Забыть нельзя любить

      Мерлин, как же мне все надоело.       Последний год здесь, и я больше не буду терпеть все эти издевательства и насмешки. Это единственное, что радовало меня в окончании школы. Такое ощущение, будто я лично насолила Малфою, будто я сделала ему что-то непоправимое, отчего он так люто меня ненавидит. У него словно смысл жизни — это проснуться, найти меня, сказать мерзости, пойти снова спать, чтобы повторить на следующий день этот алгоритм. Я не понимаю, почему ему это приносит такое непомерное удовольствие. Вечные подножки, это мерзкое и едкое «Грязнокровка», жалобы и доносы. И нет, так он поступал не только со мной, а с каждой Светлой, но после случая с Барбарой я стала его жертвой номер один.       В детстве я очень много плакала. Началось все с того момента, как меня забрали у родителей. Как только обнаружилась моя сила, приехали люди в мантиях и увезли меня далеко от самых близких людей. Я не помню, где то место, но навсегда в моей памяти останутся дни, проведенные там. Я жила там четыре года.       Я не скажу, что там было ужасно, страшно, что над Светлыми издевались, но для семилетнего ребенка это настоящая трагедия — быть оторванным от родителей. Я долго не могла свыкнуться с этим: по началу я постоянно плакала, отказывалась от еды, ни с кем не разговаривала. Когда я поняла, что все это бесполезно, то мой детский мозг решился разрабатывать новую тактику. Так я попробовала сбежать, что, конечно, было безуспешно. Я долго разрабатывала план, стала хорошо кушать, отчего женщины, присматривавшие за нами (кажется, они сами были Светлыми, потому что совсем не боялись нас и спокойно смотрели в наши глаза), сильно обрадовались. Я стала играть с остальными девочками, чтобы все думали, что я успокоилась. Когда могла, я гуляла по дому, в котором мы все были заперты, а после зарисовывала все коридоры и комнаты на бумаге, чтобы детально продумать свой путь. Я не учла единственное: я не знала адрес родителей.       Я легко смогла выбраться из того дома и также легко спряталась на узких улочках Лондона. Но я сразу же пожалела о том, что совершила. Я быстро заблудилась. Я не понимала, где я, куда должна идти, я просто искала свой дом, но тот явно был далеко отсюда, где царили многоэтажки, магазины с яркими цветными вывесками, огромный мост через Темзу и парки с красивыми фонтанами и памятниками.       Вначале я шла через темные места, где сворачивались подле друг друга в клубочки кошки и собаки, пытаясь согреться в морозный день, где лежали на газетках грязные, с порванной одеждой мужчины и женщины. Мне было безумно страшно, но я также и боялась, что если выйду на главную улицу, то меня быстро найдут и заберут обратно к тем людям, потому я продолжала идти. Я старалась аккуратно ступать на треснутую местами дорогу, обходила дырки, чтобы меня никто не услышал. Но какой-то дрыщавый высокий парень все равно меня заметил и схватил за капюшон куртки.       — Что за славная девочка ходит по таким местам поздней ночью? — он облизнулся и дернул меня ближе к себе, перехватывая руки, которыми я пыталась отмахнуться. — Ты хочешь поиграть со мной?       — Нет! Нет! Отпусти! — кричала я, стараясь изо всех сил выбраться из его тяжелой хватки.       — Ты напугана? Не бойся, я отведу тебя к себе домой, там мы поиграем, — слащаво-приторным голосом шептал он над моим ухом. Я чувствовала колкость от его щетины на своей щеке, отчего мне стало совсем страшно и мерзко. Вдруг я ощутила странное тепло, разливающееся по всему телу. Само нутро подсказало, что я должна сделать. Казалось, мои глаза светились ярким белым светом, освещая все вокруг. Я подняла голову и посмотрела в его красные глаза с широкими зрачками. Я чувствовала растущую внутри меня силу, рвавшуюся наружу. Я не испугалась этого чувства, мне стало невыносимо приятно его ощущение. Словно открылось что-то, что так давно сидело взаперти.       Парень отпустил меня и упал на колени.       — Простите, госпожа, я вас обидел… — уже совсем другим тоном сказал он. — Прикажите мне наказать себя!       