Почему так больно?

Было темно, но светло; желтовато, уютно. Красный клетчатый плед, и кроме этого пледа нет ничего. Он лежит на пледе, и длинные рыжие волосы расходятся во все стороны от его головы, переливаясь от несуществующего света отсутствующей лампочки. Жёлтый полумрак окутывает его, делает нечётким и одновременно таким настоящим... Под полурасстёгнутой белой рубашкой вздымается и опускается бледная гладкая грудь. Он неспеша, растягивая момент, избавляется от остальных пуговиц, обнажая рельефный пресс. Рубашка в конце концов исчезает совсем, открывая взгляду торс, достойный полубога: стройный, гладкий, но мускулистый и создающий впечатление идеальных пропорций. Ни волоска, ноль неровностей. В желтоватом полусвете его кожа была похожа на матовое золото, навроде драгоценных слитков в фильмах про ограбление банков. Он улыбается и манит рукой. Глаза тоже жёлтые, почти что светятся. Он весь как будто почти что светится. Но глаза сильнее. Почти что. Сближение. Ощущение руки на лице. Гладит по щеке. Сближение. Ветерок пробегает по телу, отправляя мурашки вдоль по спине, рукам, груди. Всё тело напряглось в каком-то предвкушении. Он расслаблен. Сближение. Кожа к коже, тело к телу, вдох-выдох. Видно только клетчатый плед. Или он был полосатый? Красный — или жёлтый? Поцелуй. Тело прошивает приятная судорога, идущая вниз по позвоночнику в пах. Ноги сплетаются с ногами. Руки обвивают спины. Переворот. Он нависает сверху, этот идеал красоты с золотыми светящимися глазами, и улыбается своими ровными белыми зубами. Поцелуй. Судорога. Мурашки по коже. Он прерывает объятия, чтобы спуститься ниже. Ещё один поцелуй. Ключица. Щекотно. Влажно. Ещё поцелуй. Грудь. Напряжение нарастает, всё тело сковывает. Ещё поцелуй. Сосок. Тело выгибается дугой. Вздох. Глаза вниз. Он улыбается, обсыпая торс мелкими поцелуйчиками. Жар, прерывистое дыхание. Полутьма вокруг темнеет. Он спускается всё ниже и ниже, от груди до пупка, от пупка к лобку... В паху становится сдавленно. Сдавленно и как-то... Влажно. Взгляд вниз. Там он, между ног, сжимает в руке... того. Трудно дышать. Тело замирает, в глазах снова темнеет. Слышится бряцанье пряжки ремня, жужжит застёжка. Шуршат брюки. Он кладёт руки между бёдер и разводит ноги в стороны. Задирает их кверху. Щекотка в пятку, а по ней — вниз по ноге до промежности. Снова контакт тела с телом: сзади накрывает теплом, между бёдер рядом с тем появляется ещё один тот. В глазах проясняется. В животе становится холодно и пусто. — Что такое? — спрашивает он, ухмыляясь в красном свете, и его зубы задорно блестят металлическим отливом. Глаза горят голубым огнём. Крашенные в блонд грязные волосы свисают на лицо противными червяками. — Скучал по мне? Он больно сжимает того. Тело сковывает от страха. Сердце бешено стучит где-то в горле. — Чёрт, Санёк, — говорит он, пристраиваясь сзади. — Я аж вижу, как ты после бутылки раскрылся. Он смеётся, прежде чем резко дёрнуть бёдрами взад-вперёд... *** Лёша жалко взвизгнул, подпрыгивая тазом, выгибаясь под страшным углом и неминуемо ударяясь лбом о стену за кроватью. Ещё три прыжка непонятно куда с последующим столкновением с непонятно чем ушли на то, чтобы он вспомнил себя и сел, жадно глотая воздух. Голова трещала, плечо саднило, было темно и страшно. Машинально глянув в сторону, Лёша увидел знакомый циферблат часов. 