печенье с шоколадной крошкой

      В её подвале — мерзковато, постоянное ощущение того, словно её принимают за крысу: закрыли в клетке и развлекаются, когда спускаются положить свои деньги. Грязные, противные деньги. А Люси лишь улыбается, мило хлопает ресничками и считает купюры, пытаясь выпросить у старичков положить их самой, чтобы они не утруждались — конечно же приятно посмотреть как она наклоняется в своей обтягивающей юбке к тем, что находятся немного пониже.       Но в целом, работа у неё была несложная, а папаша радостно давился слюнями, когда рассказывал за ужином как же её нахваливали его клиенты. Тем не менее, проблема остаётся проблемой: они до сих пор не знают всех тонкостей того как именно им украсть эти деньги, потому что ни Редфоксу, ни Драгнилу никто ничего не смог рассказать. Все детали ложились на хрупкие женские плечи, оставляя Хартфилию со всеми козырями в руках, но она, на самом-то деле, почему-то и не спешила исправить ситуацию, понимая, что роль дочурки богатого банкира действительно… удобная и комфортная. Да, у неё есть определённые расприи с Джувией, ещё и Гэзил неуместно возмущается на какие-то мелочи, но в целом, было что-то непонятливо-тёплое в этих беззаботных днях.       Когда твой папенька долларовый миллионер — всё в этой жизни чуточку легче. Какая же та Люси идиотка, если бы она только знала сколько всего ей пришлось пережить, сколько раз она отдавала свои долги телом и потом, сколько дней не ела, сколько ночей ненавидела свою семью за жестокость и за то, что из них семи лишь одной удалось вырваться в лучшую жизнь. «Вы не понимаете, надо просто быть добрее!» — последовала раз совету, и что? Её чуть было не свела в могилу эта самая доброта, оставляя некрасивый шрам возле груди. Да и здесь она оказалась далеко не по доброте. И где была Лейла? Сестрица уже давно валялась в земле, гнила и оказывала «доброе дело» червякам-личинкам, пока она, Люси, то самое бесполезное отродье «по залёту», купалось в той самой роскоши, что сестрица потеряла.       Лейла была глупой. По-наивному доброй, красивой, но глупой, потому что никак не могла снять с себя эти розовые очки. В этом мире нельзя так делать, иначе твоё место занимает молодая любовница, которая тебя же и убила. В какой-то момент Люси даже радуется, что их с Лейлой мать с ненависти назвала младшую дочь любимым именем ненавистной старшей. Одна сплошная ненависть, во всём; тем не менее, именно она из них всех хоть чего-то добилась. По крайней мере добивается сейчас.       Работа была лёгкой: в подвале, где находились ячейки, вначале был её мини-кабинет с журналом посетителей, а также универсальным ключом ко всем хранилищам, доступ к которому был исключительно у неё. Вся проблема была в том, что второй ключ — уникальный — был именно у владельца. И для того, чтобы что-то украсть, нужен был доступ именно к двум ключам, не к одному.       Вот тут возникала проблема: как им обойти систему безопасности в виде охранников и доступа, а также проверки всех личных вещей Люси при входе и выходе, если они толком-то ничего о ней и не знают?       Удача улыбнулась, стоило только счастливой морде Гилдартса заявится к ней прямо перед обеденным перерывом. — Как идут дела у нашей новой работницы? — девушка радостно вздыхает и тут же откладывает какие-то документы, которые нужно было заполнить, отодвигая вещи в сторону. — Рада Вас видеть в моём скромном офисе. — Скромный, но не менее важный, чем мой. — Что Вы, им сложно «соревноваться» между собой… — Несомненно, думаю, без твоего офиса и не было бы этого банка. Это отделение гораздо важнее и прибыльнее для нас, чем все остальные, потому что населения здесь не так уж и много. А вот годовая оплата отвечает уровню обслуживания и роскоши, а также отелям, в которые мы вложились ради того, чтобы люди приезжали в Магнолию.       