горько/сладко

Сентябрь 1998 — январь 1999

      Он не удивился, что именно меня послали к нему, — подумать только, целый первый этаж георгианского особняка в магловском Лондоне, — и даже усмехнулся при виде моего чемодана. Комната для гостей была большой, дорого обставленной и почти пугающе обезличенной; беглый осмотр остальной части квартиры не выявил ничего волшебного. Ничего, что связывало бы вежливого красивого молодого человека, одетого в потёртые дизайнерские джинсы, с печально известным военным преступником того мира, который он оставил позади.                     — Как тебя здесь зовут? — спросила я. — Сильно сомневаюсь, что ты использовал своё настоящее имя.       Он замялся.       — Люциус, — наконец ответил он. — Люциус Блэк.       Я старалась не вздрогнуть, но его челюсти сжались, плечи напряглись, и я была непреодолимо уверена, что потерпела неудачу.                     Сначала было неловко. Он выглядел более беззащитным в своём изгнании, чем я ожидала, менее открыто враждебным, чем в Хогвартсе, и аккуратно организованные карточки, изобилующие безобидными темами для разговоров, которые я привезла с собой, оказались не нужны. Мы поговорили о погоде — пасмурной, дождливой, серой — и о последнем фильме, который он смотрел в кинотеатре, — «Хэллоуин H20»; он упомянул, что его экономка приходит по понедельникам, средам и пятницам, а субботы он обычно проводит в Кэмдене. Я спросила, где он хранит чистые полотенца. Он показал, как пользоваться душем. Мы оба держались вежливо, и ни один из нас не упомянул неиспользованную коробку презервативов, которая упала на стойку в ванной, когда я неуклюже открыла зеркальную дверцу шкафчика. Он покраснел, и я была очарована.                     На следующее утро мы играли в шахматы.       Он выиграл — дважды, — и я совершенно не думала о Роне Уизли.                     Ему потребовался месяц, чтобы набраться смелости и спросить о моих друзьях, семье, о том, что я забыла здесь, с ним, когда оставалось ещё так много мест, куда я могла бы отправиться, — мест, где я могла бы быть самой собой, иметь палочку и не ждать десять минут, пока закипит чайник.       — Мои родители в безопасности, — резко ответила я. — И я не хотела… Я просто взяла перерыв, Малфой, и всё, что мне нужно, — чтобы он не был связан с магией. Я так невероятно устала от магии.              Он немного помолчал и уточнил:       — А Уизли с Поттером?       — С ними всё в порядке, я уверена, — огрызнулась я.       Он фыркнул.       — Пожалуйста, зови меня Драко, — только и сказал он.                     Гарри и Рон были в порядке.       Они были в порядке, а я нет, и этого оказалось достаточно, чтобы оставить их обоих позади.                     Где-то в октябре я обнаружила, что у него есть автомобиль — блестящий «Мерседес» последней модели, двигатель которого тихо урчал при повороте ключа. Он повёз нас на север, в Кембридж — дворники изящно описывали дугу на стекле, — и пояснил, что отец научил его водить один из семейных «Рендж Роверов» летом, когда ему исполнилось пятнадцать. Среди шума дождя и приглушённых помех радио я отметила, что в его голосе звучала нежность, даже тоска, когда он рассказывал, как прожёг сцепление, пытаясь научиться переключать скорости, и как отец просто рассмеялся, а потом предложил найти для него машину с автоматической коробкой передач.                     В тот вечер мы отправились ужинать в маленький итальянский ресторан с накрахмаленными белыми скатертями и официантом с сильным акцентом.       Он заказал бутылку красного вина.              Наши глаза встретились, когда он налил мне второй бокал.              — Мои родители сейчас живут в Австралии, — тихо сказала я. — Они не помнят, кто я такая.                     Хэллоуин выпал на субботу. Первую половину вечера мы провели, сидя на полу гостиной скрестив ноги, с кружками крепкого сидра между коленей, и смотря «Сияние» на видеомагнитофоне, игнорируя настойчивые звонки в дверь. Когда часы пробили десять, он осторожно заметил, что было бы забавно посетить паб за углом. Я согласилась. Переоделась в платье. Он взглянул на мои голые ноги только раз, прежде чем мы ушли.                     