Сон в осеннюю ночь, или Ускользающий сон злодея

      — Ищите тщательно, — мягким, с лёгкой хрипотцой голосом, произнёс стройный мужчина в алом ханьфу, расшитым золотыми линиями.       — Да! — в ответ хором закричало более десяти фигур и в мгновение разбежались. Спустя половину горения палочки благовоний издалека послышалось «нашёл!»       Воин, больше похожий на ученого мужа, вяло склонил голову на звук, вот только взгляд алых глаз никак не отрывался от синих бескрайних вод, простирающихся далеко за горизонт. Бледные губы обхватили зубчик курительной трубки и выдохнули сизый дым со слабым, будто силком выдавленным из горла словом «хорошо».       В то же время высокая волна шумно разбилась о ближайшую скалу, разливаясь белой пеной, а следом послышался истошный крик чайки, нарушив внутреннюю идиллию созерцателя. Мужчина опустил руку и стряхнул пепел из чашечки. Серый порошок подхватил порыв ветра, унося тихим шёпотом вдаль.       — Иллюзорный советник, докладываю, в семи ли севернее замечена активность слуг хаоса. Есть большая вероятность, что нас обнаружили, что прикажете делать?       Лёгкое движение руки и чубук приземлился на массивный чёрный камень перстня, послышался глухой стук, затем тихий щелчок. Верхняя часть украшения приоткрылась, показав внутри зелёную субстанцию. Стоило кисти руки наклониться, как плотное на вид содержимое перстня густой слизью вытекло наружу и заполнило чашу курительной трубки. Щелчок пальца и появившаяся искра вспыхнула зелёным облаком, сразу же рассеиваясь. Из трубки завилась тонюсенькая струйка сизого дыма, а через пару мгновений бледных губ коснулся зубчик.       — Жемчужина Жизни?       — Первый слуга Тени Хаоса Шо Цзяна Ю Чон имеет серьёзные ранения и отравлен. По имеющимся подсказкам можно предположить, что в его руках нет Жемчужины Жизни.       — Каково состояние юного господина?       — Молодой мастер Юн Шэнли находится в критическом положении. Мы оказали первую помощь, но без надлежащего лечения у него есть все шансы пересечь жёлтую реку.       — Тогда стоит поспешить и вернуться.       — Советник, мы нашли несколько людей следующих за юным господином, у всех серьёзные ранения, мы возьмём их с собой?       — Зачем? — мужчина небрежно откинул голову назад, выдыхая очередное облако дыма. — Они уже все мертвецы.       — Этот слуга слишком глуп, этот слуга нашёл только трупы.       Тем временем несколько ли севернее у той же береговой линии, утончённый, с очень простой внешностью мужчина так же стоял у воды и смотрел на горизонт.       — Мастер, позвольте повести за собой людей и отомстить демоническим отребьям!       — Ты хочешь умереть? Я не против, но не веди своих братьев на бессмысленную смерть.       — Но, мастер, они посмели ранить второго мастера, как мы можем простить подобное оскорбление? Им недостаточно будет расплатиться только жизнью!       — Достаточно, — Шо Цзян поднял руку. — Сейчас не самое подходящее время вступать с демонами в конфликт, они тоже понимают это, поэтому ничего не предпринимают. В будущем у нас будет предостаточно возможностей стребовать оплату долга. Сейчас важнее узнать, что случилось в Лазурном замке. Направь больше людей на поиски выживших, по возможности захватите раненых демонических заклинателей участвующих в этом деле, но будьте осторожны, нам сейчас лишние потери не нужны. Я же вернусь назад в Пинъяо с Ю Чоном.       — Слушаюсь, мастер!

***

      Держа в правой руке окровавленный, потрёпанный меч, а в другой чёрный кинжал, Яо Юншэн переступил через трупы демонических культиваторов, следуя глубже в лес. Белый туман больше не вызывал в нём того жуткого страха, а сокрытые в нём Кошмары тихо выли вокруг мертвецов, не решаясь выйти из своего укрытия. Холодные капли дождя жестоко ударяли по плечам и затылку юноши, заливая лицо и продрогшее тело, но Яо Юншэн не ощущал неприятного холода, ведь глубоко внутри ему было намного холоднее.       Впереди послышался хруст веток, такой тихий, что с трудом можно было расслышать сквозь разбивающийся оземь водный поток, за ним раздался вскрик. Юный заклинатель сорвался с места, за считанные секунды нагнав людей в масках хання, тела которых небрежно лежали на земле, а глаза потухше смотрели перед собой. Яо Юншэн цокнул, наблюдая за тем, как Кошмары скрываются в белой стене, затем осторожно отступил, стараясь не привлекать к себе внимание. Такую картину он наблюдал последние несколько часов, безрезультатно пытаясь отыскать выход. Ступая по мягкой земле назад, его ноги коснулись чего-то непривычно твёрдого для этой местности. Юноша опустил взгляд, замечая под гнилыми листьями чёрный камень с ровными линиями, приковывающий взгляд своей неестественностью. Яо Юншэн смахнул грязь подошвой ноги, а затем осторожно присел, убирая больше мусора руками. Через некоторое время, благодаря сильному смывающему эффекту дождя, он откопал небольшую каменную платформу с вырезанной на ней формацией перемещения.