Она улыбается и кивает, подтверждая чужие слова. Однако шатен почему-то лишь смеётся, смахивая рукой всю серьёзность этой беседы. — Извини, не хотел утомлять тебя подобными разговорами, — Люси хмурит брови и смотрит на то, как он поправляет брюки, собираясь уходить. Что это значит вообще? Он её за кого принимает? Девушка лишь снова возвращает милую улыбку, пожимая плечами. — Почему же, мне, наоборот, это интересно. — Интересно? — он удивлённо моргает, словно не веря сказанному, потом лишь недоверчиво воротит носом, думая, что она его разыгрывает.       Вот же урод. Она не какая-то идиотка. — Папочка сам говорил, что один день банком начну управлять и я, поэтому, думаю, мне будет полезно узнать что и как здесь устроено и почему его считают самым безопасным на всём континенте. Да и вы, мужчины, всегда так хорошо о нём отзываетесь! А мне, признаться честно, даже немного стыдно из-за того, что я ничего толком и не смыслю…       Между ними зарождается эта мимолётная пауза, обременённая нотками сексизма и недоверия, он смотрит так, словно и не Люси только что это сказала, просто послышалось или привиделось. В какой-то момент она вспоминает, что она уже далеко не в среде, где любая женщина может засадить нож в горло. Где-то здесь к ней и приходит осознание, что её розовые наряды и невинные глазки действительно вызывают удивлению, когда она говорит — как кукла, её удел лишь болтать головой, хлопать ресничками и радостно встречать папеньку с работы, хвастаясь новыми нарядами в обществе.       Она трофей. Блестяшка, которую выносят напоказ — и сейчас, взяли на работу лишь потому, что её выгодно показывать стареньким извращенцам. — Здесь нечего стыдиться, Люси! — его растерянность чувствуется во всём, но мужчина лишь разводит руками, неловко кряхтя себе под нос. — Правда? Но я уже работаю здесь, а всё ещё ничего и не знаю… — Мне казалось, что твой наставник, мистер… впрочем, неважно, посвятил тебя во все тонкости твоих обязанностей, — пытается слезть с темы. Люси всего на миг щурит глаза, а потом в который раз пожимает плечами, выставляя открытые ключицы напоказ. — Не думаю, что он знает ответ на мой вопрос лучше, чем Вы, сэр.       Лёгкий акцент на «Вы», она наклоняется вперёд совсем чуть-чуть, позволяя блузке на долю мгновения открыть вид на грудь, и снова возвращается в своё обычное положение, чмокая губами. Гилдартс нервно поправляет галстук. Ах, мужчины — по одинаковому бесполезны и падки на лесть. — Ну, у меня есть с десяток свободных минут. Спрашивай, — лукавый блеск в глазах блондинки, она хлопает в ладоши. — Ох, Гилдартс, это было бы просто замечательно! Я даже и не знаю, как Вас благодарить! — и невинно так добавляет, словно и неважно это совсем: — Меня всего лишь-то интересовали ячейки. — Ах, ячейки, — он как-то слишком уж расслаблено выдыхает, махнув рукой, — наши знаменитые ячейки. Да, в ячейках я спец, я ведь менял систему буквально пару месяцев назад.       Её глаза совсем незаметно сверкают чем-то особенным в этом полумраке, а потом лицо её вытягивается в удивлении, она хлопает ресницами и восторженно так вздыхает, складывая ладони в непонятливом жесте восторга. Мужчина и сам блаженно прикрывает глаза, расплываясь в довольной улыбке: зачем-то поправляет укладку и лишь потом позволяет себе вернуть прежнюю твёрдость.       Гилдартс симпатичный, вот действительно симпатичный. Наверное, не будь у неё Драгнила, то она была бы не прочь пару раз поразвлекаться с этим мужчиной. Тем более, что у него высокая должность и близкая связь с Джудом — чем не джекпот. Почему-то этот план отходит куда-то ей далеко-далеко в голову, запоминаясь своей неординарной реальностью. Чем не вариант? Вот он стоит, с закатанными рукавами рубашки, и только щурится на её нежный силуэт, пытаясь скрыть то, насколько сильно он нею очарован.       