Исцеление болью

За пять лет до встречи с Максом. Лаки растворяется в музыке. Белесый дым ползет по концертному залу. Золотой свет и цитрусовый аромат сменяются бирюзовым и запахом смолистого кедра. Виртуальные цветы, оплаченные зрителями, падают и падают на сцену, под ноги исполнителям. Солист уходит вглубь сцены, небрежно смахивая пот. Ким, тряхнув белоснежным вихром, выходит вперед: его соло. Взгляды всех прикованы к пальцам с идеальным маникюром, которые лениво начинают пощипывать струны, будто Ким пробует мелодию наугад. Гитарист смотрит поверх зала. Музыка уже оживает, разгорается, но кажется, все это выходит ненароком. Ким ни разу не опускает взгляд на струны. Перед его лицом стелется струйка дыма от прикрепленной к деке ароматической палочки. Кончики пальцев словно щекочут гитару отточенными движениями. Касались бы эти руки кожи Лаки так же бережно? Ким внезапно бьет ладонью по корпусу, снова и снова, и почему-то кажется: не отбивает ритм, а раздает пощечины. Мелодия срывается с места, страстно, безумно. Накатывает волнами, беспрерывно, словно штормящее море, словно порывы шквального ветра. Пальцы Кима мелькают над струнами в бешеном танце. Безумный темп и светлый минор соблазняют воображение Лаки. Проносится история двоих, любящих, живущих взахлеб, спускающихся по водопаду, прыгающих с обрыва, плывущих по подземной реке, подныривающих, задержав невыносимо долго дыхание, в грот, чтобы, встав на ноги, целоваться до одурения. Перебор сменяется аккордами, будто ракурс на мгновенье смещается. На дерзких влюбленных смотрит холодный бесконечный космос. Лицо Кима не выражает ни наслаждения, ни отрешенности гениев и чудаков, только сосредоточенность. Чтобы заплатить за билет, Лаки пришлось продать антиквариат, доставшийся от родителей. Стоимость входа на концерт немалая: не по карману омеге. Вещей, взятых на память из родного дома, становилось все меньше. Как только Лаки вернулся домой после развода, дядя как опекун тут же вселился к нему с семьей. Жить стало совсем невыносимо. Когда выяснилось, что строптивый племянник не намерен сразу же ставить подпись в брачном контракте, и будет искать человека по сердцу столько, сколько потребуется, отношения с родственниками накалились до предела. Через время достигли компромисса: Лаки отпустили жить отдельно, хоть это не по закону. Он работал визажистом, жил за заработанные копейки, снимал крошечное жилье на окраине. И работодатель, и домовладелец получили согласие его дядюшки и уверения, что с Лаки якобы живет и присматривает за ним двоюродный брат — альфа. Лаки перевез с собой всего несколько родительских вещей. Обретя свободу, он счел себя счастливчиком, а компромисс — удачным. Но через пару лет выяснилось, почему все это устраивало дядюшку. В доме Лаки теперь жили новые люди. Дядя умудрился продать им жилье. Счета отца Лаки, которые оказались в руках этого человека, обнулили. Да и все остальные дела, которыми тот занимался как опекун, велись с выгодой для его семьи и обернулись полным крахом для Лаки. Оставалось надеяться на новый брак. Ким — самый необычный альфа, которого знает Лаки. Невозмутимое лицо викинга. Черные волосы струятся по плечам, как грива жеребца. Белый локон спадает на голубые глаза. Безукоризненная осанка. Одет в мягкое бархатистое одеяние цвета индиго, плотно облегающее, которое больше пристало омеге. На шее — деревянные бусы, на запястьях — браслеты из таких же бусин в четыре ряда. На сцене альфы обычно создают устрашающие образы, подчеркивая свою силу и мощь: пугающие маски, металлические накладки а-ля киборг, накладные клыки. Вот и солист «Убийц снов» — с вычерненным лицом и глазами, горящими алым светом. Специальные линзы не просто цветные, они — по сути невероятно плоские фонарики — испускают красные лучи в темноту зала. А Ким не такой. Не типичный. Движения плавные, мягкие, экономные. Весь облик в этих синих нарядах — как медленно текущая река. Если обращается к залу: прикрыв глаза, слабым, будто надломленным, сходящим на нет голосом. И если уж что Ким подчеркивает в себе, так разве что