0:56. Это привнесло некоторую уверенность, что сейчас все реально. Лёша осел, опершись на кровать локтями, переводя дыхание. Ему почти каждую ночь снилось что-то страшное. От обычных смутных ужасов, когда непонятно, чего же ты вообще боишься, то дотошных, детализированных воспоминаний о том, что с ним происходило. Редкие разы ему вообще ничего не снилось, никогда — что-то хорошее или приятное. Но в этот раз... Это было странно. Лёша поймал себя на том, что краснеет от воспоминаний. Ярких воспоминаний об этом сне. Это было ещё страннее. Образы до сих пор стояли перед глазами. Нечёткие, выполненные в больших пятнах цвета и почти без линий, они все ещё захватывали дух. Почему-то. Лёша был озадачен: у него в голове не умещалось, он же не из этих! Он нормальный. Ему не должно было такое понравиться. А может, ему и не понравилось — всё-таки, вылезла эта рожа, эта сволочь — значит, это был кошмар, от и до? Разве нет? Лёша подвинулся, чтобы глянуть в кухню: не будет ли каких знаков, что Сергей Дмитриевич проснулся? Его отвлекло ощущение, что рука вляпалась во что-то влажное на простыне. — Черт... Лёша тут же провёл рукой из стороны в сторону. Неужели он так испугался этого сна, что обмочил постель? И как он это объяснит Сергею Дмитриевичу? — Блять... — тихо ругнулся Лёша. Пятно было большим. Обширным. Только почему-то это было что-то липкое, вязкое, совсем не такое... жидкое, что ли. Кровь? Но оно уже остыло и холодило кожу, а не засохло. Чем-то влажным и вязким Лёша оказался покрыт от колен до пупка. Сергей Дмитриевич не должен был этого видеть. Но он увидел. Оказалось, что пытаться поменять постельное бельё в полной темноте очень непрактично. Что-то гремело под ногами; что-то оказалось у него за спиной там, где, вроде, ничего не должно было стоять; неловкое движение руки — и он задел зарядку, и телефон отправился в полёт, ударясь обо что-то ещё, прежде чем грохнуться на пол. Лёша не успел даже начать, он только схватился за простынь и начал тянуть, — а свет уже зажёгся, заставляя его неуклюже отпрыгнуть вбок, снова обо что-то ударившись, и закрыть руками мокрые трусы, как будто он голый совсем. — Ты чего? Сергей Дмитриевич не выглядел заспанным. Он был одет в фиолетовый вафельный халатик, из-под которого выглядывали шорты в клетку и футболка. Трудно было поверить, что он прям так и спит, в одежде, да ещё и в халате. И лицо совсем не одутловатое, как после сна или дрёмы. Живое оно было. И глаза очень живо бегали по комнате, оценивая ситуацию. Лёша прям видеть мог, как у него перед лицом пазл собирается. — ... Все в порядке, так бывает... — аккуратно начал Сергей Дмитриевич, и Лёша от стыда осел в углу и уронил голову лбом на колени. — Но я же сказал, что всё в порядке... Ладно, давай... Э... Это всё уберём? Нет? Давай... ты всё уберёшь?... Ага, хорошо. Просто закинь все в стиралку. Матрас не надо! Начни с трусов, а то ведь... Эээй! Не прямо сейчас! Я ухожу, ухожу... *** Утром Лёша изо всех сил старался не встречаться с Сергеем Дмитриевичем глазами. Уши жгло до сих пор, и он боялся, что они стали слишком красными, что они прям светятся, что, если в квартире есть они, то взгляд не может упасть не на них. Поэтому в зеркало он тоже не смотрел — боялся, что так и есть. Сергей Дмитриевич нажарил оладушков, вся квартира пропахла сливочным маслом и ароматизированным чаем. Кажется, фруктовый микс какой-то. На вкус чай был никакой, а вот оладушки со сметаной были очень даже. Похожи на те, которые дома делали. Ещё до всего. — Лёш... Сергей Дмитриевич, кажется, не знал, как начать разговор. Лёша тоже не знал. Внутри все было скомкано, наперекосяк. Хотелось извиниться за то, что случилось ночью, но он с радостью предпочёл бы, чтобы они оба просто забыли, что ночью вообще что-то случилось. Он не хотел об этом говорить, не хотел слышать, что об этом думает Сергей Дмитриевич, не хотел чувствовать это (не) высказанное презрение, отвращение. — Не переживай об этом, — сказал Сергей Дмитриевич. Мог