Море волнуется раз

Проповедь буквально искрилась у него на губах, но всё, что сделал Аманэ — это отдал служанке несколько приказов и спровадил её мановением руки. Возможно, первое, чему его научили, была даже не грамота, а умение совладать с собой. Нэнэ ещё предстояло узнать, что самообладания у него на самом деле не больше, чем у любого другого человека, но пока что она наблюдала выверенную до идеала внешнюю невозмутимость. Он перекинулся с Яко парой фраз, как будто всё было в порядке, как будто он просто пришёл одолжить Нэнэ на пару минут — но по недовольно сведённым бровям старшей служанки было очевидно, что её воздаяние ещё впереди. А вот воздаяние Нэнэ должно было свершиться с минуты на минуту, и даже пьяная она чувствовала боль и страх в животе. Она предупредительно быстро встала из-за стола: мир вокруг содрогнулся, колеблясь, как во время землетрясения. Тёплые цвета стали размытыми, холодные — почти невидимыми. В теле появилась непривычная леность, повлекшая за собой чувство слабости. Слова перемешались во рту, как тесто с начинкой, не оставив даже возможности внести ясность в эту глупую ситуацию. Аманэ, так как он нёс канделябр, шёл впереди. Другой рукой он держал руку Нэнэ: его ладонь была потной и выдавала тщетно скрываемое раздражение. Хотя он был зол, он не пытался сорваться на ней. Он был хорошим человеком, может даже слишком хорошим. Они не вернулись к главному пролёту; окольными путями Аманэ вывел её к хорошо спрятанной винтовой лестнице и остановился. — Здесь нет окон, поэтому смотри под ноги, — сказал он хрипло, устало. — Я буду светить тебе. Нэнэ согласно промычала в ответ. Даже сквозь сумбурный поток сознания она понимала, что подставила его: из-за неё Аманэ искал лазейки и выглядел как вор в собственном в доме. Она бы не обиделась, если бы он сказал, что стыдится её. Она была бесполезной, беспомощной, требующей вечной опеки и внимания. Зачем он привёл её сюда? Если бы он бросил её на берегу, ему бы не пришлось сейчас тратить время и прятать её. На узкой лестнице было мало воздуха. Сердце билось быстро, почти вприпрыжку, хотя Нэнэ шла медленно, крепко держась за перила и скрупулезно перебирая ногами — как будто пересекала мелководье, боясь наткнуться на острые камни. Состояние, похожее на состояние загнанного и в одночасье забитого зверя — чужого, непринятого, пытавшегося, но не сумевшего выжить на чужой территории — настигло её так, будто оно всегда лежало под рукой. Как носовой платок, как запасной вариант. Как вертящееся на языке и ожидающее своей минуты славы "я же говорила". Нэнэ приняла это чувство безапелляционно и головокружительно, как часть самой себя. Невысокие ступени кончились, и их встретил залитый лунным светом коридор. Дышать должно было стать проще, но Нэнэ задыхалась. Она плакала. То, чего она всеми силами пыталась избежать, всё-таки случилось: она плакала, душа в себе горячие и горькие рыдания и безуспешно пытаясь собрать все слёзы руками. То ли интуитивно, то ли услышав неровный, прерывистый вдох, Аманэ машинально обернулся и одеревенел. — Яширо? — позвал он и поднёс огонь ближе; она сморщилась и скрыла красное заплаканное лицо. — Яширо, ты плачешь? Очень любезно с его стороны было напомнить об этом. Он попытался отвести её руку от лица, но был встречен упёртым сопротивлением. — Да что, в конце концов, происходит? Что случилось? — Какая разница, — огрызнулась она неосознанно, — тебя это не касается! — Правда? — он позволил желчи просочиться в разговор, возможно, так же неосознанно. — Мне кажется, теперь всё, что связано с тобой, неизбежно касается меня! Аманэ очень скоро пожалел о своей в сердцах брошенной вольности — то, чего любой наследник престола боится больше войн, интриг и махинаций; то, что способно посеять семя сомнений в народе и разжечь пламя революции. Или, ко всему прочему, обидеть и без того расстроенную девушку. Нэнэ посмотрела на него всего один тик часов, просто чтобы убедиться, что она не ослышалась, что он действительно сказал то, что сказал — и разрыдалась ещё сильнее. В то мгновение, что они переглянулись, он, увидев её большие, жалостные, блестящие глаза, раскаялся так же быстро, как грешник на смертном одре. Куда, спросил себя Аманэ, делось его хвалёное терпение? — Яширо, — сказал он приглушённо, и от безмятежности его голоса не дрогнуло