бархатную мягкость и нежность. Говорят, музыкант может соблазнить любого омегу. Мол, те, упиваясь музыкой, не видят внешности исполнителей, и готовы от избытка чувств отдаться им хоть на сцене. Лаки не ослеплен. Он видит каждую черточку лица Кима. Сейчас тот смотрит даже не вдаль, а вверх, будто ищет небо, не замечая купола концертного зала. Гитара, словно скрипка, издает несколько пронзительных, щиплющих душу звуков, и их заглушает ряд грозных аккордов. В такт им Ким, не закрывая глаза, машет головой из стороны в сторону. Волосы бьют его по лицу. И опять вспоминается мчащийся конь с развевающейся гривой. Ритм становится яростным. Ким прижимает деку к себе одной рукой, а второй давит на головку грифа. Звук, кажется, вибрирует в каждом из зрителей. Звук вибрирует в теле Лаки. Ким морщится, закусывает губу. На секунду оторвавшись от гитары, он делает кистью странное кошачье движение, словно тянет невидимую струну из воздуха. Мощный раскатистый звук все усиливается. Лаки уже не чувствует себя самого. Но вот прежняя светло-минорная, ностальгическая мелодия все превозмогает и льется опять, постепенно умиротворяясь, завершая круг, постепенно уходя в космос. По щеке Кима стекает одинокая крупная слеза, словно капля дождя. Он опять смотрит куда-то в небо. Когда звук стихает, зал молчит, зачарованный. И наконец взрывается овациями. Пока на сцену возвращаются другие музыканты, Ким ненадолго спускается к людям в партер. Идет, улыбаясь, машет рукой. Тут же находятся чудаки, которые тянутся к нему, что-то говорят, пытаются обнять. Словно забывают, что перед ними — голограмма. Ребенку же понятно: все более-менее известные музыканты выступают лишь для элиты, в закрытых клубах. Попасть на концерты, где они лично присутствуют, почти нереально. Но их голографические образы транслируются сейчас одновременно в сотни городов. Куда удобнее, чем гастроли, как приходилось когда-то. И пусть живые концерты сейчас не такие уж живые, многие зрители готовы платить за то, что первыми услышат импровизации, новые композиции, увидят образ кумиров в двух шагах от себя. Обычно никто даже не знает, в каком городе сейчас на самом деле исполнители. Лаки знает. Они где-то здесь. Сегодня его ждет вечер в ресторане с Кимом. Все эти люди ловят воздух в бесплодном желании прикоснуться к знаменитости, а Лаки уже совсем скоро будет смотреть в его глаза, дышать одним воздухом с ним. А может быть, случится больше, больше, намного больше… На сцене опять выступает солист, и его вокал музыканты, включая Кима, лишь ограняют. Но цветы все еще падают, и Лаки уверен, что это благодарность за гитарное соло. А в воздухе все еще плывут визуализированные послания от благодарных слушателей: «Магия… человек космоса… продал душу дьяволу, чтобы так играть… бессмертная музыка… взрыв мозга… песня света…» Теперь Лаки хочется сбежать. Да, это единственный альфа, который на самом деле ему нравится. Но чем он сам может заинтересовать Кима? Смазливый нищий разведенка, за которого берутся только второсортные брачные агентства? Таких, как он, тысячи. Почему он возомнил себя парой такого талантливого и яркого человека? Лаки трудно усидеть на концерте от охватившей нервной дрожи. Тем более Кима почти не видно. Хочется мерить зал шагами, двигаться, метаться… Он так зациклился на поисках, что не думал о взаимности. Вокруг столько ненужных, чужих людей! Казалось невероятным встретить того, кто всколыхнет сердце. Лаки заранее просчитал, кого хотел найти, но только увидел Кима, рассуждения сменились чувствами. И вот теперь… уже скоро… В горле так сухо, что сглатывать тяжело. Дышать приходится глубже. Почему-то сейчас кажется, что Ким посмотрит на него с насмешкой. Но, впрочем, быть осмеянным — не самое страшное. Хуже, если музыкант просидит весь вечер с приклеенной вежливой улыбкой, поддерживая формальный диалог. Не заметит. И через день не сможет вспомнить, как его звали. Конечно, не сможет. А на что он рассчитывал? Откуда вдруг это самомнение? Но, по крайней мере, Лаки будет знать: где-то есть тот, кто мог бы сделать его счастливым.