хотя бы притвориться, что не знает, о чем сейчас думает Лёша. — Такое случается... Ну, не со всеми, но с большинством парней твоего возраста. Лёша фыркнул, вгрызаясь в оладушек, как будто это он во всем виноват. Если бы такое случалось с большим числом людей, разве он бы об этом не знал? Он же не вчера родился! Ни у кого из его друзей по детдому такого не было, а он жил в комнате с пятью пацанами! Не говоря уже о том, что через "Радугу" при нём прошли сотни лиц. И никто ни разу не мочился в постель после десяти. Ну, один особый нытик ловил рыбку и в двенадцать, но он вообще каким-то аутистом был, хныкал постоянно и дёргался от каждого шороха и любого движения. Такого даже не пытались задирать. Да и не задержался он надолго, буквально через месяц после прибытия заперся в туалете на целый день, а потом его оттуда вытащили, пока все были на улице, и, видимо, сразу перевезли куда-то ещё — с тех пор, как он там заперся, никто его и не видел. Вот такие вот, наверное, и ссутся по ночам, даже когда вырастают, а Лёша-то не такой. Ведь не такой же? — Что? — спросил Сергей Дмитриевич, с лёгким "звяк" отложив вилку. — Это правда! Такое хоть раз, но случалось с каждым. Это просто... Э... Ну, часть полового развития. Точнее, побочный эффект. Лёша невольно вскинул бровь, но не ответил. Что-то не припоминалось ему такое на уроках биологии. Впрочем, он не особо-то и слушал. Или читал. Хотя, если задуматься, а проходили ли они вообще анатомию? Должны были, но знания, если изначально и были, куда-то улетучились. — У вас же был этот урок, да? — настаивал Сергей Дмитриевич. — Про половую систему. Самый короткий параграф в учебнике. Там мельком сказано про поллюции, не помнишь? Лёша шумно выдохнул и покачал головой, тоже отложив вилку. Аппетит отбила беседа, а оладушки внезапно стали на вкус, как пепел из-под сигарет Макинтош. Сигареты Макинтош курил Гречкин, и он хвастался этим, пока засыпал ещё горячий пепел давящемуся Лёше в рот. Видимо, зрелище ему так понравилось, что он скурил в Лёшу целую пачку, не забыв потушить каждый бычок обо что-нибудь чувствительное — каждый раз находилось новое место. Это сравнение пришло в голову так беспричинно, что Лёша вздрогнул и едва не выплюнул недожеванный оладушек. Его замутило. — Что-то не так? — насторожился Сергей Дмитриевич, но вопрос прозвучал, как сквозь толщу воды, и остался без ответа. Второй вопрос Лёша с трудом, но различил: — Ты куда? Лёша уже заходил, пошатываясь, за угол в прихожую. Он не помнил, как встал и пошёл, да и зачем тоже. Ему просто нужно было уйти подальше. — Проветриться, — только и выдавил он, прежде чем хлопнуть за собой дверью. Даже ключей не взял. В парке было жарко и душно, несмотря на затянувшие небо облака. Джинсы и толстовка неприятно липли к телу, пахло грязью, какой-то пыльцой и будущим дождём и, вдобавок к этому, лавочка была вся пропитана чьим-то приторным перегаром. Хотелось стошнить, или уйти, или кого-нибудь избить. Лёша весь зудел, но не мог понять, отчего. Отличная обстановка, чтобы подумать о себе. На ум пришла Таисия Мирославна. После больницы он от неё совсем ничего не слышал, хотя они и обменялись номерами. С другой стороны, прошла всего пара недель, кажется? Хотя с чего бы ей звонить какому-то сопляку, которого она месяц нянчила в больнице? У неё наверняка и без него полно дел, людей, жизнь своя. Он же не ждёт, что Лера ему что-то напишет. Наоборот даже. И все равно он как будто... Скучал? Не только потому что она научила его пяти самым популярным дебютам за чёрных и за белых, постоянно его подбадривала, возилась с ним, как с внуком родным. Наверное. Наверное, поэтому тоже. Но ещё с ней было