Сыграли ли юбка по фигуре и милая блузка своё дело? Ох, ещё как. Немного румян на нос, лёгкая помада, игривые кудри, и суровые секретарши, которые обычно сидят в подобных местах, в сотню раз проигрывают её ангельскому личику; даже спорить не стоит, зайди сюда какой старый-толстый богач, он согласится положить к ним гораздо больше денег, чем хотел изначально. — Правда? Значит, ты знаешь про них лучше всех? — Не стоит, Люси. Мне приятно, — она знает, что стоит; понимает также, что за этой лёгкой ухмылкой скрывается то самое самодовольство, которое он держит в себе от подобных комплиментов, — Наши ячейки считаются самыми лучшими из-за системы охраны, конечно же. И на самом-то деле всё достаточно просто: мы отбираем клиентов, а они приезжают слишком редко, чтобы что-то украсть.       Нацу всегда говорит: «Красивым людям легче». Хартфилия только мило улыбается, поправляя локоны — даже в свете этих дурацких подвальных ламп она выглядит выигрышно. Она уже победила в их дурацком обмене информации и заигрываниями, стоило только Гилдартсу зайти сюда, в заранее продуманную ловушку, где сама девушка не один раз приятно улыбалась и крутила нарядами, а её вроде как «мужчина» лестно о ней отзывался. Гилдартс в прошлом ловелас, сейчас остепенился, но кто, как не один из ближайших друзей — приветливый «аргентинец» Нацу Драгнил — как никогда знает, что никто и не собирался прощаться с повадками прошлого?       Приглянулась ли ему дочь своего старого приятеля? Гилдартс её хотел. Этого и не скрывал. Разве что от самого Джуда. — А в чём именно её особенность? В том, что есть два ключа? — Нет, что ты, ключи это старый век, это ещё твой дед придумал. Я же привнёс инновацию в это дело! — Инновацию? — Невиданность, настоящее чудо. Ты только представь себе: днём рядом с ячейками патрулируют двадцать лучших охранников, а также двое стоят на входе, проверяя вещи всех сотрудников. Постоянная сигнализация, которая закроет все двери и окна на первом этаже, а также автоматически закроет доступ в трёх местах именно твоего отдела, и всё это из материалов, которые выдернут бомбардировку! Да что там говорить, даже пожар нам не страшен! — А ночью? — Ночью, всё это закрывается на три разных ключа, которые после этого забираются секретными людьми, а потом приходят шестеро с собаками и сигнальными аппаратами. Эти люди из специального отряда, они проходили подготовку в разных странах и готовы отдать свои жизни для спасения банка. В случае их гибели, их родные получали колоссальные суммы в виде компенсации. А между дверями течёт вода под большим давлением, её выключают лишь к шести.       Люси давится собственным разочарованием и шоком, но всё это скидывает на удивление, смешанное с восхищением. В глазах же читается чёткое «о, ужас». Вместо этого мужчина всё никак не может погасить своего воодушевления, продолжая размахивать руками и ожидать какой-то её реакции. — Скажи, неужели тебе не захотелось вложить все свои деньги к нам? — Да, звучит и вправду убедительно… Особенно, если учитывать прошлогодние крупные грабежи в других банках.       Он снова что-то думает и оставляет Хартфилию с её мыслями на пару минут, никак не в силах угомонить в себе этого внутреннего ребёнка от того, насколько он молодец, что всё так тщательно продумал.       Чёрт подери, это проблематично. У них останется лишь один вариант, тот самый, на который они ставили в последнюю очередь — как оказалось, не напрасно. — Знаешь, я действительно тебя недооценил. Видимо, не зря Джуд хвастался твоими оценками. Ты очень умная девочка. — Просто у меня очень умный папочка. Гены.       Люси почти что не врёт. Её «папочка» — глаза блестят, вкладывая совершенно иной смысл, — действительно очень и очень умный мужчина. Порой даже слишком. — Что ж, надеюсь, ты наконец разобралась со своими вопросами, так что не буду отвлекать тебя от работы. У меня, прочем, тоже есть дела. — Конечно-конечно, это мне не стоило мешать Вам… Теперь мне всё ясно, — и лёгкая улыбка.       Гилдартс снова теряется, поправляет галстук, потом забирает бумаги со стола, и уходит. Не попрощавшись. Только оставив после себя этот странный шлейф дурмана (не для неё, а от неё) и желания. Люси лишь ликует, поудобнее усаживаясь на своё рабочее место. Это было легко, пусть как старик не измывался над ней.       Ровно так, как и предполагал Нацу.