***

— Лаки, так чем Вы покорили сердца устроителей конкурса? Мне так и не показали, — мягким голосом жалуется Ким, сладко улыбаясь. — Представьте же Ваш сюрприз. Лаки звонко смеется, пытаясь избавиться от нервной дрожи. — Это портрет, не самый удачный, — говорит он. — Устроители хотели, чтобы я вручил Вам его здесь. Вечер в ресторане с одним из музыкантов «Убийц снов» — главный приз фанатского конкурса. Раньше Лаки не ввязывался ни во что подобное. Ему даже в голову не приходило смешиваться с толпой омег-подростков, пишущих кумиру корявые стишки или слезливо-гормональные послания. Но когда осознал, что ему надо встретиться с Кимом, этот способ показался самым надежным. В конкурсе требовалось восхвалять группу любыми способами, с помощью любых искусств. Лаки в каком-то горячечном бреду рисовал портрет Кима. Он не задумывался, сможет ли выиграть в конкурсе, хватит ли умений, ведь не считал живопись даже своим хобби. Он пробовал, переделывал, уничтожал наброски, доводил почти до конца и внезапно все менял. Лаки не помнил, ел ли он, пил, спал в эти дни. Когда портрет был отослан, накрыла пустота. Он не сомневался, что продолжения не будет. В конкурсе участвуют сотни фанатов, которые знают вкусы музыкантов, подробности их жизни и все, чем их можно порадовать. Может ли с ними конкурировать Лаки, которого интересовал только Ким? — Не знаю, почему выбрали меня, — теперь, за одним столиком с музыкантом, пожимает плечами Лаки. Он помнит, что портрет вышел неплохо. Ким на нем узнаваемый, волосы развеваются, а вместо гитары в его руках — продолговатое сердце с зачатками артерий и вен, со струнами и грифом. Передать движение с помощью новых технологий Лаки удается лучше всего: сердце на самом деле пульсирует в рваном ритме, и в такт ему Ким крутит головой. Грива хлещет по лицу. Но как только Лаки вытаскивает картину, и музыкант на нее смотрит, она сразу кажется беспомощными набросками с неточными цветами, почти карикатурой. Лаки хочется попросить прощения и уйти. — Вау! Это волшебно! Вау! — шепчет Ким, рассматривая портрет. — Это… мда… Вы уловили что-то большее, чем внешнее сходство… Лаки вспыхивает от радости. Тепло распространяется по телу, словно от глотка алкоголя. Ким смотрит на него теперь пристально, изучающе: кот, играющий мышью. В том же, что и на концерте, синем одеянии он выглядит существом с другой планеты в ресторане, где все выдержано в вишневых тонах. Стены отделаны камнем и вельветом, им же задрапированы длинные банкетки, а пушистые старинные ковры и пушистые занавеси, отделяющие кабинки друг от друга, говорят, когда-то были сшиты вручную. Все это темно-красное убранство в полутьме (в ресторане — ни единого окна, лишь искусственное освещение) слегка напоминает жар огня. Будто их бросили внутрь камина. На столиках — дрожащий свет настоящих свечей. Глаз невольно отдыхает на спокойном сгустке индиго — одежде музыканта. — Этим вечером я обязан отвечать на все Ваши вопросы, — напоминает Ким. — На любые? — лукаво улыбается Лаки. От внимания альфы — по коже мурашки, но теперь это как ощущение перед прыжком: драйв, паника, восторг, адреналин. И потому Лаки говорит все, то, что перед концертом боялся подумать. — Вы, действительно, не стесняетесь чувств? И в жизни? — Чувства — прекрасны, это то, без чего не рождалась бы музыка, — весомо замечает Ким. — Вас не смущает, что в Вас есть что-то от омеги? — О! Вот