Various Storms and Saints/Грозы и Святые

— В чём разница между бабочкой и мотыльком, мисс Миона? — спросил мистер Грейнджер свою дочурку. Она посмотрела на него своими светящимися невинными глазами. Ветер подхватил её кудряшки, как и всегда непослушные и дикие, и бабочка, сидящая на руке её отца, взмахнула крылышками для поддержания равновесия. — Бабочка, — начала она высоким и наполненным восторгом голоском, — красивее мотылька. Мистер Грейнджер искренне рассмеялся. — Полагаю, многие бы согласились с тобой. Но что, если я скажу тебе, что мотылёк красивее? Гермиона поместила свою маленькую, оливкового цвета ладошку в руку отца, позволяя бабочке перепорхнуть на её пухлый пальчик. Она поднесла к лицу существо цвета красно-оранжевого заката. Тонкие усики щекотнули её нос, и смех, похожий на звон колокольчиков, вырвался из её груди. — Мотыльки — серые и скучные, папочка, они не могут нравиться тебе больше бабочек, — во всём, что она говорила, девочка была уверена с самых ранних лет. Гермиона всегда была упрямой, даже когда её родители не соглашались с ней. — Почему нет? — возразил он. — Разве мотыльки заслуживают меньше любви, только потому что они недостаточно красивы? Она проследила за маленьким насекомым, пока то удалялось в сторону бескрайнего голубого неба. — Нет, это неправильно. Но что, если бабочка добрее мотылька, должны ли мы любить её больше? Мужчина улыбнулся. — Конечно. Неважно, как существо выглядит, если внутри него нет места доброте. Ты можешь видеть самые прекрасные вещи в мире, и у них может быть чёрное сердце. Но я хочу спросить у тебя вот что, милая: что, если бы мотылёк был добрее бабочки? Разве мы будем относиться к нему с меньшей любовью только из-за того, как он выглядит? Гермиона покачала головой, и её беспорядочные каштановые кудряшки подпрыгнули вокруг неё. — Ни за что! — Ни за что! — весело повторил он, подхватив её на руки. Девочка хихикала, пока папа атаковал её щекоткой и поцелуями в пухлые щёчки. Малышка обвила руки вокруг шеи отца. Он склонил голову и потёрся своим носом о её в эскимосском поцелуе. Гермиона быстро закачала головой, стараясь увеличить количество «поцелуев» от её отца. — Томас! Гермиона! Обедать! — раздался звонкий голос миссис Грейнджер. — Папа, давай наперегонки! — воскликнула девочка. Мистер Грейнджер опустил её на землю и принял позицию для бега. Он посмотрел на присевшую на корточки Гермиону, которая явно была нацелена на победу. Огонёк чистой любви и обожания промелькнул в его глазах, когда он увидел её спутанные кудри и боевой настрой. — Марш! Гермиона неуклюже побежала, изо всех сил перебирая маленькими ножками как можно быстрее. Мистер Грейнджер специально бежал медленно, как и обычно. — Давай, мисс Миона! — её мама стояла у входа в сад, вытянув руки. Её собственные коричневые кудри и оливковая кожа мерцали в лучах полуденного солнца, когда она улыбнулась дочери. Гермиона бросилась в объятия мамы, и её щёки покрыли поцелуи, наполненные самой большой любовью, на которую только способен родитель. Она рассмеялась и улыбнулась — весь её мир был необычайно идеален. У неё были замечательные родители и маленький сад за домом, где её воображению не было предела. Спустя годы Гермиона будет оглядываться на свои воспоминания. Она увидит высокое дерево, с которого упала, когда ей было пять, больше никогда не осмеливаясь забраться на него снова. Она вспомнит деревянную скамейку под тем самым деревом, на которой она проводила бесчисленные часы, читая Джейн Остин всего в восемь лет и Историю Магии, когда ей было четырнадцать. Гермиона находилась в гармонии в своём маленьком саду до тех пор, пока солнце не садилось за горизонт и родители не умоляли её зайти в дом и хотя бы на секунду отложить книгу. Но ни в четыре года, ни в четырнадцать лет она не знала о том, что в семнадцать проведёт последние мгновения спокойствия в своём саду. Во время рождественских каникул на шестом курсе, когда снег доходил ей до щиколоток, а мороз, который она никогда не любила, пробирал до самых костей, она встречала свой последний миг тишины; когда ничто в этом мире не имело значения, кроме голубого неба и птиц, она была счастлива в последний раз. С тех пор Гермиона потеряла покой.