***

      Сегодня день просто отвратительный, такой жаркий-жаркий, ещё и с какими-то дурацкими подружками Джувии, которые шатаются по всему первому этажу, не давая ей возможности нормально сбежать хотя б к бассейну — она уже и в библиотеке посидела, и в папином кабинете что-то поискала, и вещи у себя перебрала, всё бестолку.       Никому нет к ней дела, Нацу смылся по делам, Джуда тоже нет, служанки и сами бегают от всех подряд, лишь бы не работать в те дни, когда градусник показывает больше тридцати двух. И Люси снова остаётся сама: как и все эти годы одиночества без отца. Может, поэтому Хартфилия и была такой злой на папеньку? От этого чувства безысходности и мерзкой паутины зависти к другим семьям.       Блондинка открывает свой дневник и устало проводит рукой по волосам, вчитываясь в записи: давно пора этим заняться, чисто на всякий случай.       В какой-то момент она и сама чувствует эту обиду, эту бесконечную ненависть к Джуду, словно это он её бросил в никуда ради новой женщины, ради поломанных идеалов и каких-то ценностей, забытых в прошлом. Тогда, когда она исправляет ошибку в прошлых записях, она на время замирает, потому что перед глазами проносятся картинки: где-то в подкорке мозга она понимает, что совсем ненастоящие, но сердце болит ужасно.       Зачем? Зачем он над ней так издевался?       Хартфилия хорошенькая, она миловатая и дурноватая совсем немного, но в целом очень приятная. Такая: простенькая. И действительно есть что-то в этой простоте. Настоящая: была ли такой? Люси не уверена, она уже, кажется, и не знает ничего про ту самую девочку, закопанную где-то в лесах Флориды. Её уже не существует, лишь эфемерное напоминание в чьей-то голове. Не в её. А точно не в её вообще?       Почему так сложно? Столько ненужного в мыслях, какой-то глупой риторики, бессмыслия, что она и сама теряется вовсе в этих размышлениях, попытках прийти в себя и наконец понять: Хартфилии нет. Она не она — лишь актриса, не более, и тот самый образ, выстроенный их планом, навсегда останется образом. А потом дурацкая мысль: а образ разве?       И что-то ей подсказывает, что это так, что на самом деле и есть что-то такое в маленьких деталях, в улыбках, в радости; что-то от неё самой, от той, что жива. Одна из них играет сразу двух — не свихнутся ли от путаницы? Только вот слишком они разные, чтобы быть похожими.       Джуд не виноват в том, что Хартфилия-младшая такая сука. Папенька старался на лучшее. Он просто хотел дать ей будущее без чувств того, что их брак был ненастоящим. Бабушка любила, в колледже была подруга, надо ли ещё что? Деньги, слава, возможности — он ей всё дал, а может даже немного больше. Стерва! Малолетняя стерва, которая отказалась от всего во имя морали. Чёртовой морали. Кому вообще нужна мораль в их года, когда карманы пустеют от налогов и безработицы, а душу успокаивает разве что музыка с радио? А папочка старался для неё, он сделал всё, чтобы Люси о таких вещах не думала. Она ведь и вправду не пропускала подобные мысли с момента, когда поселилась в особняке.       Здесь у неё есть семья. «Семья Люси» — что Нацу, что Джуд, они и вправду небольшая семья. Улыбается. Повторяет в голове это слово ещё пару раз, смакуя. И так оно хорошо ложится на язык, даже, когда не говорит вслух, но так приятно! У Люси Хартфилии есть семья.       