даже пламя свечи. — Прости, Яширо, мне не стоило этого говорить. — Стоило, — ответила она сначала тихо, а потом, икая от всхлипов, выкрикнула в порыве накатившего осознания: — Стоило! Я этого заслужила! Я ведь обещала не мешать тебе! Я обещала быть покладистой! А если бы нас увидели — что бы они сказали? Что, если бы узнали твои родители? — её грудь болезненно содрогалась от рваного дыхания. — Я такая ужасная, Аманэ-кун! Кем бы я ни была, я ужасна! Ужасная дочь, ужасная подруга, ужасная протеже! Ноги подкосились: Нэнэ тряслась, не в силах совладать с собой. — Я так скучаю по ним, по всем ним, — продолжила она. — Я думала: да, я уйду, но зато у них будет повод гордиться мной. Если не гордиться, просто радоваться тому, что у меня всё получается. Но у меня ничего не получается. Я бесполезная и глупая, глупая, глупая... Аманэ глубоко вздохнул и, отставив канделябр на подоконник, схватил Нэнэ за плечи: ему ли не знать, как приводит в чувство хорошая встряска? — Возьми себя в руки, — сказал он подозрительно спокойно, умеренно эмоционально, как гипнотизёр. — Всё в порядке. Ты в порядке. Ничего страшного не случилось. Ты здесь не так давно, ты ещё учишься тому, как жить в этом обществе, и поэтому можешь быть доверчива, — он нехотя отвёл глаза и побагровел. — И мне жаль, мне правда очень жаль, что ты наткнулась на Яко. Её истинные намерения сложно понять, ещё труднее — им противостоять. Он слегка сжал её плечи, ища не опору, а знак того, что она его понимает. Нэнэ была причудливо внимательна и сосредоточенна. — Мне жаль, — прошептал он. — Мне жаль, что я не предупредил. Не предвидел. Я не злюсь, Яширо, и я не виню тебя. Ты не глупая и не бесполезная. Кем бы ты ни была, где бы ты ни была — никогда не стоит так думать о себе. Она сдержанно кивнула, и он улыбнулся. Она определённо понимала. Хотела понимать. И пускай она всё ещё плакала, она нашла в себе силы улыбнуться в ответ. Это работало как зеркало: улыбался Аманэ — улыбалась и Нэнэ. Вдруг её губы задрожали, и, как будто его Высочеству было мало форс-мажоров, она бросилась вперёд и обняла его. Аманэ застыл на месте. Кажется, он задержал дыхание; он вспомнил, что Яширо девушка, к тому же пьяная. От неё отдавало — но не отталкивало — белым полусладким. Это было очень, очень странно. Как будто кто-то без предупреждения поднял паруса и их потоком попутного ветра вынесло в открытое море. — Ты такой хороший, Аманэ-кун, — сказала Нэнэ, и несколько ещё не высохших слёз впитались в накидку на его плечах. Горячее дыхание добралось до кожи, защекотало её, заставило покрыться мурашками. Аманэ сглотнул. — Такой добрый и понимающий. Спасибо, что тебе не всё равно. Держась за него, она снова, теперь уже кротко, расплакалась. Аманэ расслабился и засмеялся, гладя её по спине. — Сколько раз ты уже отблагодарила меня? Эй, тише, тише. Можем постоять так, пока тебе не станет легче. Она что-то пробубнила. Было тепло и было как в зеркале — они дышали в такт, двигались в унисон, и если говорили, то их слова отдавались в теле друг друга вибрацией, как сигнал: не бойся, я здесь. Так прошло несколько незаметных для них обоих минут, пока Нэнэ не отстранилась: её лицо было сухим, но всё ещё воспалённым. — Ты уже сонная, — сказал Аманэ снисходительно, как родитель ребёнку, и похлопал её по спине. — Пора в постель, мисс Яширо. Час поздний. Она рассеянно осмотрелась по сторонам. Найдя то, что искала, дежурно ответила: — Да, сейчас, — и вместе с этим потянулась к канделябру и дотронулась до огня. Она выглядела почти неживой: только статуи могут быть столь завороженными и по-нечеловечески восхищёнными. Пламя отражалось в её красных глазах, как в очаге. Однако, взвизгнув, она мгновенно ожила и вернулась в реальность; отскочив, она вытянулась, тряся указательный палец и дуя на него. — Яширо! — отмер Аманэ. — Что ты, чёрт возьми, делаешь? — Я... Мне всего лишь хотелось... — она ещё раз подула на палец, выглядя ужасно раздосадованной. — Мне всегда было интересно, какой он, огонь. А он... — А он что? Кусается? — Кусается! — согласилась Нэнэ, скрещивая руки и с обидой оглядываясь на три ещё высокие, не расплавившиеся свечи. Аманэ выдохнул, и его лицо больше не было таким неприятно бледным. — Думаю, хватит с тебя на сегодня открытий, — подытожил он. Как ушла спать Нэнэ помнила очень плохо.