как! Но разве не выгоднее нравится в два раза большему количеству людей? — Вас привлекают и альфы тоже? — Лаки пугается собственной наглости. Спросить о том, что карается многолетним заключением! — У меня нет никаких предубеждений, но… нет, не мое, — Ким не смущается, будто выбирает между чаем и кофе. Лаки нравится задавать вопросы. Иллюзия контроля унимает волнение. — И часто Вас вот так дарят несчастным фанатам? — спрашивает он. — Во-первых, не меня, а мое время, — Ким кладет подбородок на сложенные руки, — а во-вторых, почему же несчастным? — Они на что-то надеются, а для Вас это просто рутина. Как Вы воспринимаете зрителей? Как толпу? — Как публику. Со сцены ощущается как разумный живой океан, — спокойно объясняет Ким. — Музыкант имеет дело не с людьми, а с волнами обратной связи. Он пару минут смакует паузу. А потом добавляет, жмурясь от удовольствия: — Но к таким талантливым и смелым личностям, как Вы, это не относится. Не будем путать. Есть публичное и есть личное. — Когда же я успел попасть в Ваше личное пространство? — теперь улыбающийся Лаки ощущает себя не перед прыжком, а уже в падении. Происходящее неотвратимо, как снижение высоты. Что-то мешает дышать, но он смеется как можно беззаботнее: — Насколько близко надо подойти, чтобы Вы кого-то заметили? Так? — Лаки слегка наклоняется в сторону музыканта. — Или вот так? — лицо приближается к лицу Кима, которого явно забавляет происходящее. — Или вплотную? — губы Лаки шевелятся, как в замедленной съемке, в сантиметре от желанного рта. Лаки медленно облизывает пересохшие губы. Кажется, язык вот-вот случайно (или нет) коснется кожи Кима, затеплится поцелуй. Но этого не случается. И Лаки отодвигается. Игра на грани. — Не дразни меня, мальчик, — тихо говорит Ким. — Или что?! — Это не вызов, — улыбается Ким. — Предупреждение. Я, в сущности, ужасный человек. Я не умею любить. Испорчу тебе жизнь ненароком. — Как это возможно? — Лаки изображает удивление. — Разве мы увидимся еще когда-то? Вечер окончится — и я вольюсь в живой океан. — Какая неуклюжая попытка назначить мне свидание! — усмехается Ким. — Иди сюда, поцелуй меня. Лаки отрицательно качает головой. — Так я и думал, — вздыхает Ким. — У меня слишком мало свободного времени, чтобы тратить его на эксперименты. Если хочешь чего-то большего, чем ночь в отеле, покажи мне, кто ты. — Как? Ким встает, собирает несколько свечей с ближайших столиков и приносит в их кабинку. Подходит к Лаки, расстегивает на нем рубашку, рывком оголяет его плечи. Ласково улыбаясь, берет широкую свечу со столика и подносит ее к коже. Лаки хочет возмутиться, даже уйти, но думает, что сам позволил перейти черту отстраненности. Он выпрямляется и стискивает зубы. Он вытерпит до конца, что бы там ни было. Не даст слабинку при Киме. Расплавленный воск капает на голую кожу. Лаки на миг прикрывает глаза, осторожно выдыхает, но не издает ни звука. Ким, улыбаясь, опускает палец в горячую вязкую жидкость, накопившуюся в свече, и проводит им по рту Лаки. Обжигающий воск застывает и на руке музыканта, и на вспухающих губах Лаки. От боли и вишневого цвета вокруг кажется, будто теперь они с альфой вдвоем сгорают в камине. Любить — это больно. — Да будет так, — говорит Ким. — Со мной ты узнаешь много нового о боли. И о страсти. И о музыке. И шепчет на самое ухо трепещущему от волнения и возбуждения Лаки: — В сущности, это все — одно и то же.

