Проблемы ботаники в прикладной криптозоологии

Рядом с домиком Сэм кособоко припарковал какую-то непонятную «шаланду», судя по линиям кузова, из шестидесятых годов. Если фургон и выглядел ветераном дорог, то эта машина, в том состоянии, в котором она находилась, и вовсе — восставшим зомби автопрома. Бри дернулась, удерживая рыдания вперемешку со смехом. Она уперлась руками в колени и действительно расхохоталась. А Сэм насупился и подбоченился, собираясь твердо стоять на своем на правах мужчины-добытчика. Но через несколько секунд и сам смеялся. — Так, ладно, — он махнул рукой, утирая костяшками больших пальцев влагу на глазах. — Просто я представил себе вдруг, что мы, как Бони и Клайд. А еще я хотел выручить немного денег, ведь пока не ясно, кто и чем будет заниматься, кроме того, что ты будешь учиться. Бриджит резко развернулась и опутала его своими объятиями, крепкими как столетний виноград. Она овивала свою опору, давая понять, что если его гранит и выкрошится от дождей и невзгод, то ее живые побеги всегда соберут его в кучу. — Прости меня, это же великолепно, что ты думаешь на столько шагов вперед! Но машина хоть на ходу? — она не выдержала и невольно рассмеялась беззвучно. — Сказали, что будет ехать, покуда не остановимся, а дальше — никаких гарантий, — он вновь провел по ее волосам, вызывая трепет. — Пойдем соберем вещи и отправимся дальше. Попросим администратора послать письмо. Все равно это не так быстро, как поговорить по телефону. А я догадываюсь, что к разговору ты еще не готова. Бриджит была готова к разговору, а к реакции родителей — нет. Но это не значило, что ее не заботила тишина в эфире. Начинало казаться, что реальность за окнами мотеля, а затем и автомобиля — лишь сон, иллюзия, преследующая воспаленный разум. Не сошла ли она с ума от горя? Возможно, так жестоко у нее проявлялась болезнь, заставляя видеть мир искаженным. Ведь Джинджер не слишком критично относилась к собственным поступкам, считая их, по всей видимости, вариантом нормы для своего нового мировосприятия. — Джин, — произнесла она вслух, как будто и не собираясь продолжать фразу. — Что Джин? — Сэм вел, сосредоточенно глядя на дорогу. — Джинджер уничтожила мой телефон, или я впопыхах оставила его дома, а потом он сгорел, — Бри хлопнула себя ладонью по лбу, будто доказала, наконец, довольно сложную теорему. — То есть, ты хочешь спросить, почему моя труба до сих пор не накалилась от пропущенных? Отчасти ты права! Несколько сплетен, пара рукопожатий и нас вычислят, ведь мы не скрывали, что стали парой. Другое дело, что тебя вряд ли поставят рядом со мной. — Потому что я некрасивая? — спросила она дрогнувшим голосом, превращаясь из терминатора, готового вынести любые невзгоды, в уставшую и неуверенную в себе девочку. — Эм, как тебе сказать? Ты другая. Совершенно не такая, как все. Ты сильная, но часто переоцениваешь себя. И да, ты не красивая, но ты прекрасна. На тебя интересно смотреть, потому что ты не манекен, а живой человек. Я же хочу чувствовать отклик, я привык взаимодействовать с живым. Мне нравится, что ты насыщаешься моими чувствами, поедаешь их словно хлеб. Это значит, что я нужен тебе. А ты нужна мне, потому что я люблю тебя. — О, Боже, какое вступление ради трех слов! Сэмюэль МакДональд, я тоже тебя люблю, потому что — просто так вышло. Аэропорт встретил их промозглой серостью раннего утра. Шел дождь, погода стояла совсем осенняя. Бриджит хлюпала по лужам, сжимая в руках пакет с вещами. Сэм так и не дал распаковать то, что принес в мотель. Они заказали кофе и купили билеты. Несколько минут напряжения сменились апатией ожидания. Бриджит молча крутила в уме перспективу лететь в Лос Анджелес. Звучало это, как умереть, хотя расхожая истина и гласит, что надо увидеть Париж, а потом умереть. Но в голове не укладывалось само понятие отъезда из страны. Они устроились на жестких пластиковых креслах, мостились долго как два замерзших птенца на ветке, пока не привалились домиком. Бри ощущала, как его плечо упирается в висок, но на этом твердом ложе ее вновь начало морить в сон. Сэмюэль вел машину около восьми часов подряд, затем продавал ее вновь в совершенно незнакомом городе. В это время она сидела, переживая свое сиротство вновь с удвоенной силой в круглосуточном кафе, которое удалось найти. В голову словно набили жирных дождевых червей, шевелящихся в спутанном клубке. Она боялась тогда, что сойдет с ума. Хотелось назад в понятное захолустье Бейли Даунс, наполненное шелестом золотой листвы и теплом последних погожих деньков, сесть в обнимку с Пэм и распланировать новогодние каникулы. — Кажется, я засыпаю, — пробубнила она себе под нос. — Хорошо, я покараулю рейс, — обещал он обреченно. — Нет, уж! Тогда будем играть в города, в слова, — она встрепенулась. — Хочешь, я расскажу тебе мои любимые стихи. Я одно время увлекалась поэзией. Хотя — нет, не надо. Стихи в моем исполнении тебя точно уморят! Лучше поговорим. К примеру, какое блюдо ты любишь больше всего? — Знаешь, не задумывался, — он удивленно выпрямился в кресле. — Это вроде игры, что бы ты взял с собой на необитаемый остров? Предположим, я люблю рыбу, а ем картошку и бургеры или жарю себе курицу. — Кошмар! А я так люблю печеную фасоль в томатном соусе, что готова терпеть, как меня раздувает. И летаешь потом под потолком, как шарик на ниточке. Твой вопрос… — У тебя есть вредные привычки? — выпалил он на одном дыхании. — Вроде ковыряния в носу и поедания козявок? Я грызу ногти, у меня их совсем нет, потому что потом я их спиливаю до мяса, чтобы нечего было грызть, а еще мы с сестрой курили. Редко, когда ей удавалось достать курево, нам ведь еще не продавали просто так. — Здесь нет места для курения. Почему ты не попросила? Курила бы всю дорогу, — он развернулся, подогнув под себя одну ногу, и прикоснулся к ее губам. — Мне постоянно кажется, что я сплю, а тебе? — А когда этот сон закончится, мы проснемся, точно, мы просто проснемся и поймем какую-то настоящую правду про все на свете, про нас и про любовь, и вообще про жизнь. — Подожди немножко, — попросил он устало, — и ты поймешь, правда — это океан…