легко. С Сергеем Дмитриевичем Лёша никогда не чувствовал себя свободным говорить все, что думает, и делать все, что хочется. Таисия Мирославна — другой случай. Она была как... — Глоток свежего воздуха... — А? Вздрогнув, как будто его током ударили Лёша чуть не отпрыгнул к краю лавочки. Рядом с ним сидела какая-то женщина, по комплекции больше похожая на мальчика-жертву детдома. Одета она была в рубашку нараспашку с закатанными рукавами, белую майку и обтягивающие джинсы на ремне, из-под чёрной бейсболки с надписью "Зенит" выглядывают ярко-красные волосы. Образ почему-то казался знакомым — впрочем, он не был ничем примечателен, разве что кроме волос. — Говорю, духота страшная, — повторила женщина, обмахиваясь газетой, даже не глядя на Лёшу. — Хоть один глоток свежего воздуха, и было бы не так противно. Лёша не знал, что ответить. С чего это она с ним заговорила? С чего вообще садиться на одну скамейку с незнакомцами? Кто она? — У тебя челюсть упала, мальчик, — сказала женщина, бросив на него мимолётный взгляд. — Подними. Лёша послушно закрыл рот. Сел прямо. Старался не смотреть, даже не думать о внезапно возникшей соседке. Было как-то неловко. Как будто от него что-то ожидалось, но Лёша даже представления не имел, что. — Если вам жарко, почему домой не пойдёте? — спросил он, когда пауза начала давить на нервы. — Работа, — вздохнула она, хотя прозвучало это не очень-то и грустно. — А ты сам чего не дома? — Просто не хочу там быть, — брякнул Лёша. — Почему это? Какая странная мысль, чтобы высказать ее какой-то незнакомке. Разве ее это касается? С другой стороны, какая разница? Они не знают друг друга и наверняка никогда больше не встретятся в этом огромном городе. Не все ли равно, что он скажет? Может, станет легче. — Просто... Я... Тишина. Молчание давило, принуждая говорить, но слова ещё не были оформлены, не были готовы выйти наружу. Лёша вздохнул, сдавшись в попытках сказать что-то понятное, красивое, связное. — Я не стою того. Он такой добрый, но это как будто не ко мне доброта, а так... Я не знаю, все эти психологи, врачи, квартира эта... Я ведь ничего не могу дать... Тишина. Нет, не тишина. Лёша слышал на фоне какое-то еле различимое... Жужжание? Он обернулся на звук и увидел, как женщина быстро водит ручкой по газете. Она записывает за ним? — Блять... Лёша тут же прыгнул на ноги и пошёл к улице. Идиот, это же журналистка! Сергей Дмитриевич говорил об этом, предупреждал, что они только и хотят теперь, что получить какой-нибудь эксклюзив про личную жизнь закрытого от общества миллионера, что Лёша теперь — мишень для папарацци. Что ж, вот оно! Впервые после больницы вышел из дома — и на тебе! Ещё и после того дрона под окнами! Имбецил! — Стой! Женщина с ярко-красными волосами смекнула, что прокололась, и побежала за ним следом. Лёша ускорил шаг. Чертовка не отставала. Жарко. Лёша тяжело задышал. — Разве тебе не хочется об этом рассказать? — крикнула вдогонку женщина. — С чего бы? — бросил Лёша, не оборачиваясь. — Ты так охотно начал, я и подумала... — А ты так охотно не сказала, что ты меня на материал разводишь. — Да ты сам развёлся! Я даже сделать ничего не успела... — тут она его догнала и перегородила дорогу. — И вообще! Что не так в том, чтобы хотеть знать? Лёша остановился, смерив ее взглядом. — Что знать? — Что вас связывает, — выдала журналистка. — Кто вы друг другу? Потерянные братья? Отец и внебрачный сын? Почему Разумовский выбрал тебя, и зачем вообще кого-то усыновил? Не просто так же. Это как-то связано с Гречкиным? Лёша шумно втянул горячий, густой воздух и сделал шаг к ней, сжав кулаки. Он, наверное, как-то странно выглядел, потому что журналистка попятилась. Хорошо. — Ты кто такая? — процедил он сквозь зубы. — Пчелкина Юлия, — тут же ответила она. — Журналист "Петербургских ведомостей". — Никогда не слышал. — Ты и про Черненко, небось, никогда не слышал. — Про кого?