Птица дивная

Прохладные бока сувенирной ручки постепенно нагревался в шершавых пальцах. Изредка свет падал на золотые элементы, застывая яркой звёздочкой, потом скользил вниз и гас где-то в глубине корпуса из тонких костяных пластинок. Не самый удобный для письма инструмент, однако, показывающий статус владельца, когда требуется при большом скоплении людей поставить размашистую подпись. Генерал-полковнику хотелось вбить ручку по самый корешок господину Стрелкову, цедящему сквозь зубы выговор Грому. Прямо в макушку, чтобы как антеннка, принимал сигналы из космоса. Да и Игорь, молодец, рванул в Джанелидзе не предупредив, не взяв ордер — он был уверен, что дело отдадут ему. «Игорь, Игорь…» — вздохнул генерал-полковник, из-под кустистых бровей наблюдая, как под кожей полицейского ходят желваки. Ещё немного, и он сорвётся. Волкова и Разумовского в кабинет генерал-полковника не допустил адъютант господина Стрелкова, преградив оборотням дорогу. Под полой пиджака у молчаливого бугая скрывался жезл, который при должном умении мог и превратить в кровавую труху. Брюнету и рыжеволосому пришлось остаться в общем зале. — Вы же никак не займётесь регистрацией своих пушистых друзей, не так ли, майор Гром? — ухмыльнулся Стрелков, подводя черту, — Займитесь этим важным делом, а то горожане в панике, как так, повторение кошмара двадцатилетней давности, когда любая тварь могла спокойно разгуливать по городам и безнаказанно жрать людей? Стул под Громом завизжал ножками по паркету. — Игорь! — вскинулся Фёдор Иванович, готовый в любой момент остановить смертоубийство. Евгений Борисович самодовольно улыбнулся, понимая, что держит ситуацию под контролем. Каким бы ретивым ни был этот майор, по повадкам недалеко ушедший от подъездной гопоты, а терять хлебное место неохота. — Скажем, давайте к следующей неделе Вы оформите на свой щенячий патруль все документы, и я подумаю над Вашим участием в расследовании… Вы же сами понимаете, от простых полицейских толку немного… Игорь мрачно посмотрел на столичного мага. — Свободны, майор, — Стрелков небрежно взмахнул рукой, и Гром для него стал пустым местом. Шумно отодвинув стул, полицейский вышел из кабинета генерал-полковника. На телефон пришло СМС от Фёдора Ивановича: «Иди домой. За регистрацию не беспокойся.». — Игорь, я… — из-за стола вскочила Ксения Зайцева. Девушка выкручивала кисти, виновато глядя на майора. Если бы она не принесла то злополучное письмо, то этот лысый москвич не имел бы к нему претензий. — Всё нормально, Ксюш, спасибо за наводку, — он похлопал её по плечу и даже немного ухмыльнулся, — Олег, Сергей, поехали домой. — Отстранили? — поинтересовался Волков. — Пока нет. — Хорошо, — волколак дёрнул носом, будто принюхивался к майору, —Странно… — Что? — А, показалось, — отмахнулся Волков. — От грома и в воде не уйдёшь, хи-хи! — Разумовский, закутавшийся в тёмно-синий дождевик по самый нос, подмигнул Игорю сине-жёлтым глазом. Игорь вздрогнул. Откуда пацан знает, что ему снилось? Совпадение, или фокусы нелюдей? — Это нормально? Когда у вас глаза цвет меняют? — отметя в сторону тревоги, Гром не смог удержаться от вопроса, кивнув на рыжего. — Ненормально. Но у Серого… своя атмосфера, — Олег загородил рыжего собой, чуть подавшись вперёд, как перед броском. — Это связано с тем, что он не перекидывается в волка? Тебя вчера так вштырило… Брюнет посмотрел на полицейского тяжёлым взглядом — так смотрят те, кто в любой момент готов сорваться и вмазать от души. Драться с Волковым не хотелось, он казался Грому правильным парнем, с чёткими моральными принципами, и поэтому было решено пойти на попятный: — Ладно, не моё дело, — отмахнулся майор. — Извини, если напомнил о чём-то, ну, таком… Весь обратный путь домой Волков сверлил затылок Грома нечитаемым взглядом. Прикорнувший на его плече Сергей изредка подёргивался во сне, и тогда Олегу приходилось прижимать его к себе ближе, чуть ли не впечатывая в себя. Испещрённый трещинами дом, дореволюционной постройки, встретил неработающим лифтом. Да даже если и работал бы, всё равно всех за раз бы не увёз — не предусмотренная в проекте лифтовая шахта уже в советское время была врезана во внутренности пятиэтажки, некогда