***

— Нет, нет, попробуй вот это вино, оно бесподобно! — Ким сам тычет пальцем в проекцию винной карты, не давая это сделать Лаки. — Таким смуглым красавчикам, как ты, должны нравиться терпкие вина. Эй, сколько можно! Поторопитесь! Не заставляйте ждать моего прекрасного спутника! — Тише, — просит Лаки. — Ты не пьян? — Громче! — смеется Ким. — Кто говорил, что выше предрассудков?! Посмотри на меня! Меня узнают даже собаки. Думаешь, я смогу оставаться в тени? Да и тебе скромность мало что дает. Ах, тихий маленький омега. Они все этого от тебя только и ждут: стать незаметным, удобным. А ты скажи: идите нахрен. Напиши на груди: «Я ненавижу всех!». Вот что я называю свободой! Лаки зябко передергивает плечами. Они сидят в баре на крыше небоскреба. Терраса, доступная только для избранных, с прекрасным видом на парк — нетронутый островок зелени. Хотелось бы там погулять, но приходится довольствоваться искусственной травой под ногами. Тем более одет он более чем неудобно… Лаки ерзает, пытаясь хоть немного избавиться от дискомфорта внутри. — Ты не согласен? Или просто замерз? Это надо срочно исправить, — Ким тут же берет гаджет, открывает страничку с продажей одежды и выбирает голубое боа. — Доставка в течение часа? — уточняет он. — Плачу тройную цену, но чтобы товар был здесь через десять минут. Мой мальчик мерзнет. Лаки неловко, но и приятно: Ким заботливый. Какой контраст с первым мужем! — Знаешь, пресловутый гендерный вопрос все портит, — задумчиво говорит Ким. — Наш социум насквозь прогнил. Вот посмотри: государство поддерживает бет, этих безответственных тряпок, тех, кого естественный отбор оставил бы за бортом. А все почему? Делают ставку на серость, на посредственность. Государство превращает омег в собственность, потому что боится вашей силы. Вы же — источник жизни. Никто не понимает, что запуганный и покорный омега не станет вдохновителем, не сподвигнет альф на шедевры. Пусть мы мощны телом, интеллектом, вы — сильнее энергетически. Я сам хотел бы родиться омегой… — У альф куда больше возможностей, — вздыхает Лаки. — Я предпочел бы работать, учиться, больше заниматься рисованием… — Непременно! — заявляет Ким. — Моя позиция: каждый из партнеров должен быть самодостаточной личностью, иначе неинтересно. Не зря же я разрешаю тебе звать меня на «ты». Когда мы оформим наши отношения, отправлю тебя учиться на дизайнера… нет, лучше на художника. Представляешь, какой урок это преподаст консерваторам, когда они увидят, как можно относиться к омегам? — Я хотел бы стать переводчиком… — Нет, переводчик, что это?! Скучно, — машет рукою Ким. — Партнер Кима — художник! Слышишь, как звучит? Ну же, не скромничай, не притворяйся мышонком, чертенок! Я вижу твой потенциал. И я расширю твои границы! Разговор прерывается, потому что рядом с ними зависает мультикоптер доставки. Коробка, которую отпускает аппарат, чуть не пролетает мимо балкона небоскреба. Лаки невольно смотрит вниз: дух захватывает от высоты. Ким достает из коробки голубое боа и закутывает Лаки. Тот смущенно улыбается, думая, что вокруг частицы тепла получилось целое шоу. — Спасибо, Ким. — Все для тебя, Лаки, — бормочет тот. — Ты сводишь меня с ума, безобразник. Мой вдохновитель, мой женьшень — корень жизни… Мой кристаллер, — искусственные блестящие кристаллы, без которых невозможны полеты аэрокаров, — излюбленное сравнение Кима, которое придумал он сам. Ким вообще обожает выделяться — делами, словами. Лаки думает, что ему повезло: стать омегой такого продвинутого и талантливого человека. Вдохновлять его на прекрасную музыку, которая рвет сердца на части. Кажется, Ким только что сделал ему предложение? Или нет? «Когда мы оформим отношения» прозвучало как само собой разумеющееся, хотя разговора об отношениях не было. Они просто встречаются пару месяцев, вместе обедают, посещают разные интересные места. Лаки не замечает, как ерзает на стуле, а Ким смотрит на него с аппетитом. — Я уже говорил, что ты сводишь меня