоннами и арочными окнами, возвышалось над сердцем Лондона и всегда было готово принять в своих стенах привилегированных гостей. Йенс слышал, что там предоставлялись отдельные комнаты для свиты и стоили они весьма недорого, в районе двух пенсов за ночь. Ненадолго распрощавшись с извозчиком, что остался ждать его около Креста королевы Элеоноры, Йенс обошел отель и в скором времени оказался рядом с вокзалом, где перемещались в разных направлениях пугающие толпы народу. Одни люди торопились на посадку, едва волоча багаж, другие — только приехали и терялись в кипящих улицах города. Маленьких детей брали на руки, тех, кто постарше — крепко держали и вели рядом с собой. А еще эти люди ничего вокруг не замечали, и Рихтер, продираясь сквозь бесконечный поток, ощутил себя на удивление комфортно, ведь никому, ни единому человеку здесь не было до него дела. На перрон, поднятый над землей почти на тридцать футов, пришлось подниматься по лестнице. Йенс преодолел все ступени, ничуть не запыхавшись, и оказался в огромном вестибюле под куполом, в котором стеклянные панели сочетались с грубостью чугунных реек. Из шести железнодорожных путей была занята половина, и люд, толкавшийся внизу, наконец рассредоточился по сторонам, но кое-где образовалось особое столпотворение: провожающие, носильщики с гремящими телегами саквояжей, пассажиры, сотрудники и простые зеваки — все хлопотали вокруг одного поезда, готовившегося к отправлению. На рельсах, головой в направлении пригорода, стоял вычищенный до блеска состав длиною с десяток вагонов, соединенных между собой узкими перешейками. Шторы окон были закрыты, а сбоку, поверх лакированных стен, издали читалась эмблема: «Charing Railways» — и под ней слоган: «Ваш комфорт — наша главная гордость». Правдивость этих слов мог ощутить на себе любой, ступивший на борт. Поезда первого класса строились шире обычных, с семью купе в каждом вагоне, заходить в которые следовало изнутри, а не снаружи. По тому же коридору, застеленному коврами, перемещались во время поездки пассажиры и бегал персонал, стараясь угодить клиентским прихотям; скрасить досуг возможно было в салоне с мягкой мебелью и столами, а на случай особенно дальних поездок работал вагон-ресторан, расположенный как правило по центру — такими удобствами в Англии могла похвастаться всего пара компаний, если не считать поезд самой Королевы. Рихтер подошел, но остановился чуть поодаль от толкучки: что-то в наблюдаемом ажиотаже восторгало его, нечто такое, что он затруднялся с точностью определить. Вокруг, помимо вони от мазута и копоти, стоял дух таинственных, долгожданных путешествий, и утонченная роскошь знаменитой железнодорожной компании невольно восхищала глаз смотрящего. Из локомотива, доверху заполненного углем, столбами валил дым, насыщая воздух чернотой; по платформе расхаживали констебли, зажимая в зубах свисток. Они внимательно следили за порядком и грозно взирали на всех проходимцев, временами отгоняя их назад жезлом, намотанным на кисть, чтобы те не мешали пассажирам. Последних же было сразу видно средь толпы, и они культурно ждали около нужных вагонов. Только пудель какой-то возрастной леди нервничал и метался у ног, высунув язык, а она оказалась слишком увлечена дискуссией, чтобы замечать его. Одному из констеблей не понравилось, что некий мужчина обособленно стоял у головы состава и за всеми наблюдал; он было направился в его сторону, но вскоре остановился и отдал честь, когда рассмотрел форму со значком на груди, который Йенс как бы случайно открыл, поправляя пальто. Машинист — мускулистый, в закатанной по локоть рубашке и шерстяном берете на голове, высунулся из кабины локомотива; зажимая пальцами сигару, которая дымила не хуже поезда, он разговаривал с каким-то человеком в деловой форме и рассматривал бумаги, которые тот ему отдал. Вокруг было так шумно, что Рихтер не смог разобрать ни единого слова, хотя стоял от них