***

      Ли Сяолун долго смотрел на укрытый ветками потолок, тёмный и ветхий, с плесенью в щелях. С улицы доносился звук разбивающихся о берег волн, а ветер проникал свозь плотные ставни окон, разбавляя застоявшийся воздух. Где-то недалеко слышались ритмичные удары, похожие на соприкосновение древесины друг о друга, а ещё ближе — слабое потрескивание огня и бульканье, так похожее на кипящую воду. Открытие глаз в незнакомом месте не вызвало никаких эмоций, а проносившиеся в голове обновлённые воспоминания прошлой жизни встретились лишь слабым недоумением. Как и в первый раз, проснувшись в новом мире, он подумал только о незнакомстве с обстановкой, но теперь отсутствовали паника, волнение или интерес, самое главное, Седьмой сразу же понял неправильность своего нынешнего состояния — он вообще ничего не чувствовал. Спустя долгое время, мужчина так и не пошевелился, безучастно смотря в одну точку, не желая даже лишний раз моргать. Что-то зашуршало у приоткрытой двери, звук напоминал шарканье подошв о неровную поверхность земли, затем в комнату вошла сгорбленная фигура, медленно шагая по направлению ложа. Седьмой рефлекторно прикрыл глаза, странно осознавая своё непонятно откуда взявшееся бесстрашие перед незнакомцем. У изголовья послышался глухой стук, будто нечто полое поставили на пол, затем дрожащие, слабые руки подтолкнули ему под бок соломенную подстилку. Наступила короткая тишина, прерываемая рваным дыханием, а чуть позже послышались слабые всхлипы. Нечто холодное и тяжелое опустилось на его грудь, слегка подрагивавшее, пахнувшее старыми изношенными носками. Седьмой приоткрыл глаза, уставившись пустым взглядом на грязную, взлохмаченную кипу седых волос. На нём лежала маленькая, дряхлая старушка, проливая горькие слёзы о чём-то ведомом только ей. Стук древесины за стеной дома прервался, точный слух мастера уловил ещё одну пару шагов, более тяжёлых и неритмичных. Прежде чем дверь вновь скрипнула, Седьмой снова прикрыл глаза.       — Что ты делаешь? — грубый, хриплый голос разорвал печальный плач.       Старушка вздрогнула, а тяжесть на груди исчезла, зато, совсем рядом, послышался звук трения. Скрюченные сухие пальцы грубо пытались вытереть слёзы на морщинистом лице, а ответ последовал такой мягкий, тихий, с чувством страха и нервозности.       — Ничего. Я пришла посмотреть, проснулся ли наш сын.       — Ты, ты!.. Разве я уже не говорил… — мужчина недовольно захрипел, но так и не сказав последних слов, хлопнул дверью. Через минуту вновь послышался стук древесины только уже с тяжёлым падением, а старушка, как ни в чём не бывало, смочила грубую ткань в тёплой воде и начала нежно протирать лицо старейшины, затем шею. Смочив полотенце ещё раз, она аккуратно приподняла одну из рук мастера.       — Сынок, просыпайся скорее, мама приготовила твою любимую похлёбку из рыбы, — пробормотала старушка укладывая вдоль тела умытую руку, затем потянулась к другой, а через некоторое время и её уложила на соломенную постилку.       Холодных щёк старейшины коснулись шершавые пальцы, ласково поглаживая кожу. Над ухом раздалось тихое пение, больше похожее на осипшее хрипенье, и хоть слова оказались неразборчивы, но в интонации можно было разобрать доброту исполнителя, однако слушателя ничуть не трогали эмоции, несомые песней. Мужчина безучастно продолжал лежать, испытывая лишь полное безразличие к текущей ситуации, к самому себе и всему миру. Не было в нём совершенно никаких желаний, горестей или радостей, которые движут человеком, заставляют что-то делать. В таком состоянии даже мысли отказывались посещать голову, помогали думать лишь вспыхивающие в голове воспоминания последних дней, когда же они перестали прокручиваться, сознание погрузилось в очередной сон.       Вокруг только серая, бесплодная земля и множество старых, кривых могильных крестов. Седьмой огляделся вокруг в поисках единственного знакомого места, но прежде, чем заметить его, глаза упали на тёмное призрачное пятно, больше похожее на облако гари, чем на человеческую фигуру, однако, его наблюдательность говорила, что это нечто было разумным, вполне живым и даже немного знакомым.       — Кто ты? — спокойный вопрос содержал в себе кроху интереса.       — Титул мой сяньзунь, — ответило нечто так похожим на его же голос.       