***

Из очевидного — Нэнэ было очень-очень стыдно. К этому чувству она, по правде говоря, тоже уже привыкла. Из менее очевидного — у неё болела голова, во рту было кисло и сухо, а ещё очень хотелось в туалет. Этим утром она особенно тщательно чистила зубы и вместо завтрака выпила целый кувшин воды; к полудню, после хорошего проветривания спальни, зудящая боль наконец прекратилась. Она настойчиво избегала общества других служителей замка: опускала глаза, ускоряла шаг, отказывалась от всего, что они ей предлагали. Ей казалось, что все они прекрасно знают, что произошло вчера, и это было невыносимо. Яко она больше не видела, как и ничего о ней не слышала. Аманэ она тоже не видела и надеялась, что он слишком занят, чтобы искать её раньше вечера. Может, занят настолько, что и вечером у него не будет времени и сил с ней разговаривать, а потом, может быть, он и вовсе забудет о том, что случилось, или просто из чувства такта отложит эту тему в тёмный шкаф сомнительных воспоминаний. Нэнэ стояла у окна и дышала свежим воздухом, когда предмет её мыслей материализовался рядом с ней — ожидаемо жестокий и бессердечный, назло весёлый, незанятый и ни разу не обходительный. — Ах, мисс Яширо, какая встреча! — улыбнулся Аманэ своей острой, как нож, широкой улыбкой. — Как спалось? — Неужели у тебя нет никаких королевских дел? — Нэнэ плотнее прижалась к подоконнику, точа ногти друг о друга. — Я, знаешь ли, многозадачный человек, — он свесил голову на бок. — И если моим людям нужна помощь, я всегда им её окажу. Например, подставлю плечо в трудную минуту. От смущения зажглись ресницы и скулы. Как он это делал? Как он мог быть таким заботливым и одновременно с этим — таким дрянным и злобным, как маленький неприкаянный дух? — Прекрати! — она закрыла глаза, искрящаяся розовым, воплощающая в себе розовый. — Почему? Мне кажется, всё было по обоюдному согласию. Нэнэ подпрыгнула от возмущения, и они наконец-то посмотрели друг на друга. — Ничего не было! Не говори ерунды! — А могло бы быть? — Аманэ взял её за подбородок и впился оценивающим взглядом, оценивающим не её, а её возможный ответ. Он выглядел таким самоуверенным, что она едва ли могла назвать это бравадой. Что бы это ни было, оно ушло на второй план, когда Яширо толкнула его под ребро. Аманэ сложился пополам, жалко причитая о том, что она посягает на жизнь и здоровье наследника престола, что он, вообще-то, может сослать её в темницу, но чем больше он кряхтел, тем больше Нэнэ смеялась, и его это злило, и она продолжала делать это с ещё большим рвением. Наконец, когда тема разговора была неизбежно упущена, Яширо подняла её сама. — Я верю, что не сделала ничего плохого, — сказала она, забравшись на подоконник, где ещё вчера пыталась обнять огонь. Она говорила сипло, почти простуженно, и было ясно, что признание даётся ей нелегко. — Я просто искала поддержки. Если это было слишком, пожалуйста, прости меня. Больше этого не повторится. Аманэ поджал губы, рассматривая узор на ковре, словно видел его в первый раз. — Дело не в этом, — сказал он вдумчиво, но не патетично, чтобы она не подумала, что он читает ей нотации. — А в том, что это опасно — так легко и наивно доверять незнакомцам, даже если они кажутся тебе дружелюбными. Даже если это мои люди. И ты ни в коем случае не должна с ними пить, Яширо, забудь об этом. Кончики пальцев Нэнэ похолодели, будто бы без искры игривости, только что сопровождавшей их диалог, они мгновенно замёрзли. Но у сквозняка серьёзности, оттенённого назиданием, были, несомненно, благие намерения, и она не смела в этом сомневаться и покорно проглотила горькую пилюлю стыда и унижения. Ресницы перестали быть такими обжигающе тёплыми. — Да, Аманэ-кун, я понимаю. — Я рад, — она услышала, как он улыбается. — Значит, нам пора приступать к занятиям. — К занятиям? — К занятиям, — повторил он ещё раз, чуть громче, на случай, если Нэнэ оглохла. — Ты же не думала, что я пришёл сюда только затем, чтобы напомнить тебе о наших полуночных объятьях? — тут на его лице взошёл полумесяц ухмылки: — Грязная девчонка! Нэнэ вспыхнула и набросилась на него с кулаками, быстро стирая признаки кокетства и озорства. Пилюля может и была горькой, но её привкус быстро сошёл на нет.