с ума? — рука Кима сползает с плеч Лаки, проскальзывает по спине и протискивается внутрь брюк. — Что ты делаешь? — Ты прекрасно знаешь, чего мне надо. Потаскать тебя за пушистый хвостик. Лаки шумно сглатывает. Смущение и возбуждение накрывают горячими волнами быстро, будто он пьет вино залпом. Пальцы Кима натыкаются на хвост, напоминающий заячий, мнут его, поглаживают кожу вокруг. — Мой тихий зайчишка хочет избавиться от комплексов? Р-р-р! — Ты уверен, что волк — хорошая пара для зайца? — кокетливо спрашивает Лаки. — Идеальная! Ким нарочно постукивает по анальной пробке-хвосту, и Лаки закусывает губу. Музыкант начинает тянуть за белый пушок, доставая затычку до половины, а затем резко загоняет ее обратно. Лаки чувствует, как вся кровь собирается в паху. Хорошо, что они — на отдельном балкончике, отсоединены от остальных посетителей бара. С Кима хватило бы проделать все это на глазах у людей. Как же сложно было запрятать выпуклость сзади под верхней одеждой! Словно подслушав его мысли, Ким достает небольшой флоггер с черной ручкой и красными полосками кожи. — Иди-ка сюда, — облизывается он. — Давай не будем, — упирается Лаки. — Здесь камеры. Кто-то может войти. — Кто? Обслуга? — презрительно спрашивает Ким. — Лаки, ты ничего пока не достиг в этой жизни и ничего так и не добьешься, если будешь оглядываться на других. Я выбрал тебя из множества омег, которые сходят по мне с ума, за то, что ты — личность. Ты — смелый, черт возьми! Так не разочаровывай меня! Объясняя это, он тянет Лаки за руку и спускает с него брюки до колен. — Дело не в других… — запинаясь, говорит Лаки, чувствуя, что происходящее ему не нравится, несмотря на дикое возбуждение. — То, что между нами, интимно… А здесь я чувствую себя актером. — Мой стеснительный зайчишка, — жарко шепчет Ким, разворачивая Лаки лицом к стенке и оголяя его ягодицы с пушистым хвостом посредине. — Ты как будущий художник должен знать, что белое отлично сочетается с розовым. Лаки утыкается лбом в стену. Он не видит, как мелькает флоггер, но слышит смачный глухой хлопок и чувствует удар. Еще удар! Целая череда! Хвосты флоггера мягкие, они словно ласкают, хотя при сильном замахе могут причинять боль. Но Ким обращается с ним бережно, играет, возбуждает, не доставляет ни малейших мучений. Какой контраст с первым мужем! Лаки, хоть прошло пять лет, все еще напрягается, испытывая на себе силу альфы. Из прошлого внезапно накатывает свист кнута и раздирающая боль. И напоминает она вовсе не о наслаждении. О ненависти. Лаки бы с удовольствием воздержался от экспериментов и экзекуций, но ведь Киму надо помочь возбудиться. Если музыкант будет неудовлетворен… Кто знает, как это скажется на его игре, на концертах, на публике? Подумать только, сколько всего зависит от Лаки! Удары легкие, сладкие. Если иногда кончики флоггера жалят, это лишь добавляет перчинки. Лаки дома стонал бы и выгибался, но здесь, кажется, даже дыхание задерживает. Ему все еще кажется, что посетители за стенкой или официанты могут что-то услышать. Лицо пылает, пока Ким аккуратно обрабатывает кожу флоггером, добиваясь равномерного розового цвета. — Стейк должен быть… ммм… одинаковой прожарки, — сладко щурится Ким. — Ах, как ты красив сейчас! Такие напряженные мышцы, смуглая кожа! Я представляю, как мы выглядим оба. Просто блаженство! Лаки и впрямь горячо, и не только там, всему телу жарко. — Расставь ноги, — сдавленным голосом приказывает Ким. Лаки уже просто не может подчиняться, хотя хочет. Что-то настоятельно требует спрятаться. То ли желание уткнуться в постель и кончить, то ли стыд, то ли раздражение от всей этой сцены. — Ох, твои комплексы, — бормочет Ким, насильно спуская брюки и белье Лаки до ступней и разводя его ноги. Лаки не сопротивляется. Он обмякает как игрушка в чужих руках. Флоггер теперь мелькает между ног. Ким стегает флоггером, обжигая хвостами мошонку, член, бьет прицельно по пробке. Белый помпон почти заглушает ощущения, но даже легкое