Седьмой на несколько секунд призадумался, рассматривая туманную фигуру, пытаясь отыскать больше знакомства.       — Говорил же мне доктор, если не буду лечить шизофрению, то когда-нибудь обзаведусь второй личностью. Оказалось, он мне не врал. Ладно, раз уж так получилось, говори, чего ты хочешь? Если тело, за что обычно и борются две личности, то забирай. Мы ведь по сути один и тот же человек, так что нет существенной разницы кто будет главным, — пожав плечами, Седьмой бесстрашно прошёл мимо тени, присматриваясь к излюбленному месту у креста, собираясь на нём обосноваться.       — Я — сяньзунь, сяньзунь не ты. Это тело принадлежит твоей душе, душа сяньцзуня здесь только, чтобы помочь.       — Вот как? Но мне не нужна помощь.       — Твоё желание не имеет значение, потому что тебе ещё рано останавливаться. Возвращайся в реальность и подумай над тем, что тебе нужно сделать.       Седьмой слушал тень в пол-уха, не придавая словам никакого значения, сейчас ему хотелось сесть на землю и уснуть, но он только успел согнуть колени, как тёмная дымка застелила его зрение, а затем тело будто бросило в воздух.       Во мраке блеснуло синевой, на мгновение осветившей пепельные ресницы в сизый цвет. В нос ударил рыбный запах, смешанный с сыростью и квашнёй, а в ушах раздались звуки природы. Мастер уставился в темноту, ничего не в состоянии рассмотреть, но прекрасно осознавая обстановку. Он вновь очнулся в маленькой, потрёпанной хижине, только на этот раз не было стука древесины или бульканья воды, зато за стеной слышался слабый храп. Тяжёлое чувство усталости, которое Седьмой ощущал в сером пространстве, усыпанном могильными крестами, растворилось в воспоминаниях вместе со всеми остальными чувствами, сейчас он вновь испытывал пустое безразличие, будто его душу заковали в холодную одинокую тюрьму, а тело в ледяные, массивные кандалы, всеми возможными способами сковывающие движения.       Взирая в темноту, Седьмой прокрутил в голове последнее воспоминание, такое чёткое, словно то мёртвое пространство было не сном, а реальностью. Чем больше он думал, тем легче это становилось делать, постепенно вспоминались новые детали и через некоторое время Седьмой сумел составить общую картину происходящего в голове.       Его душа — потёмки даже для него, но он никогда не пытался понять самого себя, ведь основной целью всегда было прожить как можно дольше, истинно веря, что только так сможет унизить тех докторов, которые пытались его «убить» каждый приём, или тех людей, которые смели смотреть на него с жалостью, но скрывали в глубине глаз презрение. Конечно же, изначально всё начиналось не с этого, когда-то он просто хотел жить счастливо и свободно, но всё изменилось в день смерти Лизы. Если смотреть на произошедшее с эмоциональной точки зрения, то его состояние на тот момент было душераздирающим, но, если взглянуть объективно, то всё выглядит до безумия глупо. Сейчас, лишённый всех эмоций, Седьмой мог назвать прожитую им жизнь комедией с истеричкой в главной роли. Было столько возможностей прожить жизнь более полезно, но вместо этого он лишь злился и совершал глупые поступки. Возможно, переселиться в новое тело и лишиться всех эмоций нужно было именно для этого момента осознания, чтобы наконец-то понять свою бесполезность и принять её. Чувства затуманивают разум, ослепляют глаза и заставляют идти по неверному пути, только избавившись от них можно по настоящему узреть истину.       Седьмой попытался приподняться, но резкая боль вынудила тело содрогнуться и рухнуть на соломенную постилку. Такая боль до ужаса пугала его в прошлом, но сейчас не вызвала никакой ряби в сердце. Это всего лишь физическая реакция на травмы, предупреждающая заботиться о теле, ничего более, ведь всё ещё можно двигаться, если не обращать на неё внимание. Как только уходит страх, так появляется возможность перестать думать о ранах, как о чём-то неправильном, после чего они становятся частью тебя, твоим естеством. Седьмой вновь приподнялся, состояние тела выдавали жёсткость и лёгкий тремор, но, когда старейшина встал, вышел из хижины и подошёл к берегу, его движения стали естественными, словно его не мучала жуткая боль, способная даже самого терпеливого человека заставить хмуриться.       