***

Немного остепенившиеся, но всё ещё малость разгоряченные, они, всклокоченные, сели за азбуку. Учить кого-то оказалось сложнее, чем учиться самому, и Аманэ с беспрецедентным старанием пытался объяснить то, что любому другому человеку скорее всего было бы очевидно в силу его культурных особенностей. Но Нэнэ не шла навстречу — по крайней мере, не всё время. Сначала она действительно прикладывала усилия, чтобы что-то понять, иногда ёрничала, потому что ёрничал Аманэ, и делала вид, что нужно объяснить ещё раз. В конце концов, как ребёнок, которому на нос села бабочка, она потеряла концентрацию и стала смотреть сквозь учебник. Аманэ, заразившись, тоже утомился; он задумался о том, чтобы сделать перерыв и перейти к арифметике, но чтобы перейти к арифметике, нужно было научиться хотя бы некоторым буквам, хотя бы нескольким слогам, а всё, что они сделали, это просмотрели картинки. — Это никуда не годится, — сказал он, стуча пальцами по столу. — Ты не стараешься. Тебе не хватает усидчивости. — Может быть и не хватает. Я просто не понимаю, зачем это нужно. — Как зачем? Ты же собираешься жить среди людей — значит, тебе необходимо уметь читать и писать. Может, писать ты будешь не так часто, как могла бы, но что касается чтения... — Аманэ озарило: — Разве ты не хочешь прочитать волнительный любовный роман? Или какой-нибудь загадочный детектив с невероятно проницательным, умным и решительным следователем в главной роли? Нэнэ тут же подпёрла голову руками, забыв о бабочке. — У тебя такие есть? Правда? И ты их читал? Аманэ кивнул. Конечно, он их не читал. — И ты тоже сможешь, — взмахнул он руками. — Разумеется, когда выучишь все буквы и потренируешься читать сначала маленькие и лёгкие тексты, например, сказки. — Сказки? Я очень люблю сказки! Я знаю сказку про крошку Морского Конька и про Летучую Рыбу. Ещё я знаю сказку о пяти братьях, которые любили друг друга так сильно, что, когда один из них умер, они так сильно горевали, что их слёзы и они сами превратились в четыре океана: самый старший стал самым холодным, а младший — самым тёплым. — Я, гхм... Я никогда не слышал ни о чём подобном. Откуда ты их знаешь? — Они передаются в нашей общине из уст в уста, иногда меняются в зависимости от того, кто и где их рассказывает. Я рассказала то, что слышала от мамы, когда была маленькой. А ты? Что знаешь ты? Что есть у тебя? — У меня много сказок про мифических животных, — он почесал затылок. — Про колдунов и про магию, и про фей, и про разбойников. — А про рыцарей? — И про рыцарей, — и, ловя её на полуслове, Аманэ сразу же добавил: — Принцессы там тоже есть. Нэнэ, выглядя комично отважно, стукнула кулаком по открытой ладони: — Давай учиться читать.