Я совсем ужаснулась и просто побежала прочь, оставляя этого парня стоять там. Теперь я поняла, что больше не зайду в мрачные узкие улочки, и выбежала на центральную улицу, где изредка проезжали машины.       Я совсем устала бежать, ноги больше не слушались, и я присела на деревянную холодную скамейку, а ко мне подошли мужчины в форме полицейских. Мама всегда говорила, что дети не должны быть одни поздним вечером на улице, но вспомнила я это только тогда.       — Девочка, где твои родители? — аккуратно подходя ко мне, спросил один из них. Я резко подскочила, понимая, что, скорее всего, они заберут меня в полицейский участок. И я сразу поняла — они мой единственный путь попасть домой.       — Я потерялась! — испуганно крикнула я. — Меня забрали от моих родителей какие-то страшные люди, но я от них сбежала… а потом… потом… — я побоялась это сказать, не хотела вспоминать этого ужасного и мерзкого человека, не хотела думать о том, что же он хотел со мной сделать, потому я просто расплакалась, прижимаясь к полицейскому с добрыми глазами.       — Ну-ну, девочка, не плачь. Сейчас мы отвезем тебя к нам, а потом найдем родителей. Мы тебя накормим, поспишь, а утром ты уже будешь дома, хорошо? — успокаивал он меня, поднимая на руки. Они о чем-то переговаривались с напарником, но я не могла расслышать их слов. Быстро успокоившись в его теплых руках, я заснула.       Когда проснулись, мы уже были в полицейском участке. Я спала в небольшой комнатке на уютном диванчике, заботливо накрытая пушистым пледом. Рядом стоял небольшой обогреватель, но мощности в нем было достаточно. Мои замерзшие на улице руки и ноги отогрелись, но, видимо, заболеть я все же успела: горло неприятно саднило. Я привстала и огляделась вокруг, это заметил тот самый приятный полицейский.       — Проснулась? Как ты себя чувствуешь?       — Не очень… — прохрипела я. — Горло болит.       — Сейчас я сделаю тебе чай, — он сразу же подскочил, достал чашки, чай и сахар, включил чайник. — Я, кстати, Боб. Так ко мне и обращайся. А тебя как зовут, крошка?       — Я Гермиона Грейнджер, — тихо ответила я, держась за горло.       — Гермиона… какое необычное имя. Тебя так мама назвала? — я кивнула ему. Он подал мне кружку с чаем и поставил на столик печенье, а после заботливо укутал мое горло в шарф, пропахший недорогим парфюмом. — У меня тоже есть дочка, но она уже взрослая. Такая красивая, ты не представляешь! Я ее очень сильно люблю, но мы редко видимся. У нее мальчики все, гулянки… А когда она была такой крохой, как ты, мы постоянно с ней вместе время проводили: то в парк ее отведу, то в цирк. Ой, чего это я про себя все рассказываю… Грейнджер, говоришь? А как зовут маму и папу?       — Дженна и Стивен. Спасибо за чай и шарфик, — я постаралась ему улыбнуться несмотря на всю ту боль, что бушевала внутри. Но вышло у меня плохо, и я снова заплакала.       — Ну, тихо, девочка, — Боб сел рядом со мной и обнял меня за плечи. — Сейчас я их найду по базе данных и отвезу тебя к ним, хорошо?       Но я все равно плакала, никак не могла успокоиться. Мне было так больно, так ужасно больно от того, что все это происходит. Я не понимала, зачем меня забрали, зачем позволили видеть слезы матери, зачем меня заперли в том доме с другими несчастными девочками, зачем тот парень приставал ко мне. Мне было очень страшно от того, что я больше никогда не увижу маму и папу, я не могла поверить в то, что Боб меня к ним отвезет. Я плакала и плакала, ощущая, как внутри все разбивается, как счастливое детство уходит. Мне казалось, что больше у меня не будет семьи, что я никому не буду нужна.       — Смотри, я нашел их адрес, Гермиона, — он показал мне бумажку, во всю улыбаясь. — Давай, одевайся, и поехали.       