Лейла — сестра, та самая непутёвая и слишком добрая как для той, кто родился в семье без образования и будущего, где из ценностей были лишь деньги (грязные-грязные, на крови). Люси злится на неё совсем несильно, скорее даже из-за того, что ещё в детскую голову их мать вбила ей, что она всего лишь очередная шавка от горе-отца, нежели кто-то больше. Она была должна ей за то, что было позволено жить, поэтому и не перечила, когда мать сказала ложиться под какого-то мужчину, чтобы прокормить их. Чуть позже повезло, что старуху пристрелил брат за долги, оставляя её на своё собственное попечение.       Лейла же через это не проходила. Все в их семье страдали от террора деньги-наркотики, но не Лейла. Святая! О ней и говорить нельзя, словно и не существовало никогда. Она старшая, одна из тех, кто выжил после девяти, знала ведь, что Люси и остальные барахтаются в дерьме и вылезти не могут, а сама купалась в деньгах (ох, а теперь-то очень видно, что купалась в огромных деньгах), даже не пытаясь помочь.       Она на неё несильно зла. Скорее рассержена, да, но не зла. Знает ведь, что поступила бы также, пусть и пытается делать вид, что это не так. Нацу всегда называет её хорошей, разве не заслужила?       Гэзил тогда, годы назад, никак не отреагировал на это откровение, только пожал плечами и бросил что-то в духе: «А у кого не также?». У этой тупорылой Хартфилии не также. У неё счастливое детство, юношество, которое она сама же себе и испортила, и перспективы; у неё деньги, еда и семья. Почему-то это душило её, настолько сводило с ума, что она готова рвать волосы на собственной голове от этой безнадёжной обречённости, горя, ещё чего-то. У всех не так, это только у неё история послезоточивей, только у неё проблема на проблеме, вечные бегства и попытки выжить. У других всё нормально, у них детство, школа, работа, семья. У них жизнь без постоянных вызовов извне.       Люси давится слезами, она хватается за этот дурацкий дневник, словно за последнюю попытку выжить, и кидает его в стену с такой силой, что корешок совсем немного мнётся. Туда же летит и лампа, и книжка, и стаканчик с карандашами. Она берёт всё, что попадается в руки, и только оставляет громким шлепком с примесью этого отчаяния следом на стене. В её шкафу вещей до чёртика, она избавляется от всех.       Слёзы душат и душат, она всхлипывает от обиды, от чего-то непонятного и такого неприятного. Но скомканные рубашки на полу успокаивают, точно также как и разбросанные вешалки, как и совершенно неизвестные ей платья, как и туфли без пары: хаос действительно успокаивает.       Вот же дура. Ну и придумала себе: разве есть разница? Нет. Совершенно никакой. Просто одно и то же, что-то бесполезно-дурное.       Её другая сестра — в памяти лишь редкие черты: высокая брюнетка, красивая, а ещё мастерски готовила крэк на продажу — всегда плевала на подобные детали. Она вообще казалась самой адекватной, наверное, поэтому и съехала от них поскорее. У неё и машина крутая была, и Люси на день рождения она подарки отправляла. Всегда говорила: «Систему надо иметь, а не подыгрывать ей». А Люси верит.       Так верит, что примеряет на себя чужую фамилию слишком искренне.