неподалеку, однако он не расстроился, поскольку не собирался подслушивать. Началась посадка. Из вагонов, спустив перед тем ступени, выскочили стюарды: стройные юноши со здоровым румянцем на щеках, одетые в узкие брюки и укороченные сюртуки поверх жилеток. Они проверяли билеты, подавали дамам руки и помогали заносить внутрь багаж, если то было необходимо. Их безукоризненный внешний вид вместе с дисциплиной отождествлялись с уважением, возведенным «Charing Railways» в абсолют, и пассажиры отвечали взаимностью: они вели себя сдержано и терпеливо, подстать достатку и парадным одеждам, в которых они прибыли на вокзал. Даже дети — и те послушно стояли возле родителей, теребя в маленьких ручках игрушки. — Газета, газета! Возьмите газету! — прокричал почтальон откуда-то из глубин человеческой массы, и Йенс ненароком навострился. Свежий номер «Daily news» доставался всем и каждому, кто протягивал за ним руку, а некоторым его всучивали просто так, ведь у почтальонов с утра была невыносимо тяжелая сумка, которая болталась на поясе и почти достигала колен. Без внимания не оставили и комиссара, который отнюдь не возражал прочесть беглым взглядом новости — как он надеялся, интересные. Писали все об одном и том же: о делах Королевы и ее семьи, о криминальных событиях, иллюстрированных художниками с особой страстностью, и про новоизобретенные средства от различных болячек. Среди них Рихтер нашел корсеты Ланкастера — объявление занимало небольшое, но почетное место ближе к середине полосы и было украшено рисунками женского и мужского фасонов изделия — Йенс без преувеличения возгордился тем, что знал в лицо такого мозговитого человека. Затем перевернул страницу, и взгляд его упал на броский заголовок: «Укус смерти! Остерегайтесь бродячих собак!» Разинутая звериная пасть с выставленными клыками и пеной устрашала читателей своим видом, а из подробностей Рихтеру стало известно, что в центральном Лондоне за прошедший месяц было зарегистрировано одиннадцать случаев водобоязни — в три с лишним раза больше, чем год назад. Горожанам рекомендовали сохранять на улицах бдительность: не подходить к бродячим животным, а об агрессивных немедленно сообщать констеблям или иным сотрудникам полиции для их немедленного отстрела. Йенс сделал глубокий вдох, оторвав глаза от текста, и подумал, как удивительно парадоксальны временами некоторые вещи. Кто-то умирает от безумства, покусанный уличными псами, а кто-то живет с ним всю свою жизнь и чувствует себя притом замечательно. Он бы рассуждал об этом и дальше, стоя на перроне и взирая глубокомысленным взглядом сквозь скопище народу, если бы к нему не обратились со спины: — Доброе утро, комиссар, — сказал ему чей-то елейный голос. — Я могу быть вам полезен? Рихтер молчал, и пальцы его сжали тонкие газетные листы. Решительное появление человека сзади его напугало, говоря совсем уж откровенно, однако ни единый мускул не дрогнул, пока он оборачивался на собеседника. Перед ним возник мужчина лет тридцати и высокий, почти с него ростом. Внешность у него была тусклая, невзрачная: серые глаза и какие-то светлые волосы, спрятанные под фуражкой, однако родинки над бровью и на щеке выделяли черты его лица. Йенс уже видел его совсем недавно за беседой с машинистом, когда тот сотрясал перед чужим лицом документацией, — теперь он стоял с пустыми руками, но приосанившийся и с видом до омерзения приветливым. Его звали Тревор Макэлрой — он сам так представился, вдобавок это имя было вышито на его темно-зеленом фраке с меховыми накладками у воротника. Его руки облачали белые перчатки, а широкий бордовый галстук придавал образу уместный акцент. — Вероятно, это я могу быть вам чем-то полезен, раз вы сами подошли, — заметил Рихтер, не изменив строгости лица. — О, нет-нет, это не было грубостью с моей стороны. Простите, — затрепетал мистер Макэлрой, расстроенный возникшим недопониманием. — Господин Уолш предупреждал нас