Его рука лежала тяжёлым раскалённым клеймом на моей пояснице, когда мы вошли в паб.       Мы проводили время потягивая виски на шатких деревянных табуретках, которые казались слишком высокими.       — Могу я взглянуть на твою руку? — спросил он около полуночи, его лицо раскраснелось. — Где… Ты знаешь.       Я вздрогнула, почувствовав головокружение и недоумевая, когда это земля стала такой неровной, а столешница начала крениться.       — Могу я взглянуть на твою? — парировала я.                     Гарри появился в середине ноября.       — Мы все беспокоились о тебе, — мрачно сказал он, чувствуя себя неловко и неуместно за обеденным столом. — Я знаю, что случилось с Роном…       — Это… это было моё решение… и оно не имеет никакого отношения к Рональду, — перебила я.       Он осторожно поставил чашку с чаем.       — Гермиона, ты уехала в Австралию и… ты даже не сказала нам, что вернулась! Мне пришлось выпытывать у Ремуса, где ты и что делаешь. С чего… Реабилитация Малфоя? Серьёзно? Как ты можешь находиться с ним в одной комнате? Особенно после… — Он замолчал.       Я теребила кулон ожерелья.       — Он не так уж плох, Гарри, — сказала я, чувствуя беспомощность. Его глаза за стеклами очков расширились.       — Не так уж плох? — повторил он. — Гермиона, тебе не обязательно находиться здесь. Заниматься всем этим, я имею в виду. Мы скучаем по тебе. Все мы скучаем по тебе. Вернись домой, пожалуйста.                     Я не сказала ему, что уже чувствовала себя дома.       И это был не последний раз, когда я думала так о квартире Малфоя.                     На двенадцатый день декабря пошёл снег. Я неторопливо приняла ванну — старинную ванну на когтистых ножках, — уложила волосы на затылке и взглянула в окно на ослепительно белые снежинки, падающие с неба. Однако я забыла запереть дверь, и когда я встала и тёплая вода потекла по моему телу, а рука потянулась за полотенцем — тогда дверная ручка опустилась, щёлкнула задвижка, и вошёл, насвистывая, Драко; его тёмно-синий кашемировый свитер был натянут до середины груди.       Он замер.              Мой рот открылся в молчаливом крике.       — Чёрт, — наконец выругался он, проведя рукой по волосам, развернулся и бросился в свою спальню.                     Он…       Он не…       Он не отвёл взгляда.                     Три дня спустя, в субботу, он вернулся из Кэмдена с тремя бутылками шампанского и рождественской ёлкой. Он поставил её в дальнем углу гостиной — сосновые иголки усеяли плюшевый ковер цвета слоновой кости — и достал три больших коробки, полные изящных фарфоровых украшений.       — Мы должны украсить её, — настаивал он, надевая мне на голову красную бархатную шапку Санты. — Давай, Грейнджер, веселись.       — Ты ведь не собираешься петь, правда? — Я закатила глаза.       Он ухмыльнулся.       — Просто налей шампанского, — сказал Малфой, возясь с упаковкой от коробки с разноцветными лампочками. — Я даже купил то, которое тебе нравится, с оранжевой этикеткой.                     Разжечь камин было его идеей.       Перед нами потрескивал огонь, отбрасывая тёплые бронзовые тени на лицо.       На полированном кофейном столике из красного дерева стояли две пустые бутылки из-под шампанского с оторванными этикетками.                     — Бьюсь об заклад, что я первый мужчина Малфоев — по крайней мере за три столетия, — который дожил до девятнадцати и всё ещё девственник, — пожаловался он, махнув рукой в мою сторону.       Я откинула голову назад, прикрыв один глаз и уставившись в потолок.       — В самом деле? Я была уверена, что вы с Пэнси…       Он притворился, что его рвёт.       — Нет, — решительно сказал он. — Она… она забеременела бы в ту же секунду, как расстегнулись мои брюки, если бы я дал ей шанс. И я оп… определённо не собирался жениться на ней, даже если бы мог, чёрт возьми, поспособствовать этому. Фу. Можешь вообще себе представить? Отпрыск Паркинсон?       Я хихикнула.       — Она всегда вела себя отвратительно по отношению ко мне, — задумчиво произнесла я, слегка запинаясь. — Честно говоря, ты тоже.       