***

— Он когда-то перестанет опаздывать? — у Гэзила как всегда брови нахмурены, такие, злые совсем немного, но скорее просто недовольные.       Люси привыкла. Ей не на что жаловаться, разве что устаёт немного от подобного отношения: ненависть да грубость, вообще ничего позитивного в их тяжёлых (по ощущениям) переглядках и этих вздохах между тишиной и раздражением. Она успокаивает себя мыслью, что это Гэзил — с ним никогда по-другому и не было. А надо? Да может и несильно-то и хочет она нормального отношения.       Он ответа не ждёт — немного игрался с риторикой — поэтому когда она открывает рот, давая понять, что сейчас скажет что-то, он заранее закатывает глаза, падая лицом на руль. — Ты не подумал, что он может заниматься важными делами? — «Ты не подумал?», — коверкает её, кривляясь и нервно постукивая пальцами по рулю, — Дорогая, «не думать» это по твоей части.       У неё на лице застывает это немое раздражение, девушка так и поворачивается к нему с открытым ртом и сдвинутыми бровями, даже отвлекаясь от разглядывания своих ногтей. — Кто бы говорил, урод. — Истеричка, — тихо-тихо. Она всё равно слышит.       Люси давится недовольством, кусает губы и действительно думает что же сказать: стоит ли оно того? Надо ли поддаваться на провокации ради непонятного удовольствия? Есть ли в этом смысл? Лицо кривится, она снова пытается отвлечься на свой маникюр, но это самодовольство Редфокса, эта его гадкая ухмылка, которая так и кричит о том, какая же она жалкая — ох, у неё аж волосы встают дыбом от раздражения! Но она умнее. Драгнил учил вести себя по-взрослому, поэтому и вестись на эти детские игры у неё нет ни времени, ни желания.       Да, она умнее. Старше морально. — Слушай, завались. Я не хочу с тобой разговорить. Особенно, когда ты себя так ведёшь.       Тот разве что наклоняется чуть поближе и скалится. — Как «так»?       Девушка отвечает сдавленным рыком, таким, что он довольно ухмыляется, и всё же откидывает свою пилочку в сторону, ударяя кулаками по панели. Урод! Она шипит: — Неадекватно. — Я себя так веду? — она кивает, возвращаясь к ногтям. Это насмешка, он говорит это так непонятливо, словно впервые в жизни вообще услышал нечто подобное о себе. — Может это ты себя неадекватно ведёшь? — Я? — вспышку гнева приходится утомить, а она лишь выдыхает, опуская руки. Он самодовольный, мерзкий тип, раз пытается издеваться над ней просто потому, что так захотел. Нет, её «игры» совершенно другие, да, она дразнится, но не оскорбляет ведь! Да и делает это в подходящее время, а не тогда, когда они должны думать о деле. Ну уж нет, она ему это с рук не спустит. — Ну конечно я, это ведь не ты постоянно ноешь и говоришь, какие мы с Нацу плохие! Тебе ведь никто и слова по этому поводу не сказал, а ты продолжаешь и продолжаешь. — Да вы ничего и не делаете, кроме как развлекаетесь постоянно! Они-то? Они? — У тебя в обязанностях только подвозить меня. И то не всегда. Ты всё остальное время шикуешь на наши деньги. — Я справляюсь идеально. А ты всё равно постоянно недовольна мной.       Люси прикрывает глаза ладонью — Конечно, ты ведь ведёшь себя как свинья, — она совсем тихонько, надеясь, что волна гнева успокоится и сойдёт на нет где-то после этой маленькой колкости. Хотя бы с его стороны, а она уж там как-то уговорит саму себя прекратить пытаться играть в эти унижения. Бессмысленные, в какой-то степени, но вообще действительно приятные, как бы она себя не настраивала. — Я веду себя как свинья? — Именно, ты ведёшь себя как свинья. — То есть я в этой ситуации неправ? — Да, я тебе об этом уже сказала, –дёргает руками, конкретизируя, — Слово в слово: «Ты ведёшь себя как свинья».       Редфокс хмурится лишь сильнее. Молчит. — А знаешь… хорошо, да, я веду себя как свинья, потому что пока я только и слышу, как «Гэзил сделай то, сделай это», — кажется, теперь он действительно зол, — вы со своим Драгнилом ходите по вечеринкам и лижетесь. — Мы делаем не меньше тебя. Ты вообще знаешь, что такое психология? Манипуляции? Или ты думаешь, что нам с ним нравится облизывать задницы этим придуркам, постоянно улыбаться и при этом следовать плану? Или что разузнать всю эту информацию, что мы получили за месяцы, так легко? Нихрена! Это тяжелее, чем помазать ступеньки этой Скарлетт, или как её вообще там, маслом.       