Волны разбивались о гальку, полная луна, в окружении миллиона ярких звёзд, освещала водные просторы, ветер неистово резвился, и множество других звуков доносилось с разных сторон. Природа всеми силами демонстрировала жизнь и только мужчина в белом нижнем одеянии походил на безжизненного призрака, замерев в одной позе, даже не моргая. Под рядом пышных ресниц, прекрасные серебристые глаза отражали свет луны, неся в себе всю красоту ночного неба, создавая впечатление, будто всё волшебство мира сосредоточено в них. Грубый ветер бил в лицо, игриво приподнимая в воздух длинные белые волосы, путая в маленькие узлы. Тонкие руки опущены вдоль тела, а кончики пальцев быстро заледенели. Босые стопы потонули во влажном песке, смешанном с камушками, веточками и осколками разбитых ракушек. Подол белых одежд постепенно утяжелялся под впитываемыми в ткань брызгами солёных вод. Хрупкое тело начало быстро терять температуру, совсем скоро задрожав от холода, но старейшина не удосужился обратить на это внимание. Он продолжал смотреть вдаль, ничего толком не стремясь рассмотреть в бездонной темноте горизонта, лишь безустанно рассортировывал имеющиеся у него воспоминания.       В теперешней ситуации, даже исключив все эмоции, было невозможно понять какой из миров реален. Всё, что он мог сказать на данный момент — это его истинная личность, ведь самые первые приобретённые им воспоминания связаны с приютом в современном мире. Он родился Анатолием, прожил жалкую жизнь, а в конце, вместо беспросветной темноты, узрел свет в новом мире. Его изначальная позиция, что Поднебесная — это бредовый сон его подсознания, вполне оправдана, ведь душа, перерождение и другие миры не доказаны наукой, всё это можно отнести только к вере. Будь он обычным человеком, то вполне мог уверовать в такое благословение, жаль только, что Седьмой с раннего детства наблюдался у психиатра. Из-за этого он часто читал книги о психологии и знал, что многие пациенты с подобными отклонениями имеют тенденцию создавать свои миры. Ему проще поверить, что его шизофрения переросла в нечто неподконтрольное разуму, нежели в переселение душ. И вот, как только он собирался принять столь абсурдную науке теорию, так вновь очутился в своём теле, проживая прожитую жизнь заново. Седьмой уже успел забыть о Поднебесной, готовый принять свой конец, как его вновь закинуло в этот странный мир, вынуждая вспомнить. Возможно, лишиться эмоций к данному моменту считалось истинным благословением, ведь только без них можно разгрести произошедшее и не сойти с ума. Впрочем, что бы он на этот счёт ни думал, наличие боли от ран не позволяло пренебречь мыслью о реальности этого тела и мира, а даже будь это очередным бредом его истерзанного воображения, то, однажды сказанная фраза великого человека «я мыслю, следовательно, я есмь», придавала уверенность в своём существовании. И вот, смотря в даль, Седьмой чётко понимал силу этих слов. Не важно, какой мир реален, а какой выдуманный, единственное, на что он может опираться — это на своё самосознание. Вот только отсутствие чувств привело к отсутствию желаний, из-за чего ему ничего не хотелось делать, таким темпом он мог бы вечно смотреть в одну точку, затем засыпать, а просыпаясь вновь взирать в пустоту. Скорее всего так и было бы, но тень, назвавшаяся сяньзунем, ясно показала, что не позволит спокойно погрузиться в мир грёз, а обдумав всё тщательнее, Седьмой понял, что его нынешнее состояние чем-то напоминает глубокую форму депрессии, через которую он когда-то имел честь проходить. Разница только в том, что тогда при нём осталось его сильное упрямство жить, позволяющее двигаться дальше и выбраться из трясины, притом, что смыла в жизни он уже не видел. Сейчас в нём осталась только холодная пустота, даже родное упрямство куда-то спряталось. Правда разум был намного чище, позволяя более трезво рассуждать, приводя к выводу, что, хоть в жизни смысла как такового не наблюдается, умирать тоже смысла нет, а чтобы идти вперёд, необходима движущая сила, то есть цель и именно в поиске её он всегда был хорош.       Медленно раскладывая мысли по полочкам, Седьмой встретил яркий рассвет на берегу моря. Оранжевые лучи заиграли на водной глади, подобно множеству маленьких мистических рыбок, столь прекрасная картина не оставит равнодушным ни одного человека и даже надломленные эмоции мастера слегка затрепетали. Кончики пальцев коснулись груди, направляя Седьмого в принятии важного решение, но именно в этот момент со стороны избушки послышался старческий крик, разбивая в пыль все мысли.       — Сын! Где мой сынок?       Ли Сяолун отвлёкся от созерцания рассвета, а вместе с тем утратил слабое трепетание в груди, вдруг стало до безумия холодно, но серых глаз не коснулось разочарование, они лишь слегка сузились и сменили направление. Из дряхлого домика выбежала маленькая, скрюченная фигурка, а за ней следовал старец.       — Не наш он сын, не наш! Прекрати бредить, старая!       — Нет, мой Сяо Фу, где мой Сяо Фу? Верни моего ребенка!       Последовала возня, а за ней истошный вопль, длившийся до тех пор, пока взгляд старушки не зацепился за тонкую фигуру у берега. В маленьком дряхлом теле, которое, казалось бы, могло рассыпаться от легкого толчка, нашлась удивительная сила, откинувшая старика в сторону, а затем кривоватые ноги быстро задвигались к воде. Старейшина наблюдал за всем процессом не сдвинувшись ни на дюйм, даже когда немощная упала к его коленям и цепко ухватилась за них скрюченными руками.       — Сяо Фу, Сяо Фу, мой хороший ребёнок, мама нашла тебя!       — Старая, оставь господина! — вслед за ней захромал старик, пытаясь оттащить её назад. — Достопочтенный, прошу простить мою жену, она тронулась умом много лет назад, когда потеряла сына и совсем не ведает, что говорит.       Ли Сяолун поднял взгляд на морщинистое лицо, похожее на высушенный имбирь, несколько секунд беспечно смотрел на него, а затем кивнул головой. Нервозность в потухших чёрных глазках вместе со страхом хорошо просматривались, но они были не столь ярки, как безумство в глазах старушки, горевшее диким пламенем. Старейшина не стал помогать отцепить от себя пожилую даму, а так же не оттолкнул её грубо, казалось, данная ситуация не имела к нему никакого отношения, но старик никак не мог совладать с женой, потому вынуждено обратился к мастеру.       — Достопочтенный, простите за грубость, но не сделаете ли этому старому одолжение. Прошу, помогите отвести мою жену в дом, в скором времени ей должно полегчать. Ли Сяолун несколько секунд смотрел на старика, затем опустил глаза на старушку, словно пытаясь осмыслить нечто сложное для понимания, что усилило нервозность обратившегося. На самом же деле старейшина вообще ни о чём не думал. Как только он немного расслаблялся, голова пустела, превращая его в бездушную куклу без желаний и стремлений. Просьба старика пришла как раз кстати, вынуждая его мозг вновь заработать, иначе Седьмой мог простоять на этом месте очень долгое время. Поняв, что его просили сделать, старейшина приобнял ладонями костлявые плечи, одним рывком отрывая старушку от себя и ставя на землю. Возможно, было приложено слишком много силы, поэтому старая дама ослабила хватку с лёгким вскриком, легко поддавшись чужим действиям над своим телом, однако, когда старик попытался её перехватить, воспользовавшись моментом и оттащить назад, она проигнорировала боль в плечах, ухватившись сухими пальцами в белоснежные кисти молодого человека. Ли Сяолун взглянул на схватившие его руки, невольно задаваясь вопросом «нынче все старики такие сильные?»       Под дрожащим взглядом пожилого мужчины, старейшина не стал вырываться, позволяя отвести себя в хижину. У неряшливой подстилки валялась разбитая глиняная чаша, а по грязному полу расплескалась жидкая, серовато-жёлтая похлёбка, придавая внутреннему убранству больше неряшливости.       — Ах, нужно срочно прибраться! — вскрикнула старуха. — Сынок, ты присядь пока, отдохни, а матушка приберётся.       Цепкая хватка исчезла с запястья и низенькая фигурка поспешила выбежать из комнаты. Старейшина послушно сел на соломенную постилку, а старик некоторое время топтался у двери, прежде чем подойти к мастеру и с запинанием заговорить.       — Три года назад наш сын ушёл в горы, да не вернулся, с тех пор жене становилось день ото дня хуже. Она не ведает, что творит, надеюсь молодой господин будет снисходителен к старухе. Когда ваши раны заживут, уходите, — сказав эти слова, старик замолчал, а Ли Сяолун безучастно продолжил смотреть на него.       