всех, что вы можете прийти и о чем-то нас спрашивать. Мы не в курсе подробностей ситуации, и я надеюсь, ничего серьезного, но мы всегда готовы оказать любое сотрудничество. «Charing Railways» относится с уважением ко всем без исключения, однако мы не можем не выказать наше особое почтение полиции. — Отрадно слышать, — ответил Йенс, впрочем, без восторга и учтиво поинтересовался, какую должность тот занимал. По совпадению, мистер Макэлрой работал начальником поезда, равно как и мистер Донован, прибытие которого ожидалось сегодня к ночи. Ответственность, со слов Тревора, на них возлагалась немалая, поскольку они руководили всем, что прямо или косвенно влияло на комфортность поездки, и тогда Йенс начал догадываться об истинной причине их бессмысленного, на первый взгляд, разговора. Видимо, его нахождение около поезда пришлось не к месту и что-то важное не успели загрузить на борт. Однако он привык доставлять неудобства своей персоной и ничуть не смущался этого. — Так значит, вы с мистером Донованом коллеги? Тревор округлил глаза, будто не понял вопроса, однако смятение его продлилось недолго: он усмехнулся, задергал плечами и взглянул под ноги, подбирая слова для ответа: — Да, мы с Лоренцом коллеги, — подтвердил он, и улыбка его сделалась поскромнее. — Только работает он здесь дольше меня. Есть, чему поучиться. Нейтральные вопросы к нему у Йенса закончились, а встречных тот не задавал, и именно тогда сотрудник станции объявил по рупору, что поезд компании «Charing Railways», следовавший до Бостона с остановкой в Питерборо, отправлялся со второго пути через двадцать минут. Рихтер воспользовался случаем: — Не смею вас задерживать, — отступил он и увидел по глазам, какое облегчение доставил тем самым мистеру Макэлрою. Он не держал цели тормозить их работу и отвечать затем перед Уолшем за любознательность, которая в данный момент была ни к чему. Поэтому они высказали друг другу все положенные любезности и распрощались, а Йенс, взглянув на громадные вокзальные часы, заторопился, чтобы успеть к назначенному времени в участок и принять там родственника погибшей.

*

Сойдя с кареты на углу нужной улицы, он направился оттуда пешком, дабы полицейский экипаж не занимал узкую дорогу и не мазолил глаза местным жителям, которые не чествовали здесь представителей порядка. Рихтеру предстояло опросить по второму кругу основных свидетелей, которых пусть и было немного, но показаний они наговорили столько, что замучаешься сверять. Решив начать со скверной, но дотошной старухи, что следила от безделья за окнами убитой, он уверенно двигался в сторону ее дома, ненароком разглядывая эти унылые места в тени самого оживленного района Лондона. Около подъезда, в котором некогда проживала мисс Палмер, больше не было шума — люди вновь потеряли интерес к чему-либо, кроме собственных проблем, и проходили мимо без оглядки. Зато на ступенях сидел ребенок, усердно выводя кривой и длинной палкой завитки на пыльной дороге, и как только Йенс увидел его, то сразу остановился. Ему вдруг стало досадно от мысли, что мальчик, заметив его, наверняка убежит, но он понимал, что идти придется. Рихтер снял с головы убор, надеясь выглядеть без него капельку проще, и твердым шагом устремился к дому напротив. Однако не успел он перейти через дорогу, как заметил краем глаза, что Итан повернулся и вскочил. «Ну вот…» — только и успел сказать Йенс самому себе, порядком расстроившись, но поторопился с выводами: — Комиссар! Комиссар! — мальчик бросился к нему, чуть ли не падая, — Наконец-то! Я ждал вас с самого утра, — не добежав до него пары шагов, он робко притормозил: — Вчера были инспекторы, и я спросил у них, приедете ли вы. Они сказали, что да, сегодня, и я ждал. Йенс сконфузился. — Зачем? — Чтобы сказать, что не хотел наступать вам на ногу. — Это пустяки, — ответил он и растерялся сильнее, усомнившись, что это единственная причина ждать его. И не ошибся: — А