Люси машет и машет руками, она, наверное, никогда и не вела себя подобным образом, впервые говоря что-то помимо шутливых оскорблений и провокаций. Она сама одна сплошная провокация — куда не посмотри, только это и умеет делать. Но мужчина только выдыхает, опуская руки на колени. — Мне кажется, мы оба погорячились. Я действительно неправ, что наезжаю на вас.       Она давится слюной. — Что, прости? — а глаза большие-большие от удивления. — Я виноват. Извини за грубость. — Ээ, я… Господи.       Девушка только проводит руками по волосам и пытается понять а не снится ли ей это сейчас. У них с Гэзилом обще прошлое — дерьмовое-дерьмовое — а потом ещё и куча общих проблем, которые решаются исключительно влиянием Драгнила, да и раньше у них был «папочка», который успокаивал, но подобное… ощущается в новинку. Разговаривать приятно. До мурашек на коже. — Наверное, я и вправду иногда перегибаю палку. Ты же знаешь мой скверный характер. — Да ладно, не такой уж и скверный.       Между ними застревает какая-то странная неловкость, такая, с этим послевкусием чего-то нового. Действительно нового. У Люси волосы на затылке совсем немного приподнимаются, вызывая эту щекотку вдоль позвоночника. Хочется засмеяться и расплакаться одновременно. — И ты извини меня тогда. — За что? — он только удивлённо моргает. — За провокации?.. — Ты меня спрашиваешь? — Я неуверенна, козёл. Это сложно. — Я знаю. Это сложно.       Он поворачивается и расставляет руки, приветливо (на самом деле неловко) усмехаясь. И она не сомневается, она наклоняется над коробкой передач и падает ему лицом в грудь, аккуратно, словно и невесомо совсем, поглаживая его по плечу.       Обнимать Гэзила — странно, даже немного непривычно чувствовать его шершавые руки у себя на спине, когда он совсем немного водит ладонями, как раньше, а потом похлопывает, вызывая у неё лёгкие смешки. Это действительно странно, других слов и нет в голове. Они отстраняются слишком поздно по мерке бывших. — Что ж, тогда… мир? — А мы разве ссорились? — его легко бьют в плечо, так что Редфокса поднимает ладони, смеясь. Действительно смеясь, не насмехаясь. — Мир, мир. Я шучу. Спокойно. — Ох, у меня мурашки по телу. Видишь?       И она показывает руки, щипает себя за кожу и воодушевлённо так светится. — Да ладно тебе, я знаю, что хорош. — Пошёл ты. — Да-да, всегда к твоим услугам.       Почему-то даже дышать легче становиться. Хотя, может примерно так и работает это всё, когда ты не очень грубый и вроде как учитываешь эмоции другого человека. Люси не знает, чем разбавить эту тишину между ними, но впервые за такое долгое время этого и не надо делать. Впереди лишь океан, бескрайне-недостижимый, серый-серый, но уже словно родной. Воды его бурлят, кипят от непогоды, ветра, они шатаются по поверхности и остаются комками барашек где-то ближе к берегу. Да и там, далеко-далеко, она клянётся, но можно увидеть эти белые пятна от того, насколько же буйные сегодня волны.       Внутри ж абсолютный противовес: природа сейчас просто уничтожает, она как будто пытается покорить всю Магнолию, накрывая их всех этим холодом-страхом, шатая где-то меж одинаковых картинок яхты богачей и скрывая за стенами серости всю ту красоту, к которой она уже успела привыкнуть с окна своей комнаты. Да уж, завораживает. Блондинка молчит, вглядываясь вперёд, и глаза её плывут в неизвестность; словно загипнотизированная, она глядит и глядит, растворяясь в монотонном покачивании воды, а потом она растёт, разбивается о саму ж себя, о свою силу, и остаётся в памяти неясными, нечётными картинками.       В этом всём Люси видит и себя. Нет ассоциаций в голове, только смазанные пятна. Нацу бы назвал это силой.