Он посадил меня сзади и дал чай, налитый в термос. Я грела об него свои вновь холодные ладони и пыталась убрать боль в горле. Пейзажи за окном быстро сменялись, но были неизменны в одном — пошел первый снег. Малочисленные снежинки медленно летели, кружились и опускались на асфальт или траву, почти сразу тая. Я не любила снег осенью: это всегда означало сырость и слякоть, грязь и неприятный холод. Куда лучше было зимой, когда пушистые сугробы окутывали весь Лондон, магазинчики были украшены цветными гирляндами, ёлки в парках увешаны игрушками, а я, маленькая и беззаботная, ждала любимого праздника, предвкушая очередной подарок от родителей. У меня защемило в груди. Ведь я все еще была ребенком, но почему-то уверовала, что больше никогда не смогу ощутить то чувство, когда приближается Рождество. Пока я ехала и наблюдала за безлиственным лесом за окном машины, я вспоминала, как прекрасно было наряжать ель вместе с мамой самыми разнообразными игрушками и конфетами, как я любила посреди ночи пробираться в гостиную и пытаться понять, что спрятали для меня в коробке. И я безумно надеялась, что все это вернется, но мое маленькое сознание без умолку твердило, что всей идиллии пришел конец, когда меня забрали те люди.       Я снова заснула, когда мы подъезжали к моему родному дому. Боб, тихонько пошатывая за плечи, разбудил меня, и сонная, с опухшими глазами, я сразу же побежала к дому, увидев знакомую крышу, двор и окна. Заботливый и добрый полицейский взял мою холодную ручку в свою огромную и теплую ладонь, и мы вместе пошли к двери. Открыла мама. Кажется, мы ее разбудили: ее волосы были взъерошены, она щурилась и, безусловно, она перепугалась от раннего визита полиции. Она осмотрела меня и Боба и непонимающе уставилась на мужчину.       — Что-то случилось?       — Мне нужно увидеться с миссис Грейнджер, она здесь проживает? — спросил Боб, пытаясь заглянуть за плечо моей мамы и осмотреть дом.       — Это я, — все с таким же недоумением говорила она.       — Это ваша потерявшаяся дочь, вы разве не узнаете? — он указал рукой на меня и уставился на маму.       — Мистер, у нас нет детей.       — Как это нет? А кто это тогда перед вами стоит? Гермиона Грейнджер! Ваша дочь!       — Вы можете пройти внутрь и посмотреть, у нас нет с этой девочкой фотографий, у нас нет детских игрушек, нет ее комнаты, у нас нет даже ее документов! Я бесплодна, мистер, у меня нет, не могло и не может быть детей.       — Гермиона, напомни, как зовут маму и папу? — Боб взял меня на руки и стал гладить по голове, когда заметил, что я снова начинаю плакать.       — Дженна и Стивен… — осипшим голосом сказала я, смотря на маму. Она с удивлением осматривала меня, совершенно не узнавая во мне своей дочери.       — Я не знаю, что за игру устроила эта девчонка и откуда она узнала наши имена, но я точно могу сказать, что у меня нет детей! — она на секунду куда-то убежала, оставляя дверь открытой. — Вот, держите, — мама раскрыла свой паспорт на страничке с детьми, и там было пусто. — Быть может, так понятнее?       — Извините, миссис Грейнджер. Видимо, произошла какая-то путаница, девочка простудилась на улице, и, скорее всего, не поняла, что вы не ее мама.       Боб нахмурился и ушел с крыльца моего родного дома. Он снова посадил меня в свою машину и, немного напряженно о чем-то подумав, обратился ко мне:       — Ты решила пошутить надо мной или что? — немного грубо спросил полицейский, смотря прямо в глаза.       — Вы что… вы не верите мне? Это моя мама! Я клянусь вам! А это мой дом, точно такой же, каким он был, когда меня украли. Откуда я могу знать ее имя, если это не моя мама?       — Но все указывает на то, что ты соврала. Я мог бы подумать, что твои родители попали в аварию, но документы… Я не знаю, что тебе сказать и что делать, Гермиона. Все это какой-то бред.       Я снова заплакала. Человек, который мне поверил, который с добротой и заботой отнесся ко мне, довез меня сюда, взял даже с собой чай, осознавая, что я заболела, сейчас злился на меня. Я заметила шевеление за окном машины, и в дверь со стороны водителя постучались.       — Извините, вы ведь мистер Пейдж? — спросил очень знакомый голос. Я пыталась разглядеть его обладателя за массивной спиной Боба, но никак не видела. Полицейский кивнул. — Девочка, Гермиона, она с вами?       — Вы ее знаете? — удивился Боб, оборачиваясь на меня. А я сразу поняла, кто к нам подошел…       — Да, конечно знаю, она Светлая, она волшебница, а ты, жалкий магл, отдашь ее мне, забудешь меня и все, что тут произошло, будешь дальше работать полицейским и пытаться вновь наладить отношения с дочерью. Я так хочу, я так буду счастлива, ты меня понял? — сказала женщина, вцепившись руками в его шею.       — Да, моя госпожа! Забирайте ее.       Дверь машины открылась, и женщина из того дома вытащила меня за локоть, отчего я чуть не упала на асфальт. Тогда я не поняла, что со мной произошло, все внутренности скрутило, казалось, вот-вот, и меня стошнит. Так, я первый раз аппарировала.       В моей маленькой детской голове закрутились шестеренки, и я поняла, почему мама меня не вспомнила: это все эти люди. Они заставили их забыть магией, кто я такая. Злость внутри меня бушевала, заставляя каждую клеточку внутри кипеть. И я закричала. Так неестественно громко, что аж уши заложило, а та женщина, что в очередной раз меня забрала, скривилась от боли и упала на пол.       — Вы забрали у меня родителей! Вы сделали меня сиротой! Вы насильно держите меня в месте, где мне не нравится!       — Гермиона, успокойся, пожалуйста, — пытаясь зажать уши, говорила женщина. — Давай мы просто с тобой поговорим?       Пришли и другие работники этого дома. Они оглушили меня каким-то заклинанием, а проснулась я в больничной палате без ощущения холода в руках и ногах, без боли в горле, а главное — я была бескрайне спокойна впервые за эти месяцы. Я не хотела куда-то бежать, не хотела вернуть родителей, не хотела отомстить всем за то, что их забрали. И все остальные дни до поступления в Хогвартс я была спокойна. Мне постоянно твердили, что все это ради моего блага, и я им верила. Они подсыпали в мои напитки успокоительное.       Я это поняла, когда попала в Хогвартс-экспресс. Боль и злость на все вновь разом накатили на меня, но образовавшиеся рамки в моей голове остановили меня, не позволяя выливать эмоции наружу.       С тех самых пор я больше не плакала. Когда надо мной издевались, я покорно терпела, уходя с гордо поднятой головой, когда я уставала из-за постоянного стремления быть лучшей, я просто умывалась ледяной водой и продолжала работать дальше, когда профессор Снейп называл меня зазнайкой или как-то еще, я просто поджимала губы и замолкала.       Мне пришлось смириться с тем, что моих родителей больше, условно, нет. Теперь есть только я и Светлые.       Драко не добьется моих слез, как бы мне ни было обидно, как бы я не хотела его уничтожить. Говорит, что я еще не победила? Это зря. Я давно переиграла его, еще тогда, на первом курсе, когда он поджег мою мантию, а я, потушив огонь, не сказала ничего ни ему, ни профессору Деккенс. Я просто спокойно ушла, подняв голову вверх, как делаю это всегда. Я показала ему, как он мелочен, показала, что даже не достоин моего внимания. И пускай он думает, что продолжает эту войну, пускай он думает, что сможет меня уничтожить — у него ничего не выйдет. Меня не отчислят, он не добьется этого, пока министр хочет видеть Светлых в Хогвартсе. Я не опущусь до его подчинения, как бы этого не хотелось, я никогда не сделаю ничего в ответ.       Я больше обычного ощущала на себе его мерзкий взгляд. Малфой хотел сломать меня, я знаю, сильно ли я его огорчу, когда он поймет, что ничего не выйдет? Я только становлюсь сильнее, я не маленькая потерявшаяся девочка, я — Светлая.       Прошло уже несколько дней с тех пор, как Малфой сказал мне эти слова, но активных действий, которые бы меня сокрушили, я не ощущала. По новому правилу профессора Деккенс, я теперь никогда не оставалась одна и ходила то с Агатой, то с Гарри и Роном. Барбара до сих пор со мной не разговаривала. Не знаю, что ее так сильно задело. Раньше она всегда спокойно относилась ко всему, что ей говорят, даже если ее мнение координально отличалось. Моя подруга никогда ни на кого не обижалась, она наоборот старалась всегда всех мирить, потому что терпеть не могла ссоры и недомолвки. Теперь она ведет себя иначе. Я понимаю, что на нее повлияла ситуация с Ланой, ее переполняет обида и, быть может, гнев, но с этим надо бороться, а Барбара закрылась в себе, а самое главное — отгородилась от меня.       