***

Аманэ не хотел бахвалиться, — он и не бахвалился вслух — но он был доволен своей педагогической смекалкой. Это ведь было так естественно, так очевидно (каким кажется всё после того, как оно случится): просто придумать долгосрочную цель. Нэнэ старалась, торопилась попробовать всё сама, пыталась, едва ли не заглядывая в рот, предугадать, что он скажет или посоветует, ломала и выворачивала, вызывая смех, язык — но она искренне старалась. Водя пальцем в книге, она собирала слова: ва-за, гру-ша, де-ре-во. Она собрала горстку слов, потом корзину, потом целый ящик: знакомые и не очень, длинные и короткие, те, что она ещё надеялась увидеть в книгах и те, что просто показались красивыми. Она попросила у Аманэ любую другую книгу и, когда он принёс том сказок, зачитала вслух первые два предложения: — Жила в дремучем лесу... — Нэнэ пригляделась. — Жила в дремучем лесу одна волшебница. Был у неё кот-фа... Фам... — Фамильяр, — подсказал Аманэ, придвигаясь ближе, чтобы увидеть текст. — Фа...? — Фамильяр. Это дух, который служит и помогает ведьмам, обычно в виде какого-нибудь животного. Вот, посмотри. Нэнэ обратила внимание на иллюстрацию, где чёрный кот, стоя на задних лапах, помогает девушке в остроконечной шляпе накрывать на стол. Своими передними лапами он складывал салфетки; судя по их количеству, обед планировался большой: об этом свидетельствовал и бездонный котёл в углу комнаты. Она видела этих четвероногих существ раньше: после сильной бури они обычно выползали за выброшенной на берег рыбой. Они были дикими, а этот, наоборот, одомашненным и любимым. — Какой ми, — Нэнэ повернула голову — и уткнулась носом в щёку Аманэ. Они онемели меньше чем на секунду, прежде чем она испуганно выдохнула, а потом, осознавая происходящее, сделала это снова, ещё испуганнее. Она ощутила тепло: может, это было её панически тяжёлое дыхание, может, его. Может, это просто из-за того, что они сидели рядом, но они делали это не специально, не намеренно, они просто читали книгу. Нэнэ впервые была так близко к мужчине — то есть к парню, то есть к мужчине. Парень же тоже мужчина, верно? Это не взаимоисключающие категории. Нэнэ впервые была так близко к мужчине, к лицу мужчины, потому что папа не мужчина, он папа. Этот факт мог быть полезным, — просто узнать, какого это — но она не была к этому готова, она даже не думала об этом, она не могла это предсказать. Нэнэ отодвинулась на край стула, и только когда Аманэ сделал то же самое, почувствовала себя в безопасности. Не то чтобы он угрожал ей, или нахождение рядом с ним было опасно, или что-то ещё — просто состояние неизвестности дезориентирует, и нужно какое-то время, чтобы начать снова рационально мыслить. Какой милый — вот что хотела сказать Нэнэ. В смысле, какой милый котик. Но она забыла об этом, как и о том, что остановилась на полуслове. Они это не обсуждали. Подходящих слов, несмотря на то, что они прочли их так много, невозможно было подобрать.

***

Урок арифметики прошёл более сдержанно, но Нэнэ продолжала (тише, незаметнее) светиться неиссякаемым оптимизмом, и им обоим было этого достаточно. — Мне понравилось, — сказала она, когда лист, с обеих сторон заполненный примерами простейших математических задач, был отложен в сторону. — Даже больше, чем чтение. Теперь она знала цифры и умела считать до 30 — что ты скажешь на это, Мицуба? Уже не так просто поймать юную студентку врасплох? В следующий раз она научится считать до 100 и все числа на его сантиметровой ленте будут ей понятны! Аманэ зевнул. — Нам надо отдохнуть, — постановил он и не встретил возражений. — Хочешь поиграть? Это будет твоё маленькое вознаграждение за прилежную учёбу. Как всегда, подумала