Седьмой видел, как тот нервничает, в какой-то мере мог даже понять причину. Молодой человек, одетый в дорогой наряд, хоть и изодранный, вдруг появляется из ниоткуда раненый, с необычной внешностью, да утончёнными манерами, присущими знатным людям — каждый насторожился бы, что уж говорить про простых людей, ни видящих мир и трепещущих перед дворянами, да богатыми купцами. А тут ещё старуха зовёт такого человека своим сыном — за подобное унижение мало просто лишиться головы. Седьмой не испытывал сейчас никаких чувств, но воспоминания у него остались, именно они строили в нём личность простого человека, который ничего плохого не видел в поведении стариков, скорее опыт говорил, что он должен быть благодарен им за спасение жизни. Смотря на пожилого мужчину и слушая его слова, Седьмой наконец-то понял, как ему держаться в отсутствии каких-либо чувств. В этот момент в комнату ворвалась старуха с тряпкой и ведром в руке, неразборчиво бормоча себе под нос она начала убирать с пола пролитую кашу, но в скором времени вновь выбежала прочь. Серые глаза скользнули по полу на котором остались белёсые разводы, в скором времени грозившиеся засохнуть в тонкую корочку, а мелкие жучки сбегутся полакомиться вкусностями. Местные обитатели явно не выделялись чистоплотностью, вынуждая старейшину взглянуть на жизнь древних людей глубже. Осознание того, что он переселился в теле мерзкого, но обеспеченного человека, со способностью защитить себя, немного ослабило стягивающий душу узел. Больное тело, да жестокая кончина — это малая плата за хороший старт, жаль только, что осознание пришло поздно, когда он уже успел всё испортить. Слишком легко было отнестись к новой жизни с пренебрежением, игнорируя бьющиеся прямо в лицо подсказки об опасности и виня всех вокруг в своих неудачах. Самым настоящим неудачником по итогу оказался он сам, весь из себя гордый, трусливый и жалкий, вечно ноющий в созданном собственными руками коконе антисоциума, но хоть сейчас Седьмой чётко видел свои слабости, не имея желания отрицать или избегать их, это не значит, что и раньше он не замечал собственных недостатков, просто не было смысла их исправлять, ведь выживать с ними удобнее. Эгоисты любят только себя, стараются для себя и используют других тоже только ради себя. Да, его переселение именно в тело злодея было неспроста, ведь если смотреть на вещи ясно, то они в большей степени одинаковые. Оба ненавидят этот бренный мир, презирают всё чистое и невинное, смотрят свысока на других и не прочь запятнать руки ради собственного самоудовлетворения. Злодеи выбирают себя во всех случаях, даже помогают другим лишь ради себя. Изотов Анатолий и старейшина Ли Сяолун имеют одинаково гнилую душу, поэтому и сосуд ему достался подходящий. Возможно, они порождение самого зла, которое в далёком прошлом свершило нечто грешное против вселенной, за что были наказаны каждую новую жизнь гнить душой всё больше и больше, из-за чего не выдерживают даже новые сосуды, ломаясь и мучая их не прекращая. Порочный круг никогда не остановится, ведь такие люди не меняются, просто не хотят меняться. Вот только…       Седьмой проигнорировал нервного старика под боком и под его тихое восклицание извлёк из пространственного хранилища белую тетрадь, пролистав несколько страниц, взгляд серых глаз упал на восемь пунктов, которые он написал сразу после переселения в новый мир, не помня, чем он мотивировал себя написать это и почему сразу же забыл о правилах, безжалостно их нарушив в последствии. Под четвертым пунктом Седьмой прочитал чётко прописанные слова.       Ни в коем случае не применять насилие без серьёзной на то необходимости (при возвращении в реальный мир это может повлиять на психику, а также исказить мировоззрение).       Этот подчерк точно был его, но никаких чувств или воспоминаний не осталось. Возможно ли такое, что мир, незаметно для него, всё же повлиял на его мировоззрение? Может ли быть такое, что часть его воспоминаний искажена и на самом деле он не настолько плох, как подсказывает разум? Пустое сердце молчало на невысказанные вопросы, оставалось положиться на холодный разум. Седьмой прикрыл глаза, пытаясь воссоздать в голове мелкие, незначительные детали, произошедшие с ним после переселения. Сначала всё казалось нормальным, он нервничал в новом теле, немного боялся, опасался неизвестности, осторожничал и в тоже время предвкушал. Дни проходили быстро наедине с собой, одиночество совершенно не ощущалось, а небо