бывшей доходным домом. Олег осторожно поднимался по крутой лестнице с узкими стёсанными ступенями, держа на руках рыжеволосого парня. Майор, то и дело оглядывался, опасаясь за кости волколаков, но брюнет пёр свою ношу с упорством тягача, вызванного вытащить из ямы дальнобойную фуру. Наконец, квартира под крышей поприветствовала скрипом и шелестом сыплющейся на голову штукатурки. Отряхнувшись, жильцы разбрелись по разным углам: Олег — укладывать так и не проснувшегося Сергея, Игорь — соображать что-нибудь на поздний обед или ранний ужин. — У тебя тушёнка щас сгорит, — Волков потеснил его у плиты, — Кинь макароны на дуршлаг. — Угу, — с этой задачей майор полиции справился легко. Нарубив в глубокую овощей и залив маслом, сели есть. Игорь, признавая, что его макароны позавчера были отстой, похвалил стряпню оборотня. Рыжий, подтянувшийся на запах еды, с минуту гипнотизировал взглядом тарелку перед собой, а после начал рьяно запихивать еду в рот. Кажется, своей порцией он не наестся. — Я могу спросить? — Олег, вывалив половину своего пайка в пустую тарелку Сергея, обратился к Игорю. — Спрашивай, —майор пожал плечами, наперёд зная, о чём хотят услышать. — Почему ты относишься к нам так… нормально? Стрелков сказал, что твой отец пострадал от таких, как мы. Игорь, потеряв аппетит, отставил свою порцию и увидев хищный голодный взгляд, пододвинул её к утробно заурчавшему Разумовскому, у которого аж за ушами трещало. — Он неверно выразился. Против волколаков ничего против не имею, ваш брат — хорошие вояки. Мой отец это тоже ценил, говорил, что бойцов, честнее и вернее волколаков, найти трудно. Я не всю хтонь ненавижу, а только упырей, которые его убили… Вся жизнь по звезде пошла после этого… Я тоже хорош — в банду вступил, чуть по этапу не пошёл… Дядя Федя едва смог мозги вправить… — Вот оно что... Ты был по ту сторону, поэтому так легко лавируешь между законом и беззаконием, — хмыкнул Волков, забирая опустевшую тарелку у Разумовского, тот, напихав еды за обе щеки, недовольно замычал, но затем радостно, кода остатки макарон были выложены на тарелку, и она была ему возвращена, — Серый, ешь помедленнее…

Санкт-Петербург,

ночь с 31 декабря 1999 года на 1 января 2000 года

Старая, старше самого Игоря, электрическая гирлянда, местами уже не работающая, опутывала ёлку, украшенную стеклянными шариками, шишками, перекрученными веретенами, и ужасно колючей полу облезшей мишурой. Он уже не верит в Деда Мороза (почти всегда это дядя Федя, скрывающий под красным халатом китель — «везло» ему на дежурства в новый год), однако ждёт, что ему подарят плеер. Пацан представлял, как войдя в класс десятого января, гордо сдёрнет с головы наушники от «сони волкмэн». В предвкушении подарка, он, как мог, копил карманные деньги и под новый год смог купить пару кассет. Игорь, зачарованно вглядываясь в огни: красные, синие, жёлтые, зелёные и самые редкие — розовые (именно эта цепочка светодиодов почти вся перегорела), ждал, когда в прихожей раздадутся звуки возни и голосов. Отец, стряхивая с плеч хлопья снега, войдёт в зал, и, уворачиваясь от тёти Лены и баб Марты – мамы дяди Феди, стащит пару бутербродов — себе и дяде Феде. Тётя Лена, поставив в центр стола огромное блюдо, доверху полное запечённой картошки с курицей, обязательно бы наиграно разозлилась, и сделала вид, что не видит, как Иван Прокопьевич разливает по рюмкам сливовую наливку, предлагая опоздавшим штрафную. Может быть, отец и дядя Федя пришли бы уже после наступления полуночи — пришли со службы не просто в прошлом году или веке, а целом тысячелетии! Тогда и шуточное «Тыщу лет тебя не видел!» стало бы реальным. Но папка и дядь Федя не пришли ни в полночь, ни в час, ни в два. Зато, в пол пятого утра по дребезжащему телефону, шурша и прерываясь, рассказали тёте Лене, что старшие лейтенанты Константин Гром и Фёдор Прокопенко доставлены в институт скорой помощи после облавы на упырей. Баб Марта и тётя Лена, бледные до синевы, собирались в Джанелидзе впопыхах: то в пальто не ту руку проденут, то на одной ноге свой сапог, а на другой — галоша. Игорь, разбуженный суетой, вышел из комнаты и застал окончание сборов. — Игорёша, иди спать, — Марта