Нэнэ. Трудишься несколько часов, и вот она, благодарность — маленькое вознаграждение. Но возмутилась она только про себя, коротко и быстро, потому что он сказал: игра! Игра — что-то увлекательное, интересное, поднимающее соревновательный дух! Что бы это могло быть? Догонялки? Перебрасывание предметов? Угадайка? Может, люди его калибра играют в совсем другие игры, более опасные и более непредсказуемые? Может, что-то, в чём необходим внешний шарм? Да, игра — это что-то увлекательное и интересное. Что-то, что должно быть таковым. Игра должна поднимать настроение, а не вызывать боль в пояснице, обязана зажигать дух соперничества, а не быть сложной, тягомотный и продолжающейся из-под палки. Поэтому Нэнэ не поняла, почему из всех игр, которые его Высочества был волен выбрать, он выбрал именно шахматы — игру, которая заставляла и так уставшую голову дребезжать от своей гиперинтеллектуальности. Пока Нэнэ мысленно примеряла, в каком направлении может походить конь, Аманэ просчитывал с десяток победных тактик. Он всегда побеждал унизительно быстро и никогда не объяснял, в чём её ошибка, не подсказывал, даже когда она забывала имена и движения фигур. Он ни разу ей не поддался: он не играл, он просто самоутверждался за её счёт. — Я не понимаю, как в это играть, — взбунтовалась Нэнэ посреди очередной партии. — Мне не нравится. — Ты просто злишься, что не можешь победить, — догадался Аманэ, бросая ногу на ногу и небрежно облокачиваясь на стул. — Ты злишься, Яширо! А надо думать. Я ведь уже столько всего тебе показал, но ты не обратила внимания, потому что была занята тем, что ненавидела меня. Они начали заново. Сделали пару ходов. Кажется, такое они уже проходили. Или расстановка просто выглядела знакомой? — Я не ненавижу тебя, — Нэнэ съела чёрную ладью и увидела, как Аманэ исподтишка поставил ей мат слоном. Она промолчала, но внутри она ненавидела: не его, конечно. Саму ситуацию. — Суть игры не в том, чтобы собрать все фигуры, а в том, чтобы поставить мат, — он наконец-то соизволил дать совет, но по сути бесполезный: Нэнэ и так это знала. — Поэтому я не понимаю, почему ты не пытаешься играть агрессивно. — Я пытаюсь! — не выдержала Нэнэ. — Я пытаюсь, но у меня ничего не получается! — Ты боишься за королеву, — Аманэ, проигнорировав её возмущение, поднял длинную белую фигурку. — Ты всегда выстраиваешь вокруг неё защиту, а потом забываешь о ней, и вот когда она в середине поля и другие фигуры заняты тем, что защищают её, я беспрепятственно прокладываю путь к королю! — он толкнул фигуру с короной, и она медленно покатилась по доске. Нэнэ остановила её пальцем и нахмурилась. — Но королева — самая сильная фигура! Я не хочу её потерять! — Ну а король — самая слабая, — бросил Аманэ с напыщенной небрежностью. — Иногда, чтобы защитить самую слабую фигуру, надо пожертвовать самой сильной. Кроме неё на поле есть и другие. Нэнэ надулась, желая, но не имея возможности выдвинуть контраргумент: она сыграла всего ничего, и её опыта было слишком мало, чтобы делать какие-то обобщения. Теперь, когда её потенциальный задира в лице Мицубы был гипотетически свержен, обрисовался новый, более могущественный и, соответственно, требующий большей сноворки для его устранения. Аманэ сказал, что играет в шахматы много лет, и Нэнэ было больно даже думать о том, как долго ей придётся учиться, чтобы хотя бы один раз его обыграть. Но это стоило того, по крайней мере сейчас: поставить его на место. Может, соревновательный дух в шахматах всё же был. — Ещё раз? — спросил Аманэ, и Нэнэ покачала головой — тяжёлой, полной мыслей и новой информации, по ощущениям раздутой и очень-очень круглой. — Нет, но я всё ещё хочу поиграть.