***

Близился рассвет, тот самый момент, когда коралловые оттенки раннего утра встречаются с кромешной чернотой ночи. В столь раннее время всегда было холодно, но отчасти именно поэтому Гермиона не ложилась спать. Холод был чувством, чем-то ощутимым и очевидным. Она нуждалась в том, чтобы холод заставлял её чувствовать. В Норе, окружённой лесом, становилось особенно прохладно, а свежий воздух бодрил, и существа начинали чаще бродить вокруг дома. Сидя на бревне, укутавшись в вязаный свитер, она наблюдала за тем, как рассвет перетекал в раннее утро. Затем мотылёк закружил вокруг неё и приземлился ей на руку. Она посмотрела на крохотное создание с сероватым окрасом и маленькими крылышками. Она считала, что мотыльки могут быть красивыми. Впрочем, они были красивее, когда рядом был её отец, с которым Уизли не могли сравниться. Гермиона чувствовала себя виноватой, что оставалась с ними с момента окончания войны. На Молли и так многое свалилось, начиная с похорон Фреда и заканчивая утешением пропащей души Джорджа. Чарли, второй по старшинству сын четы Уизли, был также вынужден оставаться в Норе, пытаясь помочь преодолеть тяжёлые времена Артуру и Молли. Рон тоже, разумеется, был здесь, пытаясь помочь Гермионе. Она не хотела ни утешения, ни жалости. Она зачастую отмахивалась от Рона или, уходя, обрывала его на полуслове. Она знала, что это было мерзко, но ничего не могла с собой поделать. Его же, казалось, не особо затронула война, как и всех остальных, кроме, может быть, Джорджа. Он потерял нечто большее, чем просто брата. Гермиона стала задыхаться в Норе из-за количества постоянно шумных и снующих вокруг рыжих. Она редко спала: даже по ночам дом скрипел, Уизли никогда не были тихими. Её другим вариантом было присоединиться к Гарри на площади Гриммо. Но на деле она никогда его не рассматривала. Джинни проводила у него большую часть времени, и она не хотела быть помехой их процветающим отношениям. Если кто и заслуживал счастья после войны — так это Гарри, и Гермиона не хотела вставать у него на пути. Так что ранним летним утром она просто сидела, слушая жужжание пчёл и пение недавно проснувшихся птиц. Её кожа покрылась сотней мурашек, когда лёгкий ветерок прошёлся сквозь её густые волосы. Она бездумно смотрела в никуда; её глаза редко фокусировались на чем-то, когда у неё наконец-то выдавалась возможность побыть в тишине. Когда появлялась возможность отключиться от внешнего мира — она всецело ей отдавалась. Но её покой был нарушен сумасшедшей совой, Эрролом, что врезалась в неё на полной скорости. — Идиотская птица, — пробормотала Гермиона, когда Эррол упал на бревно. В его клюве была стопка из трёх одинаковых писем. Она достала их и уставилась на самое узнаваемое имя.