Михайловна, нервно улыбаясь, криво натянула на голову берет, и повернувшись к супругу, заправила концы клетчатого шарфа в дублёнку. — Вы куда? Я с вами! — Вскинулся Игорь, влетая в дутую куртку. Добираться до НИИ пришлось такими крючьями, чтобы сейчас курчавый подросток лет двенадцати-тринадцати колупал пальцем с обгрызенным ногтем отслаивающуюся от стены масляную краску. На кафельном полу лежали светло-жёлтые хлопья — Игорь давно начал свой вандализм. — Ай! — Между ногтевой пластиной и мясом въехал маленький кусочек краски, вокруг которого стала собираться кровь. Кончик пальца запульсировал в такт сердцебиению. Мальчик нажал на травмированное место и поморщился, потом опять нажал, ещё раз и ещё. Странное ощущение — по нервам стучит боль, а повторять хочется. Как только что вырванный зуб — десна мягка, как желе, кровящая и солоноватая на вкус, оголённые нервы щиплет, когда в ямку толкается кончик языка, иногда острой болью стреляет куда-то в висок, а всё равно повторить хочется. Шипящая под потолком лампа то загорается, то гаснет, выхватывая заполненный людьми коридор. Большая часть посетителей — спит, кто притулился на жёстких деревянных стульях, кто осел на пол. Тётя Лена, с тёмными кругами растёкшейся туши под глазами, неудобно вывернув шею, спала сидя на обкоцаном продавленном диване. Рядом с ней спал дядя Ваня, даже во сне крепко сжимая трость, ему в плечо уткнулась баб Марта — седые кудри выбивались из-под каракулевого берета. Они специально приехали на Новый год, чтобы встретить праздник всем вместе — у молодой четы Прокопенко никак не получалось выехать в деревню в полном составе. Летом, бывало, тётя Лена с собой брала Игоря на лето в деревню. А его папа, Константин, — сирота, его вырастил дядя Андрей, который, кажется, был батюшкой. Так или иначе, приёмного деда мальчик видел только на фото. Папа с ним почему-то не хотел общаться. В животе заурчало – за стол ведь они сесть так и не успели. Елена Прокопенко дёрнулась и вынырнула из сонной хмари. Потянувшись и размяв шею, она, прищурившись, посмотрела на циферблат, вывешенный над дверным проёмом, аккурат над табличкой «Посторонним вход запрещён». — Гарчек, проголодался? — Спросила она у мальчика. Игорь кивнул. — Что ж мы, как нелюди какие, — сипло пробормотала баб Марта, просыпаясь вслед за невесткой. — Ребёнка ж голодом уморим! Она принялась доставать из авоськи термос и свёртки с бутербродами. — На-ка, поешь, Игорёша, — пожилая женщина протянула ему один из свёртков. — Дед, вставай! Ты тоже поешь, ещё язву твою проворонить не хватало! Подросток развернул промасленную бумагу и вдохнул запах бутерброда: хлеб с маслом и сыром. Бывали хорошие вечера, когда отец, приходя с работы травил байки: то о ворах-неудачниках расскажет, что застряли в слишком маленькой форточке, то о бандитах, нарвавшихся на милиционеров, живущих в общежитии, которое хотели крышевать. Игорь хохотал до икоты, не видя возмущённого взгляда дяди Феди — напарнику Константина Грома меньше всего хотелось бы, чтобы мальчик слушал криминальную сводку из первых рук. Костя, нет-нет, да оговаривался, что сын уже думает над будущей профессией. Оба надеялись, что он не пойдёт служить в органы. Они не представляли Игоря в погонах и фуражке, да и не такой он — честный, но при этом хулиганистый сверх меры… Часы ожидания тянулись медленно, в коридоре не было окон, и Игорь с трудом представлял, сколько сейчас времени. Скооперировавшись с мальчишками по близости, найдя в карманах мелочь, они играли в пристенок, щёлкая латунными кругляшами об осыпающуюся хлопьями краски стену. Кто-то хвастался фишками с покемонами, кто-то ныл, что хочет домой, и тогда его выталкивали из круга. Девчонки хвастались друг другу куклами, знакомились, быстро становясь лучшими подружками, менялись куклами, ссорились и так по новой. Никому не хотелось знать правды и чувствовать загривком дыхание страха. Проходящие мимо врачи и медсёстры просили, а где-то покрикивали, мол, нечего шуметь в коридоре! — Да от вас самих шуму больше! — Возмутился рослый парень, показав дулю. Мальчишки, в том числе, Игорь, поддержали его издевательским гоготом. Никто не ушёл из НИИ, даже когда к людям вышел главврач, убеждающий