казалось светлым, как и его будущее. Оно радовало глаза своей голубизной, лишь лёгкая меланхолия о прошлом не давала забыть, какую печаль в сердце несло его очарование, потом он вышел из уединения с тревогой в сердце, но решимостью в душе намереваясь начать новую жизнь, изменить предначертанное будущее, завести друзей, семью, а потом он встретился глазами с юным Яо Юншэном. Вот оно! Именно тогда появилась первая трещина, кажется ничего не изменилось, но именно в тот момент чувства и разум неестественно исказились. В столь прекрасных, чистых, невинных глазах, казалось, отражались все пороки его души. Седьмой делал всё, чтобы не замечать собственного гнилья рядом со столь совершенным созданием, пытаясь всеми силами избегать его, оправдываясь сюжетом. На самом же деле уже тогда в сердце появилась тень, но самое безумное, именно в этих глазах он увидел её, ту, которой так сильно дорожил и которую впоследствии столь же сильно возненавидел, а потом синий цвет небес стал столь же ненавистен, как и ранее. Каждый раз смотря вдаль голубых просторов, он возвращался воспоминаниями в прошлое, которое ломало его из раза в раз. Знание того, что этому чистому и невинному созданию, со столь знакомыми глазами, суждено надругаться над его новой жизнью, вновь ранить душу и вскрыть старые, гниющие раны, убивало зародившееся желание жизни, возвращая в унылое, тёмное прошлое, где кроме злости и ненависти, были только боль и холод. Он ещё не успел создать нового себя и принять новую реальность, не успел восстановиться, лишь слегка подлатал себя, как хрупкие швы затрещали, готовые в любой момент разорваться. В то время задрожало всё его существо и подсознательно спряталось в старой скорлупе, которая только начала давать трещину, пропуская внутрь свет с теплом. В итоге, вместо того, чтобы сломать её, выбраться наружу, принять реальность и построить нового себя, он поступил самым трусливым образом, ни капли не изменяя своей прежней натуре — закрыл глаза и уши, притворяясь слепым и глухим, развернулся назад и начал убегать. Да, именно такой Седьмой человек — жалкий, боязливый, малодушный, завистливый, ревнивый. Не главный герой своей истории, а заключающий в своей личности все характеристики свойственные злодею второсортной новеллы. Такую правду невозможно признать, но он не сумел полностью подавить в себе её наличие, поэтому с каждым возможным случаем высмеивал настоящего Ли Сяолуна, рисуя себя на его фоне лучше, достойнее, справедливее. В итоге, Седьмой оказался даже хуже оригинала. Он знал, что над Яо Юншэном издеваются, но делал вид, что этого нет, а когда доказательства невозможно стало проигнорировать, включил режим лицемера, делая вид, что помогает. На самом деле, глубоко внутри себя, Седьмой злорадствовал, сравнивая себя с протагонистом и ожидая, пока тот падёт во тьму, станет таким же, как он сам. Тогда он мог бы частично очистить свою совесть, оправдываясь тем, что не только у него душа мерзкая и даже главный герой стоит с ним вровень. Седьмой толкал Яо Юншэну пафосные речи о добродетели и морали, а сам ждал момента, пока тот споткнётся, чтобы выйти вперёд и сыграть роль хорошего учителя. Такому человеку, как он, роль злодея уготована судьбой и совершенно неважно, если её не принимать, ведь карты уже раскиданы и партия обязательно будет сыграна.       Седьмой так боялся стать кем-то другим, потерять самого себя, как сам не заметил, что уже полностью другой. Теперь всё это уже не имеет значения, ведь с чувствами ушли все страхи. Всё, что он должен делать теперь — это выжить до конца, а для человека без эмоций, способного в любой момент перестать двигаться из-за отсутствия желаний, для этого необходима цель. Приняв все свои недостатки, Седьмой не видел больше смысла убегать от реальности, он сыграет предначертанную ему роль злодея, а попутно отыщет правду. Пора наконец-то узнать как он и другие оказались в этом мире, и для чего они здесь.       Ли Сяолун спрятал в пространственное хранилище тетрадь, затем, проигнорировав напуганного старика, вышел из хижины и направил взгляд в небо, намереваясь получить первую подсказку прямо сейчас.       — В этом мире есть боги, но выше их только одно. Небеса живые, разумные, могущественные и всесильные, полагаю, только вы способны направлять слабых людей, контролировать ход событий и принять чужие души под себя. Просто скажите, что я должен делать? Для чего все эти сложности? Скажите мне или пошлите знак, теперь я готов услышать вашу волю, — ни смиренный, ни тихий, а простой и до банальности обычный голос раздался на открытом дворике, брошенный бессмысленно в пустоту, будто не ждущий ответа, но подхваченные ветром слова взмыли вверх, достигая небывалых высот, прямо к получателю.       Ли Сяолун продолжал смотреть на голубую гладь, как никогда прежде чистым взглядом, веря, что обязательно получит ответ и готовый стоять так до самого заката. Ветер продолжал дуть мимо, создавая сквозняки, а вместе с ними странный вой, так похожий на множество неразборчивых слов, среди которых постепенно начало слышаться «туда, иди туда», а затем на востоке, между силуэтами массивных гор, блеснул яркий луч солнца.       — Старик, что находится в той стороне? — не отрывая взгляда от места, где мелькали недавно золотые блики, он задал вопрос пожилому мужчине, прячущемуся в тени двери.       — Господин, в той стороне очень опасно и местные не смеют ходить туда. Там владения богов Чжу Жун и Сюэ Шен, вблизи их земель не растёт ничего живого, а ветра то горячи, то холодны.       — Чжу Жун и Сюэ Шен? Ты говоришь о горе Бедствие Двух Элементов?       — Мой прадед говорил, что путешественники проходившие через нашу деревню иногда называли то место так, — неуверенно ответил старик.       Ли Сяолун уже второй раз слышал странность в выражении пожилого мужчины, затем, подтвердив, что Небеса указывали ему направление туда, куда он изначально держал путь, старейшина перевёл взгляд в тень двери.       — Про какую деревню ты говоришь? Ближайшие сто чжанов нет признаков живых людей.       — Она находится в двух ли вверх по тропинке, раньше мы с женой жили там, но, когда наш сын пропал, переехали в отдалённое место. Деревушка очень маленькая и там редко появляются гости, поэтому о ней мало кто знает, — фигура старика дрожала под пронзительным взглядом старейшины, но с места не сдвинулась.       — Вот как, — серые глаза слегка опустились в сторону порога, будто внимательно следили за ногами деда, приковывая того к месту, после чего Ли Сяолун прошёл за хижину. На несколько секунд его взгляд задержался на верхушках двух камней, выглядывающих из высокой травы, а затем упал на узенькую тропинку для одного человека.       — Если идти по ней, то выйдите к лугу заросшему кустарниками, а за ним деревушка, пройдя её и направляясь южнее, через день пути можно выйти к Часюэ, а от неё взять путь к ближайшему городу, — прохрипел старик, следовавший за старейшиной в нескольких шагах позади, всё так же держась тени дома.       — А восточнее будет гора Бедствие Двух Элементов, — подтвердил Седьмой, а взгляд серых глаз уже скользил по тёмному пятну на горизонте.       — Сынок, сынок, где ты? — за избой послышался вой старухи, а за ним некий грохот.       Мужчины прервали свою беседу, повернув головы на истошный вопль, старик занервничал ещё больше, затем бросился ко входу в избу. Седьмой остался на месте, обдумывая дальнейший путь, но не прошло нескольких секунд, как последовал очередной грохот, а за ним старуха выбежала мастеру навстречу. Скрюченные пальцы с великой силой впились в тонкое предплечье, а тело повисло с не меньшим весом, вынудив старейшину слегка согнуться.       — Сынок, вот ты где! Не уходи далеко, мама волнуется, возвращайся в дом, — Ли Сяолун оступился под натиском старухи, одной ногой ступив на протоптанную дорожку и вместе с этим вопль усилился. — Я тебе сколько раз говорила, не ходить в горы? Почему ты никогда не слушаешься? Возвращайся в дом, быстро! Ты наказан за непослушание, будешь сидеть в комнате, пока не признаешь свою вину и не пообещаешь больше не уходить! — после этих слов хрупкая на вид старушка, потянула старейшину за собой с такой силой, что просто не оставляла шансов на сопротивление.       Повернув за угол хижины, Ли Сяолун заметил старика, хромавшего больше прежнего в их сторону, а чуть выше в недавнем времени ровно разложенные дрова беспорядочно валялись. Мастер лишь скользнул взглядом по изменившейся обстановке, а затем его затащили в хижину, после чего захлопнули дверь комнаты. Седьмой задумчиво прошёл к уже привычной соломенной постилке и лёг на неё, прикрыв глаза.