Мисс Гермионе Грейнджер

Гостиная Норы

Девон, Англия

Письмо из Хогвартса. Другие два предназначались для Рона и Джинни. Гермиона засунула их обратно в клюв Эррола, и он криво полетел в дом. Её тонкие пальцы пробежались по рельефной печати — гербу Хогвартса. Закусив нижнюю губу, она задумалась над тем, стоит ли ей его открывать. Хогвартс был в её мыслях постоянно: всё то, что она видела… делала. Воспоминания мелькали в её голове, как корнуэльские пикси. Это письмо едва ли можно было охарактеризовать как вздох облегчения. Дорогая мисс Грейнджер, Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс приглашает Вас вернуться домой для завершения седьмого курса. В течение последних нескольких месяцев с момента победы над Тёмным Лордом Хогвартс подлежал восстановлению былого величия. Тем не менее, мы не забыли о погибших или об ужасных воспоминаниях, что замок теперь хранит для многих из нас. Мы осознаём вашу душевную боль, но мы также понимаем и то, что жизнь продолжается даже во время траура. Хогвартс является домом для многих из нас, кто заслуживает возможность исцеления. Мы приглашаем наших семикурсников, что не смогли завершить учёбу в прошлом году, закончить седьмой курс и сдать Ж.А.Б.А. в конце учебного года. Это не столько предложение, сколько приказ. Министр Бруствер требует, чтобы все студенты вернулись в Хогвартс в этом году. В случае возникновения каких-либо вопросов — пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным документом из Министерства магии. Ваши профессора с нетерпением ждут Вашего возвращения домой. Искренне Ваша, Минерва Макгонагалл, директор Хогвартса. Постскриптум: Я рада сообщить Вам, мисс Грейнджер, что Вы были выбраны в качестве старосты девочек в предстоящем учебном году. Вы будете счастливы услышать, что старостой мальчиков станет не кто иной, как мистер Гарри Поттер. Мы надеемся скоро увидеть Вас. Дом. Они практически выжгли это слово в чёртовом письме. Хогвартс никогда не был домом для Гермионы. Она была невероятно счастлива, когда только получила своё первое письмо, настолько, что проплакала несколько дней. И это не остановило её от постоянного изучения любой информации о магии, которую она читала сквозь слёзы. Но Хогвартс был лишь её школой. Здесь она встретила самых потрясающих друзей в своей жизни и выучила больше, чем она когда-либо могла себе представить, но он никогда не являлся её домом. Дом был в Лондоне. В маленьком коттедже между сумасшедшей старухой миссис Киттеринг и булочной. Домом был небольшой сад на заднем дворе, а не пугающие просторы холмов Шотландии. И должность старосты. Это, должно быть, шутка. Она посмотрела на второй пергамент и быстро пробежалась глазами по министерскому указу, ловя слова и фразы «…мы понимаем…», «…надеемся на восстановление…», «…скорая аттестация…». Для неё это было чушью. Это ничего не значило. — Ты рано проснулась. Гермиона не ответила Джинни, когда та села рядом с ней. Она чувствовала её взгляд на себе, прежде чем Джинни накрыла пледом их двоих. Гермиона опустила глаза и увидела, что она держала открытое письмо в своей веснушчатой руке. — Что думаешь? Гермиона пожала плечами. — Оно всегда приходило, не так ли? — Я думала, что шестикурсники в любом случае вернутся в Хогвартс, но вас не должны принуждать к этому. Ты прочитала указ? — Нет. Она внимательно посмотрела на Гермиону. Джинни делала это с третьего мая, со дня окончания войны — так пристально наблюдала за Гермионой, что та чувствовала, будто её контролируют, а не заботятся. — Ну, а ты будешь читать его? — Я не знаю, Джинни, — выплюнула она. — Это в любом случае нонсенс. После этого наступила тишина. Разговоры с Гермионой никогда не были длинными. Она перестала волноваться об обмене любезностями и о пустой болтовне — они были бесполезны. Сначала она беспокоилась о том, что все посчитают её грубой, но спустя время безразличие взяло верх, и она больше ни о чём не переживала. Входная дверь хлопнула за ними, сопровождаемая громким зевком и тяжёлыми шагами, что могли бы посоперничать разве что с кентавром. — Всё хорошо, девочки? — спросил Рон, сев по другую сторону от Гермионы. — Да, получил своё письмо? — ответила вопросом на вопрос Джинни, на что он кивнул. — Ага, — его взгляд переместился с младшей сестры на Гермиону, продолжавшую смотреть перед собой, глаза которой по-прежнему ни на чём не сосредотачивались. — По крайней мере, у нас есть месяц, чтобы подготовиться. — Шестнадцать дней, — отрешённо сказала Гермиона. — Что? Она вздохнула. — До первого сентября осталось шестнадцать дней, а не месяц. Джинни выдавила улыбку. — Шестнадцати дней больше, чем достаточно. Мы снова будем веселиться! Отправимся на Косую аллею. Надеюсь, в этот раз Гарри не ошибётся камином. Рон рассмеялся. Слышать его смех было удручающе, потому что это был тот же смех, что и всегда. Всегда искренний, лёгкий и задорный, это был тот самый смех, что когда-то приносил утешение Гермионе. Она резко сбросила плед с плеч и встала, держа в руках письмо. Она оглянулась на двух рыжих и заметила, насколько розовыми были их щёки, и насколько рыжими — волосы. Даже их веснушки, словно корица, разбрызганная по холсту, казались более яркими. Это заставило её желудок сжаться. — Тогда увидимся через шестнадцать дней.