еще… — проговорил Итан уже не так смело, — вчера я спрашивал про вас у всех, у кого мог спросить. Они сказали, что вы новый комиссар и что вам, в отличие от старого, не наплевать. Та надежда, с которой он смотрел на Рихтера снизу вверх отчаянными глазами, и наивная честность высказанных слов задели ножом отцовское сердце, и губы Йенса дрогнули в безрадостном подобии улыбки, в которую он вложил гораздо больше, чем смог бы выразить словами. Итан опустил взгляд. Просунув руку в растянутый карман штанов, подвязанных какой-то веревкой, он вынул оттуда небольшой звенящий кулек — по-видимому, набитый мелочью — и настойчиво протянул его Рихтеру. — Вот, держите. Это все, что у меня есть, — тараторил он, почти задыхаясь, но в глаза не смотрел: боялся. — Берите, прошу, только пожалуйста, не оставляйте Сьюзен, найдите того, кто убил ее. Я умоляю вас… найдите!.. Он жалобно всхлипнул и склонил голову, не замечая, как цеплялся за Рихтера ободранными тоненькими пальцами, и дальше стал сползать на колени, пока Йенс не подхватил его, твердо ставя на землю, и не прижал к себе в скупых, нерешительных объятиях. Его сердце болело. Он многое повидал и научился возводить вокруг души неприступные стены, иначе давно бы свихнулся, однако иногда — как сейчас — это было особенно трудно, и в кирпичной кладке равнодушия появлялись дыры. Детская боль всегда казалась особенно неправильной, несправедливой на фоне остального, и даже у самых опытных полицейских с железной закалкой сжимались ребра от подобного зрелища. Рихтер увидел, как грозно его тень нависала над дрожащей мальчишеской фигурой, поэтому отвел их в сторону и посадил на ступени, не боясь испачкать о них подол пальто. — Я не возьму денег, Итан, — сказал он погодя, пока тот вытирал рукавами влажные глаза. Он не плакал, но это давалось ему тяжело. — И я не могу пообещать тебе, что призову виновного к ответу. Мир несправедлив, ты сам знаешь, и порой негодяи уходят безнаказанными. Но я клянусь тебе, что сделаю все, чтобы о деле не забыли и вели его до конца. Он не стал тешить его пустыми заверениями, посчитав то недостойным поступком, и рассмотрел во взгляде напротив понимание. Но куда важнее было то, чего в этом взгляде не оказалось — ненависти, ядовитой обиды на весь свет, убивающей в человеке все людское. Не оказалось, однако, лишь пока, благодаря стараниям покойной мисс Палмер и той заботе, которой она его окружила. — Все, что ты знаешь, любая мелочь поможет делу гораздо сильнее, поверь мне. Итан верил, однако совсем не представлял, что от него хотели услышать. В свои дела мисс Палмер его не посвящала и всячески старалась от этого оградить, хотя все вокруг понимали, чем она занималась и как зарабатывала на жизнь. Посидев немного в напряженном молчании, он вроде бы начал рассказывать что-то общее, размытое, но путался и впадал в еще большее уныние. — Извините, что я такой бесполезный, — он стянул берет и схватился за голову, сжимая лохматые волосы. — Я не задавал вопросов о том, кто приходил к ней, а она никогда про них не говорила. Но я должен был, должен был спрашивать и оберегать ее! Йенсу стало невыносимо на это смотреть, и он вмешался: — Сомневаюсь, что Сьюзен с тобой бы в этом согласилась. Он хотел таким образом ободрить его, намекнув, что его самобичевание не оправдано, но Итан вдруг ощетинился: — Какая разница, если ее больше нет? Он высказался, сгорбив плечи, и тут же себя осадил: повесил голову, утер нос и замолчал. Он будто и не надеялся теперь продолжать диалог и просто сидел, подсунув под живот руки, однако Рихтер попытал удачу: — Ей никто не желал зла? Не угрожал ей? Она ни с кем не ссорилась незадолго до случившегося? Итан подумал, нахмурив брови, и уже собрался мотнуть головой, как вдруг воспрянул: — Ссорилась, — закивал он и сразу забеспокоился, чувствуя важность этого события, и его потуги вспомнить как можно больше деталей отражались на лице. — Она… ну… она сильно