Я делала шаги на встречу, желала помириться, но она упорно игнорировала меня, отчего я пришла к выводу, что та сама ко мне вернется, когда успокоится. Я больше не собиралась бегать за ней, это не дружба.       Несколько дней назад на ней лица не было: настал момент, когда нужно было заставить Лану забыть про смысл своей жизни — про свою госпожу. Лана долго билась в истерике, отказываясь от этого, кричала и молила Барбару не поступать так с ней, обещала, что она исправится и больше не будет подставлять ее, говорила, что умрет без нее. Я пыталась поддержать подругу в тот день, но она меня сама оттолкнула, не подпуская к себе и к своим мыслям. Я пробовала поговорить с ней на следующий день — бестолку. Больше унижаться я не намерена.       Когда многие разошлись из Большого зала, я подсела к Гарри и Рону. Рон жадно впихивал в себя остатки каши, а Гарри сидел, как обычно, за газетой.       — О, Хэмиона, — с забитым ртом сказал Рон, улыбаясь мне.       — Доброе утро, ребята, — присаживаясь к ним, я немного приподняла капюшон, чтобы они могли разглядеть мое лицо. — Как у вас дела?       — Очень непонятно, — вдруг сказал Гарри, который прежде был погружен в чтение. — новую метлу должны были выпустить в этом году, теперь же пишут, что ее релиз перенесут. Якобы, на тестировании были жертвы, метла себя ведет непредсказуемо, — грустно проговорил он, убирая газету. — Я хотел купить ее.       — Ну твоя молния тоже очень хороша.       Я честно не понимала, почему они так гонятся за разными метлами. Как по мне, все зависело от игрока в основном, а не от метлы. Если человек не имеет таланта к квиддичу, плохо летает, с медленной реакцией, то никакая метла не сделает из него крутого спортсмена.       — Ты не понимаешь, — махнул рукой Рон, запивая теперь съеденное тыквенным соком.       — Ну да, конечно, — буркнула я в ответ, демонстративно отвернувшись.       — Гермиона, не хочешь все же сходить сегодня на тренировку? Это последняя перед матчем со Слизерином.       — Ты же знаешь, Гарри, я не очень во всем этом разбираюсь. На саму игру я обязательно приду и буду болеть за вас. А сейчас что мне там делать?       — Ну пожа-а-алуйста! — он посмотрел на меня умоляющим взглядом, заставив засмеяться. Потрепав его волосы, я ответила:       — Ладно, уговорил, - театрально вздохнула я. Все равно не отстанут. - Я приду.       — Мы покавем, как игают пафесианалы! — снова набив рот, теперь уже булочкой, радостно сказал Рон.

***

      Мое настроение все-таки немного улучшилось: во-первых, я сегодня все еще не видела Малфоя, во-вторых, мои друзья — самые лучшие на свете.       У нас совпадали все занятия в этот день, и мы везде ходили вместе. Даже профессор Снейп, который вел теперь ЗОТи, не смог испортить мне настроение. Я просто внимательно записывала все сказанное им, пытаясь не говорить ничего лишнего. Пару раз профессор все-таки пристал к Гарри. Мне кажется, если бы этого не произошло, то явно случился бы конец света. Поттеру давно было все равно на декана Слизерина, он уже привык к тому, что тот сравнивает его с отцом Гарри, находит тысячи причин, чтобы пристать к нему и убедить в том, что он такой же никчемный, как Джеймс. Гарри в ответ на это просто уже стал тихо смеяться, ничего не отвечая, — повзрослел.       Я предупредила Агату заранее, что я собираюсь наблюдать сегодня за тренировкой, она увязалась за мной, прихватив несколько книг и свитков.       — А зачем ты идешь, если собираешься учиться? — спросила я, помогая ей складывать все в сумку.       — Скучно одной в гостиной. А в библиотеке нельзя без пары, сама знаешь. Барбара и со мной не общается, — Агата пожала плечами и пошла за мной.       Рон и Гарри уже переоделись и стояли на поле. Гарри стоял посередине и громко и уверенно, как настоящий капитан команды, давал остальным игрокам напутствия. Я заметила, что Джинни как-то странно, с излишним вниманием смотрит на него, и стала за ней наблюдать. Да, она совершенно не отводила от него взгляда, следила за каждым движением, иногда у нее сбивалось дыхание, а щеки предательски краснели.       