в бесполезности пустых бдений. Когда будет что-то известно, то всем всё скажут. Дедушка, глянув на циферблат, сказал, что время уже почти семь вечера. Немного проголодавшийся и медленно звереющий от неизвестности Игорь, хоть и считал себя уже совсем взрослым, позволил матери гладить себя голове. Кому из них двоих это было больше нужно — неизвестно. Коридор со стороны операционных и палат наполнился топаньем — изморённые ожиданием семьи милиционеров просыпались, и сонно щуря глаза, смотрели на приближающуюся процессию, возглавляемую главным врачом и важным мужчиной в форме (Игорь рассмотрел погоны — три звезды в красной окантовке — генерал-генерал-полковник). Женщины с детьми поднимались на затёкшие ноги, с надеждой глядя на вышедших к ним врачей и представителей органов. — Кхм-кхм, прошу уделить немного вашего внимания, — помассировав горло, начал седовласый мужчина в тёмно-синем кителе, — Здравия желаю, генерал-генерал-полковник Вессельман Григорий Михайлович. Возможно, вы не знаете, почему вас сюда вызвали, но минувшей ночью была проведена операция по зачистке гнезда упырей неподалёку от Всеволожска… Ваши родственники храбро проявили себя на операции, но, к сожалению, в нашей непростой службе без потерь никак… Люди зароптали, кто-то громко, истерично разрыдался. — В холе вывесили списки прибывших в институт с номерами палат, вы можете ознакомиться с ними… Тонкие испуганные вскрики и торопливые шаги — некоторые женщины бросились вон из коридора, проверять. — Сохранять спокойствие! Без панических настроений! Дослушать информацию! — Рявкнул генерал-майор. Бросившиеся прочь застыли, и медленно развернувшись, вернулись к основной массе, — Семьи тех, чьи родственники-сотрудники милиции в красном списке, я прошу вас собраться в холле отдельной группой. Семьи тех, чьи родственники в чёрном списке… мои соболезнования. «Только не папа и дядя Федя, только не папа и дядя Федя…» — повторял про себя Игорь, терпеливо дожидаясь, пока основная масса народу ознакомится со списками — ватманом, разделённом на три секции: зелёную, красную и чёрную. В последней колонке фамилий было меньше, и это вроде бы хорошо — потери не столь большие, но за списком из пятнадцати фамилий — пятнадцать прерванных человеческих жизней, и в разы больше исковерканных горем потери. Сжимая кулаки и пихаясь локтями, Игорь попал в первый ряд и с облегчением вздохнул — фамилии «Гром» в чёрном списке не было. — Федя в шестьсот пятой палате! — Вытирая слёзы, плакала от облегчения тётя Лена. Старший лейтенант Прокопенко оказался в зелёном списке — ранения лёгкой и средней тяжести. — Костик в реанимации… — едва слышно выдохнула баб Марта, слепо шаря руками перед собой. Игорь поднырнул под её руки, вытаскивая из толпы и отводя к таким же бледным женщинам, чьи мужья попали в красный список. Елена Прокопенко прижала ладонь ко рту, — «Господи!» — раздалось приглушённое подрагивающими пальцами. Марта Михайловна прижала к себе названного внука. Игорь чувствовал терпкий запах гвоздики, исходящий от нарядного платья. Семьи милиционеров звали по алфавитному порядку, и семье Константина Игоревича Грома предстояло попасть в реанимацию одной из первых. Переплетения коридоров, под гул лифтового механизма и ослепительно-белая прихожая с широким стеклом — по ту сторону шеренга коек, окружённых кучей пищащего, шипящего и пикающего оборудования. — Г-Гром... Константин Игоревич, — кое-как выдавил Игорь. — Крайний справа, — указала медсестра, настолько крупная, что происходящего за стеклом было не видно. — Зря с собой ребёнка привели… Игорь насупился и сжал кулаки, волчонком посмотрев на женщину и первым пошёл в конец коридорчика, стараясь не смотреть на остальных милиционеров, борющихся, но проигрывающих жизнь тяжёлым ранам и отраве в своей крови. Розовые, желтоватые и тёмно-коричневые пятна, проступающие сквозь компрессы и повязки. Надсадно хрипящая на аппарате искусственной вентиляции мумия не может быть его отцом! Мальчишка расстегнул пуговицу, врезающуюся под кадык. Воздуха не хватало, нос словно прищепкой защемило. Прижавшись лбом к стеклу, Игорь, сам не понимая, плакал, шкрябая по прозрачной поверхности обкусанными ногтями.