Он усмехнулся.       — Мне, блять, промыли мозги, — с горечью ответил он. — И ты видела, куда это меня привело.                     Ему часто снились кошмары.       Я слышала, как он кричал во сне через тонкую оштукатуренную стену, разделявшую наши комнаты.       — Нет, нет, прекрати, отпусти её, пожалуйста, прекрати, отпусти её…       Всегда одно и то же.                     В следующий понедельник Джинни Уизли пришла с приглашением в «Нору» на Рождество. Её ярко-рыжие волосы были распущены, кончики едва касались плеч, а вокруг шеи обернулся изумрудно-зелёный шарф. Она с любопытством посмотрела на Драко, когда тот просунул голову в кухню и объявил, что вернётся с завтраком — булочками с розмарином из моей любимой пекарни в Ноттинг-Хилле, — в течение часа.       — Это было… по-домашнему, — осторожно сказала она.       Я выгнула бровь.       — Чего ты хочешь, Джинни?       Она выпрямила спину.       — Ну, во-первых, я хотела сказать, что мы все искренне считаем Рональда грёбаным ублюдком… — Я оборвала её:       — Джинни.       Она прочистила горло.       — Хорошо. Во всяком случае, моя мама, — начала она, но затем остановилась, — нет, не только она. Мы — все мы, даже Флёр — хотели бы увидеть тебя на Рождество, Гермиона. Пожалуйста, скажи, что придёшь.       Я обхватила пальцами кружку с горячим шоколадом.       — К сожалению, у меня есть планы, — сухо ответила я. — Драко снял коттедж в Рамсгейте на каникулы. У них там отличные устрицы.       Она моргнула.       — Ты поедешь есть устрицы с Драко Малфоем, — повторила она. — На Рождество. Одна. В коттедж. С Драко Малфоем.       Веки казались неподъёмными, когда я уставилась на пёстрый зелёный мрамор столешницы.       — Да, похоже на то, — выдавила я. — Послушай, Джинни, сейчас не лучшее время для…       — Тебе же сказали, что тебе не нужно, ну, знаешь, дружить с ним, да? — вмешалась она. — Ты просто должна убедиться, что он не прячет вторую Старшую Палочку в глубине шкафа или… или каким-то образом замышляет снова свергнуть министерство. Ты должна водить его в магловские магазины, чтобы он научился считать в фунтах, а не в галлеонах. Научить его пользоваться пылесосом. Что-то в этом роде. Тебе не обязательно… тебе не обязательно ехать с ним на отдых в Рамсгейт.       — Я знаю, что не обязательно, — усмехнулась я. — Но я хочу. Почему тебе так трудно поверить, что я предпочла бы проводить время с ним, а не с твоей семьей?       Выражение её лица стало печальным.       — О, Гермиона, — пробормотала она. — Ты ведь не забыла, что они и твоя семья тоже?                     Она рылась в карманах пальто в поисках варежек, входная дверь за её спиной была открыта нараспашку.       — Тогда какой во всём этом был смысл? В прошлом году? Через что ты прошла? Пока он просто смотрел?       Я не ответила.       Она ушла.                     Рамсгейт был красив, как на открытке, даже в разгар зимы. Мутно-серая вода в гавани билась о парусники, выстроившиеся вдоль причала, с каждым дуновением ветра; коттедж располагался на вершине холма с видом на город, куда можно было добраться только по старой мощёной дороге, отчётливо напоминавшей мне двор Хогвартса.       — Странно, правда? — спросил он, бросив наши сумки и рухнув на большой коричневый кожаный диван в центре комнаты.       Я напевала, оглядываясь по сторонам.       — Очень, — согласилась я, идя вдоль короткого коридора, который соединял основное жилое пространство с задней частью дома. По обе стороны от решётчатого окна во всю стену, закрытого бордовыми занавесками, располагались двери. Левая вела в ванную.       — Грейнджер! — позвал он. — Что бы ты хотела на ужин? В той гостинице, мимо которой мы проезжали, должна быть приличная винная карта, но, похоже, агент по бронированию снабдил кладовую…       — Драко, — я медленно перебила его, — а где вторая спальня?       Последовала долгая пауза.       — Что?       Я стояла в дверях единственной спальни, мой взгляд был прикован к со вкусом подобранному небесно-голубому одеялу, покрывавшему кровать королевских размеров.       — Тут одна спальня, — ответила я недоверчивым тоном. — Одна спальня, Малфой, и одна чёртова кровать.       Из кухни донёсся громкий треск.                     Позже он признался, что агент по бронированию называла меня его девушкой, и не раз.       Она предположила количество спальных мест.       Он не поправил её.                     Рождественский рассвет был ярким, прекрасным… или мог бы быть, если бы я не проснулась от того, что бледный острый локоть впился прямо в мягкую часть моего живота.       — Малфой! — взвизгнула я, переворачиваясь. — Это больно. Боже, почему ты не можешь просто оставаться на своей собственной чёртовой половине?       Он пробормотал что-то неразборчивое в подушку.       — Ты права, Гермиона, — язвительно продолжила я, понизив голос. — Я веду себя как ужасный друг и сосед по квартире и должен освободить эту огромную комнату с этой невероятно огромной кроватью при первой же возможности. И я сделаю это прямо сейчас.       — Отстань, Грейнджер, — застонал он, — ещё даже не рассвело.       Я ткнула его в затылок.       — Ты двинул мне локтем в селезёнку.       — И? — Он зевнул.       Я прищурилась.       — Отлично, — фыркнула я, садясь. — Я просто лягу на диван, что вообще-то один из нас должен был сделать прошлой ночью, а ты можешь толкаться, сколько уго…       Он обхватил меня худой мускулистой рукой за талию и потянул вниз, прижимая своё тело к моему.       — У тебя внутреннее кровотечение, Грейнджер? — прошептал он мне в шею. Его дыхание было горячим. — Тебе требуется неотложная медицинская помощь?       Я поёрзала. Он прижался теснее.       — Конечно, нет, — пробормотала я.       И почувствовала, как он улыбнулся, изгиб его губ отпечатался на моей коже.       — Тогда помолчи, перестань быть такой занозой и ложись спать, — потребовал он, зарываясь носом в мои волосы и глубоко вдыхая.              Его рука с длинными пальцами казалась огромной и недвижимой, когда лежала на моём животе.       Большой палец успокаивающе и ритмично чертил круги в углублении таза.       Мы проснулись через два часа в том же положении.       Когда я оглянулась через плечо, его глаза были тёмными, а зрачки — расширены.       — Не надо, — хрипло сказал он.       Я забыла, как дышать…       А мои лёгкие кричали, кричали и кричали.                     Мы провели Рождество перед огромным каменным камином, закутавшись в толстые шерстяные свитера и одеяло, которое принесли из спальни. Я приготовила эгг-ног на плите, вылив под конец полбутылки бренди — это был рецепт моей мамы, и я не стала зацикливаться на уколе тоски, отозвавшейся в груди, когда запахи корицы, мускатного ореха и ванили заполнили крошечную кухню коттеджа.       — Это восхитительно, Грейнджер, но я не уверен, что оно меня опьянит, — протянул он, взяв пульт от телевизора и приглушив фильм — «Чудо на 34-й улице».       — Да ты же пьёшь как не в себя, — сказала я. — Ничто, кроме разве что бочки виски, не способно тебя опьянить.       Он обиженно надул губы.       — Эй! — возразил он. — Меня возмущает даже намёк на то, что я могу показаться таким некультурным. Я хочу, чтобы ты знала: Забини мог в одиночку опустошить «Кабанью голову», даже не опьянев. А мы были на четвёртом курсе.       Я подавилась эгг-ногом.       — Так вот чем вы занимались у себя на Слизерине?       Он хитро улыбнулся мне.       — Ну, и ещё мы играли в игры, — ответил он, постукивая пальцами по моей лодыжке. — В конце концов, алкоголь — величайшая из всех социальных смазок. Наверняка ты уже поняла.       Я сдержала улыбку.       — Мы довольно часто пили сливочное пиво на Гриффиндоре, — чинно сообщила я ему. — И единственной игрой, в которую я когда-либо играла, были шахматы.       Он усмехнулся.       — Вы что, все поголовно были такими скучными, что никогда не играли ни в одну игру, вроде — ну, я не знаю — «Правды или действия»? «Я никогда не»?       — О, — сказала я, изображая разочарование. — Значит, Слизерин на самом деле был похож на ночёвку девочек-подростков? Почему ты не сказал об этом раньше? Я точно была на одной из них.       