Я не была удивлена таким вниманием с ее стороны к Гарри. Мне казалось, что она всегда к нему неровно дышала. А сейчас, когда он так повзрослел и изменился только в лучшую сторону, очень странно не испытывать к нему симпатию. Он и в детстве был красив, но сейчас он стал мужественен и даже сексуален, что замечала и я, хотя не рассматривала его больше, чем как друга.       Я надеялась, что теперь уже серьезное увлечение Гарри не помешает Джинни выполнить свою роль, как охотницы. Она была замечательным игроком, такого упорства я еще ни у кого не видела за все время в школе. Джинни лучше всех забивала мячи, приводя в восторг зрителей и в ужас — вражескую команду. Рон рассказывал, что она хочет связать свое будущее со спортом. Что же, у нее явно получится.       Когда мы с Агатой прошли к трибунам, я заметила, как прежде активно общавшиеся между собой студенты резко замолчали и стали коситься в нашу сторону. Пускай, подумала я, если им больше делать нечего, пускай смотрят. Мы с Агатой умнее, ничего им на это не скажем.       Все расселись по метлам. Вновь волнующийся Рон сначала пропускал мячи Джинни. Слава Мерлину, ее чувства никак не отразились на игре, и она была вновь на высоте.       — Рон, ты играешь, как слизняк, — крикнула ему сестра, в очередной раз забивая гол. — Если ты так и продолжишь, мы завтра продуем.       — Замолчи, Джин! Я пытаюсь, — ответил он ей, с каждой секундой все больше багровея.       — Рон, соберись, — Гарри подлетел к другу и по-дружески стукнул его по спине. Он что-то прошептал ему на ухо, отчего Уизли радостно посмотрел в мою сторону и заулыбался.       — Играем, — громко сказал он, готовясь отбивать мяч.       И после поддержки со стороны Гарри у него и правда стало получаться нормально играть. Он редко пропускал мячи, а с каждым отбитым его самоуверенность росла, он смотрел на меня, видимо, ища восторг от его мастерства. Я хлопала в ладоши, пытаясь его ободрить.       Но мысли, как назло, снова неуловимо перетекали к Барбаре, Лане, к тому, что будет на следующем занятии по Истине. Я прочла то письмо, что мне передала сумасшедшая, как я ее прозвала про себя, Светлая. Меня совершенно не радовала прерогатива подчинять кого-то так скоро. Для меня это было до сих пор страшным после случая с педофилом на темных улочках Лондона. Я не представляю, как посмотреть в глаза убийце или другому преступнику, который мне достанется, не представляю, как ломать силой его волю, как забирать его жизнь в свои руки. Мне придется при всех вытаскивать из него его тайны, его мысли, заставлять вспоминать то, что он, возможно, ни при каких обстоятельствах вспоминать не хочет. И, в конечном итоге, его все равно казнят, даже если он будет невиновен.       Я за честный суд. Если человек никому не навредил, зачем его убивать? После последнего занятия по Истине, я сильно усомнилась в компетентности Визенгамота, отчего желание подчинить себе кого-то уменьшалось в геометрической прогрессии.       Я боялась, конечно же я боялась. Что у меня не получится, что человек не будет виновен, что я опозорюсь перед всеми присяжными, и у меня заберут статус лучшей ученицы. А как не облажаться, когда в последний раз ломал волю десять лет назад, и то под сильными эмоциями?       Из моих мыслей меня пробудил бладжер, пролетевший прямо перед моим носом. Оказалось, он летел за одним из игроков в команде Гарри, но загонщик успешно отбил его, спасая мое лицо от синяка.       — Вы будьте аккуратнее! — крикнула я с возмущенным лицом.       — А нечего о другом думать, на игру надо смотреть, — подлетев ко мне, посмеялся Гарри.       — Это не смешно, он мог меня ударить, — строго сказала я, поднимая бровь. Но друг только хмыкнул, вновь скрываясь где-то в небе.       И все-таки сейчас — мое самое лучшее время. В детстве у меня отобрали семью, сейчас я вновь ей обзавелась: это Светлые, Гарри и Рон. Когда я жила в том странном доме, откуда меня никуда не выпускали, я не знала счастья, забыла как улыбаться, не могла быть собой; сейчас я могла искренне радоваться, испытывать все эмоции и показывать себя самым дорогим мне людям.       — Гермиона, тут Луна пришла, она проводит меня до нашей гостиной, — вдруг сказала Агата, начиная собирать свои вещи.       — Ты чего так рано уходишь? Они же только начали.       — Да ты была права, тут очень неудобно заниматься. Шумно, к тому же, и эти шушукаются за спиной.       Я бросила взгляд назад, и все тут же замолчали, испуганно глядя на меня, словно я могла укусить или оторвать руку.       — Ты все еще обращаешь на них внимание? Они никогда не перестанут, — демонстративно громко сказала я. — Будьте аккуратнее.       С поля раздалось ехидное:       — Что такое, Уизел, теряешь хватку?       Слизеринцы разразились диким гоготом на весь стадион, словно пытаясь подлизаться к их лидеру.       — Ой, у тебя же ее и не было…       — Заткнись, Малфой! — Гарри тут же подлетел вниз, зависая между вратарем и этим мерзким хорьком. — Что вы тут вообще забыли? Это наша тренировка, ваша начинается через час.       — Просто хотели убедиться в том, что мы завтра одержим безоговорочную победу. Знаешь, Поттер, — Драко приблизился к Гарри и громко отчеканил, — ты завтра опозоришься, когда я спустя пять минут игры поймаю снитч.       — Попробуй, — злобно ответил Гарри, плюнув ему в ноги.       Малфой осмотрел трибуны и, словно выследив свою жертву, направился ко мне. Его свита следовала за ним. А я-то думала, что хотя бы сегодня пройдет день без его мерзкой рожи и отвратительного голоса.       Я постаралась сконцентрировать свой взгляд на друзьях, но они перестали играть. Все до одного наблюдали, как Малфой поднимается на трибуну и идет прямо ко мне.       — Двинься, Грязнокровка, — хорек посмотрел по сторонам и продолжил. — Вокруг тебя тут все плесенью поросло, быть может, стоит самоизолироваться?       — Явно, — вылезая из-за спины Драко, поддакивала Пэнси. Она самодовольно хмыкнула, довольная тем, что обратила на себя достаточно внимания. — Тебе здесь не место, проваливай.       Я поднялась, уверенная в себе, немного поправила капюшон, делая вид, что сейчас его сниму. Свита Драко моментально разбежалась, лишь он остался, внимательно, даже с интересом наблюдая, что я сделаю дальше.       — Подчинишь? — мерзкий, самодовольный голос. Меня тошнило от него. — Нет, слабо.       — Не слабо, — отчеканила я. — Стыдно иметь в рабах такого, как ты.       — Слабо, Грязнокровка. Ты жалкая и ничтожная. Ты даже камень подчинить не сможешь, куда уж тебе до меня.       Я стояла и сжимала свои кулаки, пытаясь утихомирить свой пыл. Посмотрев за спину Малфоя, я заметила, как приближаются Гарри и Рон.       — Наверное, твоим родителям маглам стыдно, что у них такая дочь.       — Ах ты сука!       Рон, резко слезая с метлы, бросил ту в сторону и накинулся с кулаками на Драко.       — Рон, прекрати! — крикнул Гарри. А я так и застыла на месте, пытаясь переварить сказанное им.       Рон никак не мог попасть по Малфою, тот спокойно уворачивался от каждого его удара, словно его собирался побить маленький ребенок, а не внушительных размеров вратарь.       — Уизел, ты неудачник. И вратарь — говно, и дерешься так себе.       После сказанного, Драко одним ударом выбил челюсть Рону, отчего тот моментально упал и потерял сознание. Я сразу же очнулась от своих мыслей и подбежала к другу, пытаясь положить на колени его голову. На поле Джинни сразу же закричала «Целителя!», началась суматоха, беготня, все гриффиндорцы направились в сторону трибун. Малфой криво ухмыльнулся и, бросив взгляд на меня, одними губами проговорил:       — До встречи, Грязнокровка.       Он знал, что я пойму сказанное им. Довольный очередной сменой выражения моего лица, он спустился с трибун, где его ждала свита. Пэнси Паркинсон, такая же мерзкая, как и Малфой, набросилась на его шею, чуть ли не облизывая его всего, Крэбб и Гойл ржали и стучали по спине своего лидера, один только Блейз стоял в стороне и равнодушно наблюдал за происходящим, порой бросая взгляд в сторону трибун.       Эта белобрысая сволочь умела все испортить.