- Короче, Юлия Пчёлкина... — Лёша сделал ещё один шаг, по ощущениям надуваясь, как воздушный шар. Теперь они стояли почти вплотную. — Не лезь ко мне. Поняла? Пчёлкина ничего не ответила, и он, толкнув ее в плечо, пошёл дальше. На этот раз догонять она не стала. Даже ничего не сказала вслед. Лёша решил, что это хороший знак. После испорченной прогулки хотелось домой, смыть с себя эту встречу и провести оставшийся день в постели, желательно, не замарав ее чем-то ещё. Визитку с номером телефона, всеми соцсетями и id в каком-то геншин импакте он нашёл, только подходя к дому. — А, ты уже вернулся? Сергей Дмитриевич сидел на кухне, как ни в чем не бывало, и что-то активно печатал за ноутбуком. — Я тут решил, э... Поработать, — сказал он, как бы оправдываясь. Непонятно за что. — Это ненадолго. Возникла проблемка со спамом, так что мы теперь разрабатываем автоматическую модерацию... А ты как? Проветрился? Прозвучало насмешливо. — Угу. — Что, все ещё со мной не общаешься? — Сергей Дмитриевич хмыкнул, не отрываясь от своего занятия. — Слушай, я не хотел тебя обидеть, ладно? Я ни на что не намекал тогда. Просто... Правда не проходили? — Не помню, — хмуро ответил Лёша и пошёл в комнату. Общаться не хотелось. — Хочешь, расскажу? Это недолго, садись. Лёша остановился в проёме, колеблясь. Никаких плюсов в этой лекции он не видел, только нестерпимый стыд, маячивший перед ним, если он согласится ее выслушать. Но и отказаться было нельзя. — Я же вижу, как тебя это тревожит, — сказал Сергей Дмитриевич. — Поверь мне, не стоит на этом зацикливаться. Это нормальная вещь, абсолютно естественная... — Угу... — Это просто значит, что ты, ну, взрослеешь. Становишься мужчиной, так сказать... — Угу... "... Когда же это кончится..." — Вообще, когда мастурбируешь, на поллюцию спермы не остаётся, и она не происходит. Хорошо, что Лёша стоял спиной к кухне. Так его краснющие щёки не видно. — Только это, если будешь... Ну... Мастурбировать... Сергей Дмитриевич начал запинаться, его речь замедлилась, как будто машина, которая увязла в мокрой грязи. Лёша не стал дожидаться, когда он пробуксует, и закрыл за собой дверь. Упёршись в неё спиной, он закрыл лицо руками. Ну за что ему всё это? Не хочет он ничего знать про все эти грязные слова, не хочет даже думать о сексе, мастурбации, что там ещё придумали эти извращенцы... И не хочет ловить стояк от подобных разговоров! *** Из комнаты раздался злобный рык. Сергей раздражённо вздохнул, потирая переносицу. Вот что он делает не так? Он просто пытался поговорить. Почему Лёша не может просто... В голове тут же прозвучал отчего-то злой хриплый голос Олега: "Не будет он послушным недолюбленным ангелочком, Серёж, эта сопля спиздит у тебя всю наличку и исчезнет, как только появится возможность. Он как мы, Серёж, а не как ты. Он не будет тебя слушаться, у тебя не получится его воспитывать, исправить, исцелить. Ты просто потратишь время, деньги, нервы свои, и ради чего? Чтобы он плюнул тебе в лицо и исчез. Потому что так и будет". Он тогда ответил, что не может смотреть на страдания бедного ребёнка безучастно, что Лёша заслуживает лучшего, что он не хочет, чтобы мальчик так и не оправился после всего этого ужаса: смерть сестры, суд, Гречкинх. Олег тогда сказал: "Дай ему котлету денег. Больше ему ничего и не нужно", — и Серёжа так вспылил, что полчаса орал на него. Они договорились, что усыновление не помешает работе, компании. И до сегодня