поругалась с братом в дверях квартиры где-то неделю назад. — Брата зовут Лоренц? — уточнил Рихтер, и ответ был утвердительным. — О чем они спорили? — Я очень мало услышал. Когда я поднялся по лестнице, они прекратили. Сьюзен вытолкала его за порог, велела убираться и сказала, что ей не нужно ни цента его денег, а он… Обозвал ее, плюнул под ноги и ушел. Когда я спросил, что случилось, она сказала, что ничего страшного. Но она всегда так говорила, даже если потом плакала. Я помню, у нее дрожали руки. Йенс вздохнул, потирая пальцами надбровные дуги: это дело все больше напоминало ему кроличью нору. Он поговорил с Итаном дальше и выяснил, что тот не мог сказать о Лоренце ничего дурного, за исключением упомянутого инцидента, и то: отношения между ними со Сьюзен якобы недавно испортились, пару месяцев как, а все остальные годы она отзывалась о брате нормально и даже просила его иногда о помощи. — Он работает на вокзале и живет недалеко отсюда. И я правда не понимаю, что тогда случилось… Он обычно такой воспитанный, как Сьюзен… и щедрый, много чего привозил из других городов и ей, и мне. Это точно не он, но это все, что мне известно, извините. Я очень хотел помочь… — И ты действительно помог, спасибо, — сказал ему Йенс без толики лукавства, удержав себя от стремления коснуться его плеча в утешительном жесте. — Народ здесь не особо доверчив к полиции. Быть может, ты покажешь им хороший пример. Итан поджал губы, безразлично кивнув, и заерзал на месте — слова комиссара о хорошем примере словно пристыдили его. В конце концов он не вытерпел: пошарил по карманам и вытащил оттуда на сей раз пачку сигарет. — Это я вчера украл у одного из инспекторов, — прибавил он, прежде чем Йенс опомнился. — Думал продать. И мне стыдно, потому что Сьюзен говорила мне так не делать. А теперь ее нет, и я… я просто не знаю… Но вы возьмите и верните инспектору, пожалуйста. Рихтер опешил. Мисс Палмер вложила в Итана много любви, правильности и добра, и она могла бы дать ему гораздо больше, если бы ей позволили. Она прикладывала все усилия за тем, чтобы дать ему мало-мальски человеческое детство, без злости, страха и насилия, и ее старания не пропали даром. Однако теперь детство для Итана закончилось, а все хорошее в нем — было обречено отмереть под натиском дворовых порядков. Никто не ворует еду от большого счастья и не просит подаяний со скуки. Йенс понятия не имел, брал ли Итан из пачки сигареты или нет, но спрашивать не стал. Уличная жизнь была безобразна во всех ее проявлениях, тяжела, жестока и опасна, особенно по отношению к детям, которых легче всего было втянуть в грязное дело и привить им дурные привычки. Там царили дикие правила выживания, не терпящие слабаков — Рихтеру было скверно об этом думать, заглядывая в потерянные мальчишеские глаза. Зато обладатель пропажи был ему как нельзя известен. — Я передам, спасибо за честность, — сказал он, а затем смолчал немного и добавил: — Знаешь… Инспектор, у которого ты их стащил, как-то раз познакомился с очаровательной девушкой. Сказать тебе, что случилось потом? — Что? — Итан с интересом раскрыл глаза. Подул холодный ветер, и он надел обратно свой потертый берет. — Она ему отказала, потому что от него воняло, как от табачного завода, а ей от этого запаха становилось дурно. Такого, конечно же, не было, а если и было, Йенс об этом не знал. — Так что дам тебе вредный, но не худший на свете совет, — обмолвился Рихтер и потер колени, перед тем как встать со ступеней, — отныне и впредь кради лучше конфеты. Он улыбнулся и безобидно дернул ему на лоб козырек берета, после чего ушел без оглядки на другую сторону улицы и исчез там, за дверью нужного подъезда. Этот фривольный жест с его стороны был излишним. Возможно, он и вовсе был слабостью или ошибкой, которую Йенс сознательно допустил, сдвинув границы. Но он почувствовал себя немного лучше, немного человечнее, чем привык на службе, и ни о чем не сожалел.