***

С картами в руках Нэнэ чувствовала себя гораздо увереннее; чувство азарта стало более явным, ощутимым, но, возможно, замечала его только она: Аманэ был спокоен, видимо, по-прежнему не видя в ней достойного противника. Раздавая оставшуюся колоду, он снова рассказывал истории из жизни, как обычно вперемешку с правилами игры. — Теперь у нас с Коу будет третий для преферанса и покера! Вот две твои. А вообще он мечтает сыграть в вист — для этого нам нужен четвёртый. — Коу-кун играет в карты? Аманэ замедлился и поднял бровь, спросил, растягивая, раскатывая слова: — Да. И что такого? — Ничего, — отбилась Нэнэ. — Нет, правда ничего, я не имела в виду ничего плохого! Просто мне показалось, что он такой занятой и серьёзный человек, что ему некогда заниматься чем-то подобным. Губа Аманэ дёрнулась, и он прикусил её, а потом, не сдержавшись, всё равно рассмеялся. Он оттолкнулся от стола носком своего башмака и стал раскачиваться на стуле. Тут же, как ни в чём ни бывало, он с грохотом приземлился обратно, на все четыре ножки. — Коу? Серьёзный? — он перегнулся через стол, и Нэнэ сразу прижала карты к груди: вдруг это обманка? — Я лично такого Коу не знаю. Он просто манерничает перед тобой, вот и всё! — с этим он вернулся на место, торжественно поднимая верхнюю карту основной колоды. — Козырь — пики. — Эм, да, хорошо, — Нэнэ задумчиво просматривала имеющиеся масти, рассуждая вслух: — Ты сказал, что для того, во что хочет сыграть Коу-кун, нам нужен четвёртый. Знаешь, мы могли бы пригласить Мицубу-куна, кажется, они уже знакомы! Вчера он сказал мне, что... Аманэ нахмурился. — Яширо, у нас первый прикуп, — напомнил он между делом. — У тебя есть король? — Король? — она пробежалась глазами. — Да, есть, вот, король сердец. То есть, червовый король! Но я это к тому, что было бы здорово сыграть всем вместе, эм, если ты, конечно, не против! И если ты не занят и не заняты они. Я, конечно, не могу быть занята, у меня ведь... — Яширо, хватит болтать! — перебил он. Вдохнув, он продолжил более взвешенно: — Покрываю пиковой дамой. Серьёзно, почему ты вдруг так засуетилась из-за них? Или может, — он, подпирая головой, дотянулся до её голени под столом. Пытаясь звучать одновременно обиженно и круто, он спросил: — Тебе скучно со мной? В прошлый раз их столкновение было случайностью, теперь, несомненно, Аманэ делал это нарочно; Нэнэ не могла сообразить, делает ли он это потому, что ему нравится издеваться над ней или потому, что у него не получилось отвлечь её внимание до этого. В любом случае, она, покраснев, пнула его ногу и с радостью опознала не заставивший себя ждать скулёж. — У нас первый прикуп, Аманэ-кун, — серьёзно объявила она, хотя пальцы всё ещё дрожали от неловкости. — Поэтому хватит болтать. Аманэ был умным и опытным и блестяще играл в шахматы. Но для карт одного ума мало: нужна удача, а удача таких заносчивых, как он, не любит. Он проиграл один раз, второй, на третий выиграл, а на четвёртый снова проиграл и предложил вместо экарте сыграть в криббедж, и снова проиграл. Кинув карты в сторону, он, постукивая по столу, сурово молчал; Нэнэ сияла, довольная чередой побед. Она была слишком рада собственному достижению, чтобы замечать лишь наполовину скрытое раздражение юного принца, ожидающего, когда на него наконец обратят внимание. — Ещё раз? — спросила полная невинности и жизнелюбия Нэнэ, и Аманэ, несмотря на то, что он никогда не отказывался от реванша, сдался, в отчаянии упав головой на стол. — Ни за что! — промычал он. — И вообще, азартные игры вызывают привыкание... Нэнэ пожала плечами, напевая что-то под нос. Она чувствовала себя на вершине мира, и только это имело для неё значение. Время близилось к закату, и солнце, неустанно катящееся к горизонту, осветило гостиную комнату ярко-оранжевым; полутона розового растекались по мраморным плиткам, свет отблеском играл на стеклянных дверцах могучих сервантов. Тяжесть, как и вечер, пришла незаметно. Протяжно зевнув, Нэнэ вдруг сказала: — Это был хороший день, — Аманэ поднял голову и посмотрел на неё. — Мы много учились, и я правда устала, но мне было очень весело, Аманэ-кун. Я бы хотела, чтобы ты продолжал учить меня. Она смущённо улыбнулась, поведя плечом, и он уже никак не мог раздражаться на неё за её невозможное везение. Он фыркнул, закатив глаза, и тоже улыбнулся. До этого распластанный по всему столу, он встал и, поправившись, повернулся к ней. — Хороший день — хорошая работа, — кивнул он. — Думаю, мы можем сходить в сад и немного прогуляться. Как тебе идея? Нэнэ не нужно было дважды говорить что-нибудь про сад: она последовала за ним по коридорам, светящимся вечерним золотом и окутанным призрачным теплом недавно наступившего сентября. Проходя один из них, Аманэ признался: — Мне тоже было весело, — его искренние улыбки были намного красивее лукавых. — Спасибо тебе, Яширо. Так впервые он поблагодарил её за что-то, а не наоборот.