сладко
15 июня 2021 г., 16:46
Январь — июль 1999
Я наладила свою жизнь после его ухода. И часто говорила себе, что у меня и до этого всё было хорошо — просто была немного надломлена, потрёпана по краям и разбита паутиной случайных, невидимых глазу трещин, которые появлялись из ниоткуда, никуда не вели и не позволяли мне быть единой. Но я не была разбита на части. Я всё ещё — несмотря на все доказательства обратного — была цела. — Ты должен был дождаться меня, — сказала я в середине февраля. У Рона хватило порядочности выглядеть пристыженным. Перед отъездом Драко оплатил аренду квартиры до конца года. Я всё равно съехала первого марта. — Тебе не будет слишком больно? — с сомнением спросил Гарри, роясь в пустом ящике в старой кухне моих родителей. — Жить здесь? Я стиснула зубы. — Всё нормально, — сказала я. — Я… мне нужно научиться скучать по ним. Я получила открытку с Сицилии. «Забини всё ещё может перепить меня», — писал он; буквы наклонные и неровные. А потом, в самом низу, почти запоздалая мысль: «Я до одури скучаю по тебе». Я поднесла тонкую картонку к открытому огню на плите. Шли секунды, но… Я провела День Святого Патрика в слабо освещенном пабе на окраине Косого переулка, наблюдая с плохо скрытым весельем, как Гарри пытался выкрикнуть заказ на ещё одну порцию огневиски сквозь оглушительный шум толпы. Не особо успешно. — Итак, — сказала Джинни, проводя рукой по спутанным кончикам волос. — Помнишь, как ты полгода трахалась с Драко Малфоем? Я поперхнулась своим напитком. Она подняла бровь. Я поникла. — Не полгода, — слабо возразила я. Следующими были Афины. Он писал, что в Греции есть множество исключительно древних скульптур. И ещё: «Солнечный ожог. Я бы сравнил себя с раком, но местные жители тут без ума от морепродуктов. Наверное, не стоит рисковать». Я провела кончиками пальцев по неровным, давно высохшим чернильным пятнам. Снова, и снова, и снова. Апрель прошёл без происшествий. — Слышал, ты отказалась от работы в министерстве, — заметил Гарри однажды за обедом, откусывая большой кусок сэндвича. — Это был Отдел Тайн, — ответила я, раскладывая остатки картофеля фри в прямую линию. — Я скорее попытаюсь воскресить Беллатрису Лестрейндж, чем вернусь туда, ну уж нет. Он фыркнул, но всё равно бросил обеспокоенный взгляд на моё предплечье. — Тогда чем планируешь заняться? Ты закончила с Малфоем ещё в январе, — напомнил он мне. Я не вздрогнула. — Я пишу роман, — честно ответила я. — О чём? — Он удивленно посмотрел на меня. Я задумчиво отхлебнула имбирно-клубничного лимонада. — Об ошибках, — наконец ответила я. Сморщила нос, прежде чем продолжить, — и ещё Волдеморте, полагаю. Небольшая посылка пришла на второй неделе мая. «В Барселоне так много американцев, — нацарапал он на обороте ресторанной салфетки. — Кто-то должен был предупредить меня». Салфетка была обёрнута вокруг овального янтарного кулона с серебряной цепочкой. Второй кусок картона упал на пол, когда я перевернула конверт. «Твои глаза», — гласил он. Десятью днями позже я была на воскресном обеде с Уизли, стоя на заднем дворе с Роном и Джорджем, пока Молли заканчивала печь блины. — Люциус Малфой выходит из Азкабана в следующем месяце, — сказал Рон, сжимая сливочное пиво в руке до побелевших кончиков пальцев. — Ты, чёрт возьми, можешь в это поверить? Спустя всего год. Джордж прищурился на солнце. — Ну… его жена всё-таки предала Сами-Знаете-Кого в последний момент, — заметил он. — И это был очень важный последний момент, братишка. Рон разогнал рой комаров, которые кружили