Он громко рассмеялся.       — Да, — подтвердил он с ухмылкой, — я тоже.                     Позже той ночью мы лежали в постели вместе, наши лица и губы находились всего в нескольких дюймах друг от друга, когда он протянул руку, провёл кончиками пальцев по моей щеке, обхватил подбородок и спросил:       — Ты наложила Обливиэйт, да? На своих родителей.       Я кивнула, поймав его за запястье.       — Я не смогла это исправить, — призналась я. — Я не смогла их вернуть.                     Мы вернулись в Лондон в канун Нового года. Драко заказал столик для ужина во французском ресторане, отмеченном звездой Мишлен, в Мейфэре, настаивая на том, что было бы святотатством не закончить год одним из их суфле Грюйера. Я не согласилась, но надела маленькое чёрное платье с длинными рукавами, которое он для меня купил, отказавшись от колготок и скользнув в пару ужасно дорогих, возмутительно высоких бежевых туфель.                     — На тебе… Боже, это помада, Грейнджер?       Я покраснела.       — Мне показалось это уместным, — сказала я, нервно ёрзая.       Выражение его лица дрогнуло.       — Ты выглядишь… — начал он.       — Выглядит не очень? — спросила я. — Мне стоит её вытереть?       Он моргнул.       — Нет, — хрипло сказал он. — Нет, ты выглядишь… идеально. Ты идеальна. Пойдём, да?                     Ресторан был заполнен, когда мы прибыли; официантка провела нас к бару, не переставая извиняться, и Драко заказал напитки, пока мы устраивались в ожидании.                     — Бармен пялится на тебя, — заметил он, залпом проглатывая вторую рюмку водки.       Смутившись, я нахмурилась.       — Что? Кто?       Он хрустнул кусочком льда и дёрнул подбородком.       — Позади тебя, — выпалил он. — Бармен. Ну, знаешь, парень, который присматривает за баром.       Я оглянулась через плечо.       Он был молод, красив — у него были непослушные каштановые волосы и глуповатая улыбка, квадратный подбородок и широкая грудь, переходящая в узкие бедра.       Меня это не интересовало.       — Закажи мне ещё выпить, Драко? — ласково спросила я. — У меня всё закончилось.       Он расслабился.                     Шеф-повар приготовил девять блюд. Мы начали с канапе с запечёным козьим сыром, острым, терпким и сливочным, и звук, который я издала, когда откусила первый кусочек, мог бы смутить меня — и смутил, если бы Драко не закашлялся, тут же запивая это охлаждённым белым вином; тусклый розовый румянец темнел внизу его шеи.       — Думаю, следующей будет фазанья похлёбка, — с трудом выдавил он.                     К тому времени, как подали рыбу, я была пьяна.       — Мне интересно — практически с того самого дня, как ты переехала, Мерлин, — что, чёрт возьми, произошло между тобой и Уизли? Разве вы не… — Он замолчал, сделав непристойный жест рукой.              — О, мы никогда не заходили так далеко, — неопределённо ответила я. — Были и другие трусики, в которые ему было гораздо интереснее влезть.       — Знаешь, что надо отвечать парню, который несёт такую чушь, Грейнджер? — он наклонился вперёд и спросил заговорщическим шёпотом.       — Нет, что? — пробормотала я.       Он поставил локти на стол и ухмыльнулся.       — Говори ему, что тогда очень жаль, ведь на тебе их нет.       Я опрокинула бокал с шампанским прямо в мятный шербет.                     Утиное конфи таяло у меня во рту, мягкое, маслянистое и сочное — я медленно жевала, смакуя вкус, и закрыла глаза, когда заметила, как он наблюдает за мной.              Как будто он был хищником.       Как будто я была его добычей.       Как будто он этого и хотел.                     Он провел зубцами вилки по маленькой лужице абрикосового винегрета на дне салатницы.       — Оборотень сказал, что ты придёшь, — признался он. — Жить со мной, я имею в виду. Он решил… — Драко остановился, невесело рассмеялся и продолжил: — он решил, что после всего, через что я прошёл, я заслуживаю знать, кто вызвался нянчиться со мной целых пять месяцев.       Я откусила безвкусный кусочек рукколы.       — Он сказал, что я вызвалась добровольцем?       