шевеление внутри уже невыносимо. Лаки смотрит на Кима с мольбой, сам не понимая, чего хочет. Ощутить его поскорее в себе? Или чтобы все поскорее закончилось? Ким отбрасывает наконец флоггер, вытаскивает и бросает на пол «хвост». Жадно гладит по теплой розовой коже. Когда он расстегивает свои брюки, казалось бы, все становится предсказуемым, но — нет. Ким тащит Лаки за собой на бортик крыши. Широкое пространство где-то по пояс людям. Подтягивает поближе столик, который ниже бортика, взбирается сам, тянет за руку любовника. — Нет, это безумие, не надо, — Лаки слабо отбивается от своего музыканта. — Боишься? — смеется Ким. — Слабо? — Не высоты… — пытается пояснить Лаки. Чужие эмоции обрушиваются на него со всей силой. Обычно спокойный Ким разгорячен, взъерошен и сияет от радости. Он так хочет Лаки! Так хочет маленькое приключение! Почему бы не уступить? Ким и Лаки, полураздетые, устраиваются на бортике. Справа — площадка бара, слева — пропасть, возможное падение, возможная смерть. Лаки — посредине, вжимается щекой в искусственный камень, пока Ким сильно и размеренно толкается в нем. Когда дело подходило к концу, Ким стонет: — Хочу лицом к лицу. Он ловко слезает на столик, устраивается там на коленях. Лаки приходится лечь на спину, поперек борта, а ноги закинуть на плечи Киму. Несмотря на сбой, перерыв, они так распалены, что быстро входят в нужный ритм. Глухие стоны и шлепанье тел друг о друга теперь вполне откровенны. Замаскировать происходящее невозможно. Лаки, который непонятно как убедил себя, что здесь их никто не видит, теряется в происходящем. Словно тогда, на концерте Кима, плывет, как в музыке. Ким кончает первым, содрогаясь и матерясь. Затем оргазм встряхивает Лаки. И наступает сладкое изнеможение. Лаки жмурится. И тут… сильные руки Кима дергают его вперед, словно сбрасывают с крыши. Лаки распахивает глаза. Да, все правда. Голова повисает в воздухе. А Ким навалился на него всем телом: не то придерживает, не то подталкивает вниз. На лице — самодовольная ухмылка. Миг — и полетишь с высоты небоскреба. — Ах, ты такой смешной, когда пугаешься, — говорит Ким, и дергает его на себя, на стол. Через пару минут он уже заказывает кофе, не дожидаясь, пока Лаки приведет одежду в порядок. И только неодобрительно хмурится на просьбу подождать: — Они здесь видали и не такое. Лаки успевает до прихода официанта. Но все равно почему-то чувствует себя не тем, кто победил комплексы или пережил приключение, а всего лишь дешевой шлюшкой. Впрочем, омега, который позволяет отношения с партнером до брака… Может, он и на самом деле заслужил такое отношение. Или — долой стереотипы? — Зачем тебе весь этот экстрим? — тихо спрашивает Лаки за кофе. — В спальне уже скучно? — Мне?! — Ким удивленно смотрит. — Этого хотел, в первую очередь, ты сам. Ты. Просто боялся себе признаться. Ты мало знаешь себя, мой кристаллер. Но я раскрою твой потенциал!

***

После свидания в баре Ким пропадает на месяц. Не появляется, не выходит на связь, не отвечает на сообщения. В первую неделю Лаки думает, что опять ошибся. Ким — не его человек. Видеть его не особо хочется. Надо бы разобраться, по пути ли им? Затормозить. Подумать. Во вторую неделю Лаки думает о том, чем обидел Кима. Не поддержал его начинание достаточно активно? Не оценил? Показался трусом? Почему он исчез? Всю третью неделю Лаки шлет сообщения. С просьбой поговорить или хотя бы подтвердить, если они расстались. Неизвестность — страшнее потери. В конце четвертой недели Лаки получает нежное сообщение: «Мой кристаллер, ты разбудил во мне жажду творить. Ты так смел, так прекрасен! Мне просто необходимо было сбежать ото всех, чтобы написать лучшую музыку, которую ты слышал. Любой контакт сбил бы настрой. Привыкай: у гениев свои причуды. Надеюсь, скоро ты примешь мой ошейник. И мы еще пошалим! Твой Ким». Лаки слушает сообщение чуть ли не со слезами облегчения. С Кимом все хорошо. Вот только с Лаки, кажется, что-то не так. Но это — мелочи.