вокруг нас, задев ближайший куст нарциссов. Взметнулась пыльца. — Только для того, чтобы спасти драгоценного маленького Драко, — прорычал он. — Жалкий придурок. Чем он вообще сейчас занимается? Таскается по странам, притворяясь маглом? Я чихнула. — Аллергия, — добавила я, поморщившись. «Моя мама любит то же шампанское, что и ты», — написал он из Праги семнадцатого июня. Следующие слова были светлее и нацарапаны наспех, как будто он добавил их другой ручкой уже в почтовом отделении. «Маглы думают, что моя Метка — обыкновенная подростковая татуировка, о которой я жалею. Ирония почти невыносима». Я беспомощно рассмеялась… А потом заплакала. Он был потным и растрёпанным, объявившись на моём пороге в конце июля. — Почта… почта уже пришла? — тяжело вздохнул он, наклоняясь и хватаясь за бок. — Малфой? — промямлила я, недоверчиво уставившись на него. Его щёки были тёмно-красными, и он пристально смотрел на меня. — Почта, — повторил, тяжело дыша. — Она пришла? Я подумала о письме, что получила от него сегодняшним утром. — Ты проделал весь этот путь в Англию, чтобы отобрать у меня почту, я правильно понимаю? Он поморщился. — Не всю твою почту, — быстро сказал он. — Только… Я сглотнула и полезла в карман толстовки. — Только это? — спросила я, поднимая открытку. Он резко опустил глаза. — Жаль, что ты не живёшь в нашей квартире, — сказал он, рухнув на диван моих родителей. — Сложновато добираться до пригорода. Я не стала садиться. — Она была твоей, — поправила я его. — Квартира. Она была твоей, не нашей. Он покачал головой. — Не глупи, Грейнджер. Он пах именно так, как я запомнила. Но на вкус он был похож на дешёвую мятную жвачку и выдохшуюся колу, и его подбородок был колючим от дневной щетины. И одновременно он отличался — от него пахло по́том, карри и незнакомой искусственной кожей сиденья поезда. Его плечи стали шире, мускулистее, а ногти — неровно подстрижены, с покрытыми грязью кутикулами, и чувствовались странно, неловко острыми, когда впивались в мои бёдра. — Ты сказал, что не вернёшься, — выпалила я. — Когда уходил. Он залпом допил воду из бутылки. — Я даже не уверен, что сам поверил в это, — ответил он, кривя губы. Он схватил меня за бёдра, молча призывая обхватить ногами его талию, пока сам, спотыкаясь, поднимался по узкой лестнице. — Никогда не думал, что это будешь ты, — пробормотал он, оставляя засосы между моих ключиц. — Никогда не думал, что мне повезёт настолько, что это будешь ты. Я повела бёдрами, чувствуя, как он твёрд, сквозь вельветовые брюки, и внезапно — отчаянно — мне стало чертовски больно. — Я не должна тебя прощать, — выдохнула я, выгибаясь в его руках, когда он сжимал мою грудь. — Ты… ты просто… — Я знаю, — печально сказал он, прежде чем войти в меня. — Я знаю, Грейнджер. Матрас заскрипел, пружины кровати застонали, и этот звук напоминал саундтрек, под который мы распались на части. И воссоединились. — Я хотел, чтобы в первый раз ты услышала это от меня лично, — сказал он позже, выковыривая оливку из куска пиццы и подозрительно рассматривая её. Я разорвала бумажную салфетку на три, четыре, пять частей. — Почему? Он бросил оливку на мою тарелку. — Я хотел, чтобы ты видела мое лицо, — ответил он, икнув. — Хотел, чтобы ты знала, что я не шучу. Я одарила его улыбкой, мягкой и интимной. — Но я и так это знала. Открытка пришла из Кале. «Грейнджер» была перечеркнута и исправлена на «Гермиону». И дальше, чуть ниже, строчки — наклонные, смазанные, торопливые, идеальные… «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя».