Он покрутил водку с тоником, наблюдая, как опасно покачивается долька лайма на краю стакана.       — Да, — ответил он. — сказал.                     Вторым блюдом была перепелиная касуле — сытная, мясистая, пряная — и подавалась с розовым вином, которое оставляло тошнотворно сладкую плёнку на зубах.       — Знаешь, я никогда не думал, что с тобой будет так весело, — заметил он, вытягивая ноги под столом. — Ещё когда мы учились в школе.       — Наверное, я и была не очень весёлой, когда мы учились в школе, — сказала я, вздрогнув, когда почувствовала, как его нога столкнулась с моей лодыжкой.       Его взгляд был острым, обжигающим, когда он оценивающе смотрел на меня.       — Да, — сухо сказал он. — Прямо как я. Девятнадцатилетний девственник, помнишь?       Мои губы приоткрылись…                     Была половина двенадцатого, когда он отодвинул тарелку с сыром и закатал левый рукав рубашки.       — На это ушло шесть часов, — сказал он устало, серые глаза блестели в намеренно тусклом свете свечей. — Они сказали… мой отец сказал… это потому, что я недостаточно сильно этого хотел.                     Он схватил меня за руку и переплёл наши пальцы, пока официант убирал персики, фисташки и клубнику.              Моё сердце дрогнуло.       Мне показалось, что он чувствует прилив крови, страха, вожделения и кислорода в переплетении капилляров, натянутых под тонкой кожей моей ладони.                     — Я не хочу уходить, — тихо сказала я. — Не хочу возвращаться.       Он бесстрастно слушал, как остальная часть ресторана начала обратный отсчёт до полуночи.                     Задняя часть такси была грязной, сиденья из искусственной кожи липкими, а воздух пропитан запахом дешёвого одеколона.       — Двадцать фунтов сверху, если не будешь смотреть в зеркало заднего вида, — сказал он водителю, проталкивая пачку банкнот через пластиковую перегородку.       Он поцеловал меня.       И на вкус он был, как кофе.              На вкус он был, как кофе, искупление и что-то ещё, что-то большее, но мой мозг отключился, не подавал сигналов, и после этого не было ничего — ничего, кроме его языка вокруг моего — жёсткого, влажного, удивительно сильного — и его пальцев, скользящих по кружеву белья. Лёгкая, как перышко, ласка, которая казалась слишком интимной, слишком скорой, слишком сильной.       — Пожалуйста, Грейнджер, скажи мне остановиться, скажи мне остановиться, и я остановлюсь, просто…                     Я не сказала ему остановиться.       Ни когда хлопнула входная дверь.       Ни когда он прижал меня к стене спальни.       Ни когда он стащил моё платье через голову, оставив меня почти голой в серебристо-ярком пятне лунного света, струящегося через окно.       — Не снимай туфли, — сказал он. — Пожалуйста.       Его голос дрогнул.                     Неожиданная смесь удовольствия и боли пришла, когда он вошёл в меня.       — О, чёрт, — выдохнул он. — Ты чувствуешь…       Я прикусила мышцу на его плече.       — Да, — сказала я, задыхаясь. — Я знаю.                     Когда я наконец кончила, мне показалось, что с меня содрали кожу, обнажили позвоночник, фейерверк взорвался с шагом в полсекунды вдоль моих позвонков, когда он прошептал моё имя так трепетно, что я не могла не подумать — должна быть какая-то магия в этом, во мне, в нём.                     Первого января он сказал, что на следующий день уезжает в Париж.       — Я обещал маме, — сказал он.       Мне вдруг стало плохо.                     — Почему ты так любишь Рождество? — раздражённо спросила я его однажды.       Он нахмурился, рассматривая веточку омелы, которую держал в руках.       — Моей маме оно нравится, — рассеянно ответил он. — Она всегда украшала поместье.       — Не хочу показаться ужасно бесчувственной, Малфой, но твоей мамы здесь нет.       Он поджал губы.       — Да, её нет.       Несколько минут царило молчание, прежде чем он снова заговорил.       — Она солгала Тёмному Лорду ради меня, Грейнджер.                     — Ты вернёшься? — Глупый вопрос.       Его лицо ничего не выражало.       — Скорее всего, нет.                     Он лгал.       Конечно, он лгал.