так и было. "Что, не пришёл ещё твой ангелочек?" И он туда же. Сегодня что, все сговорились? "Пришёл", — ответил Сергей и тут же переключился на работу. Он занят, он трудится на благо сети. А остальное Олега не касается. Наверное. Может, стоит их познакомить? С тех пор, как это всё закрутилось, они с Олегом стали общаться реже как друзья и чаще — как партнёры по бизнесу. Трудно было не заметить, что его тяготит новообретенное отцовство Сергея, но почему? Неужели ревнует их дружбу к Лёше? Едва он снова набрал темп, на экране высветилось новое сообщение. От Олега. "Хочешь сделать перерыв?" "Нет." "Отлично. Помни, компания превыше всего. К ночи фичу нужно уже пускать в тест." Как будто Серёжа не установил этот дедлайн сам. Два часа назад. Фыркнув, он полез в календарь, чтобы выставить напоминалку: проверить тестировщиков завтра вечером... Но на завтрашний вечер у него уже что-то стояло. "День рождения. Л". Как ни странно, он совсем не помнил ничего подобного. Лёша ему точно не говорил — да он и не спрашивал. Возможно, он записал дату с документов? Так, неважно. Завтра лёшин день рождения. Надо отпраздновать. Ему будет приятно. Тортик, свечки, какая-нибудь домашняя еда... Что обычно готовят на день рождения? Серёжа обычно обходился тортом. Килограмм на пять. И свечи понаряднее. Праздновать ему было особо не с кем, только с Олегом, так что обычно они вдвоём просто проводили всю ночь со сладким и вином, говоря о том да сём. Но для Лёши такое не пройдёт. Тут нужно что-то... Особенное. Вернувшись в мессенджер, Серёжа написал Олегу: "Можешь организовать день рождения для Лёши?" Ответом было лаконичное: "Нет." Стоило догадаться. Что ж, он займётся этим после того, как закончит фичу. А пока нужно отодвинуть проверку тестов на послезавтра. А лучше спихнуть фикс на сеньоров, они разберутся, а он уже потом подключится, если не успеют. Новое сообщение от Олега заставило его хлопнуть по столу. Неужели он не понимает, что Серёжа не может одновременно писать код и общаться? "Ты охуеешь". Опять. Опять что-то случилось. Что на этот раз? "Я тут пытаюсь работать" "Ты основатель и директор. Это тоже твоя работа." "Что — это?" "Репутация." "А что не так?" "Серёж, это ты мне скажи, кому и что ты такого о себе рассказал, что о тебе теперь такое пишут" "Да что пишут?!" Не понимать, о чем речь, очень бесило. Статья, которую Олег ему скинул, заставила челюсть Серёжи опуститься. Согласно некой Пчелкиной Ю. он, Сергей Разумовский, собрал в себя все возможные пороки, отклонения и нежелательные черты, от тотального стяжательства и обжорства (иначе чем объяснить огромный вендинговый аппарат прямо в его кабинете?) до развращенности уровня семьи Борджиа. Его последнее мероприятие в статье называлось не иначе как "оргией с благотворительным банкетом в качестве прелюдии", а сам он, конечно, имел несколько десятков внебрачных детей, матерям которых платил большие деньги за молчание. Вишенкой на торте оказался абзац про Лёшу. Серёжа тут оказался не только родным отцом — само по себе странное заявление: у них разница в возрасте едва ли десять лет — но и ужасным грумером, который забрал своего же ребёнка из детдома, только чтобы воспользоваться своим положением и... "Какая ересь", — написал Серёжа Олегу, закончив это чтиво. Честно сказать, он не знал, смеяться ему или плакать. — "Как будто фанфик" "Она пишет, что у неё есть источник. Ты кому-то хоть о чем-то подобном говорил?" "Олег, я ни с кем не общаюсь. Особенно до такой степени." "А щенок твой?" "Олег!" "Мне нужно знать, кого искать. Это проблема, и ее нужно решать." "Ты же не намекаешь на убийство?" "Серёж, тебе нужно в суд подавать. Ты дурной?"