***

      — Мне очень жаль, Поттер, — мадам Помфри, возившаяся с Роном, впопыхах подошла к нему, пока я пыталась успокоить покалечившегося друга, держа его за руку. — Уизли не сможет завтра играть. Ему нужно будет отдохнуть еще один день.       — Как так? Он нам очень нужен! — негодовал Гарри, хвостом бегая за целителем.       — Ничем не могу помочь. Не нужно было лезть в драку, — нравоучительным тоном сказала она и скрылась за дверью.       — Рон, нужен был тебе этот хорек, — сказала Джинни, гладя брата по волосам. Тот лишь простонал, нахмурившись. Перекошенная челюсть и синяк, расплывавшийся на ней, немного пугали.       — Он защищал Гермиону, — вступился за него Гарри, отчего Уизли сразу покраснела и устремила взгляд в пол, думая, что осталась незамеченной.       — И я очень благодарна, что у меня есть такой друг, который ради меня готов пожертвовать своей челюстью, — посмеялась я, крепче сжимая руку друга. — Но так рисковать, а тем более за день до матча — глупо.       — Я не… овыдал… — начал Рон, но я его тут же остановила:       — Тебе пока запретили говорить, так что помалкивай, инвалид.       — Гарри, нам надо срочно искать замену! — сказала Джинни, нахмурившись. — Мы не должны проиграть Слизерину, ни за что.       — Да, пойдем, займемся этим. Гермиона? — Гарри повернулся ко мне. — Тебя проводить?       — Я бы хотела еще посидеть с нашим больным, — усмехнулась я.       — Кто тебя тогда проводит?       И тут я поняла, что никто. Рон пробудет в больничном крыле еще день, все Светлые уже точно были в гостиной, оставалось мне только пойти с Гарри. Я кивнула своим мыслям и сказала:       — И то верно. Рон, поправляйся.       Пока меня провожали до моей гостиной, Гарри и Джинни обсуждали то, какой же засранец Малфой. Я была с ними полностью согласна, но совершенно не желала это обсуждать. Он коснулся темы о моих родителях, что была запретной даже для меня. Видимо, он не в курсе, что на наших родных накладывают Обливиэйт, а после мы их уже никогда не можем встретить. Хотя, если бы был в курсе, думаю, для него это бы не стало запретом издеваться.       В гостиной сидела Барбара возле камина. Заметив меня, она тут же подскочила, собрала свои книжки и убежала в спальню. Вот дурочка. Интересно, долго она меня еще будет избегать?       Я осознавала, что мне ее жутко не хватает, ведь она была моей лучшей подругой. Но не могу ведь я ее заставить начать снова общаться со мной? Приходилось просто терпеть ее глупые поступки и ждать возвращения.       Агата, видимо, уже спала, потому что в гостиной с полумраком от затухающих свечей больше никого не было. А мне предстояло сегодняшней ночью долго не спать: я уже несколько суток не занималась этим глупым сообщением про Светлых и их жизнь от древности до наших дней. Мне еще надо было работать и работать, но последние события выбили меня из колеи.       Судорожно вздохнув, я направилась к двери в спальню, чтобы забрать книги и засесть в гостиной. Как хорошо, что у нас был крохотный чайничек, работающий от магии. Без хотя бы небольшого количества кофеина мой мозг отказался бы сейчас работать.       Взяв все необходимое и удобно расположившись на мягком диване, предварительно сняв надоевшую за день глухую мантию, я раскрыла древние книги и попыталась сконцентрироваться.       Но как бы я не пыталась, передо мной каждый раз всплывало это самодовольное лицо с наглой усмешкой. Придурок.       Это же надо быть таким мерзким? Настолько мерзким, что аж заполнять все мои мысли? Как его выкинуть из них, как перестать думать о нем?       Чувство ненависти к нему начало меня поглощать. Вот таких нужно на суд в Визенгамот, таких, как он, необходимо казнить, чтобы не мешали обществу нормально существовать.       Я никогда не думала, что такой, как он, сможет вырубить Рона. Мой друг далеко не слабый, он большой, я бы сказала, сильно вытянулся за лето и набрал массы. Малфой, конечно, тоже изменился, но он не выглядел сильнее Рона.       Такое ощущение, будто это был продуманный план Малфоя, словно он предполагал, что кто-то из моих друзей полезет с кулаками защищать меня. Он явно хотел избавиться от одного из них!       Но даже остранение Рона, я уверена, не помешает Гарри завтра выиграть. Он еще покажет этому хорьку. Как бы он не был уверен в себе, Гарри его сделает, как всегда.       Он непревзойденный ловец, у него это в крови. Его отец был ловцом, теперь он ловец. И Гарри замечательно играл все это время, спасал всегда свою команду, сейчас ему ничего не помешает надрать задницу Слизерину.       Я еще некоторое время пыталась сосредоточиться на тексте, но мысленно постоянно возвращалась к мерзким словам Драко.       «Наверное, твоим родителям маглам стыдно, что у них такая дочь».       А что действительно они бы чувствовали, если бы им не стерли память и рассказали, кто я такая? Боялись? Презирали? Стыдились?       На этой мысли я не заметила, как заснула прямо над книгой по истории. И снились мне мои родители, которых я не видела вот уже десять лет.