Птица дивная

Последние тёплые дни, а после зарядят дожди и сильные ветры, от которых старые деревья будут скрипеть, переговариваться меж собой, как старики, сидящие на завалинках в солнечные дни, жаловаться друг другу на боль в корнях-ногах и мелкий гнус, атакующий с каждым днём всё сильнее и сильнее. Олег слыхивал и такие разговоры, когда у них в светлице собирались старожилы. Его, как младшего, укладывали спать с бабушкой на полати, тогда как родители бытовали в соседней клетушке. Вот народится у него брат или сестра и будет Олег тогда спать внизу — на лавке, а с бабушкой, как на ноги встанет, ночевать будет малой. Разморенный теплом от печи, был разбужен бормотанием нескольких голосов. Выпутавшись из одеяла, набитого тяжёлым гусиным пухом, он осторожно отвёл в сторону край цветастой занавески. В свете лучинок, горящих неровно и осыпающихся мелкими золотистыми искрами в плошку с водой, старики делились своими опасениями, попивая тёплый смородиновый взвар. — Больно много пришлых стало! — Гладя густую бороду, делился со всеми старик Путята. — Ходют, ходют, рыскают чегой-то. «Ресно! Ресно!» — гудели остальные. Бабка Олега, вдовая Авдотья, негласно самая старшая, восседала во главе стола, сложив небольшие морщинистые ладони поверх столешницы, выструганной ещё дедом. Это в честь него Олег получил мирское имя. Слушала она тревоги и сетования старцев, да помалкивала, посверкивая впотьмах желтоватым взглядом. — Да где это видано, шоб пришлые так далеко заходили! — Воскликнул дед Алексий, самый громкий на их деревне. Это был большой мужик, живущий в избе на окраине деревни и промышлявший кузнечным делом. — Уговор же был семи тысяч двести девяносто восьмого года! Уговор! Что мы уходим и живём сами по себе, а они на своих землях пущай делают, что задумается! — Забыли, вестимо… — на разный лад одна и та же фраза звучала по-разному: у кого-то с грустью, у кого-то с досадой, у кого-то, как у деда Алексия, со злостью. — Чавой им у себя не хватат? Всё выжрали, видать. Тьфу, саранча! — Сказав это, дед Алексий в один присест прикончил взвар в своей канопке, аж по белёсой бороде потекло. — Ты воду, Алекша, не мути, — слово взяла Авдотья и от её голоса Олегу враз расхотелось подглядывать. Невысокая, она могла такой жути навести, душа в пятки отправится стремглав! — Коли дойдут до нас, мы их отвадим. Не действием, — она подняла ладонь, знаком показывая повременить, — а словом. Неспокойно на большой земле, колотит всю, как осемьдесят лет назад, досюда даже доходило. Чего я тебе рассказываю, и сам помнишь, как было. Старики замолкли, вспоминая что-то дурное. — Сейчас главное это, — Авдотья вытащила из-под стола небольшой дубовый ларь, окованный по углам. Пожелтевшие от времени, местами треснувшие или вовсе выпавшие перламутровые пластинки складывались в чудной узор, не то спирали, не то курчавые облака. — Сберечь это обещались и обещание выполним. Старожилы смотрели на ларец, как заворожённые. Олег тоже — видано ли, в их доме, где всё просто и понятно, а из самого дорогого — большая потемневшая икона в серебряном окладе, такая занятная вещица хранится! — Ежели что случится, это, — она положила ладонь поверх крышки, — надо сберечь любой ценой. Мы же знаем, что таперича в мире творится, будем готовы, — сказала Авдотья, зыркнув в сторону печи, прямо на Олега. Не ожидав такого, он с тихим писком ткнулся в смятое одеяло. — Кончать пора. А то больно любопытный кто-то уши навострил, да, Лега? Краснощёкий от смущения мальчик не показался из-за занавески, но копошение его было таким громким, что всем всё было понятно и так. Больше в их доме старожилы не собирались, а Олег, в немногие минуты оставаясь в избе один, пытался найти тот заветный ларчик. Уж очень было интересно, что в нём такого особенного кроме вычурности, пусть и потрёпанной временем. И однажды нашёл он его. В один из дней, когда Олег уже было решил отказаться от поисков, думая, что шкатулку бабка утащила к старику Алексию, раз у него теперь собирались. Чувствуя себя хитником, в отсутствие взрослых, шарился он по дому: подпол, светелка, родительская клетушка и чердак. Нигде удивительного ларца не было! Хотя в деревне не особо приветствовалось нахождение в звериной форме, мальчик торопливо стянул с себя одежду и волнуясь, поминутно поглядывая на дверь в сени, присел на кортки и кувыркнулся назад. Волчонок, лопоухий, ещё не утративший детского, похожего на пух, подшёрстка, задорно тявкнул и принялся вынюхивать углы. Пахло знакомо: земля и шерсть — отец, молоко — мама, травы и шерсть — бабушка и… огонь. Мотая лопоухой головой, волчонок присел на передние лапы и испуганно заскулил: где, откуда? Особенно сильно несло от красного угла, где стояла чёрная икона. Ничего не понимая, щенок кое-как перекатился спиной назад, опять становясь вихрастым чернявым мальчишкой. Стало страшно — как это он, так просто, подойдёт и снимет икону со своего места, чтобы посмотреть, что за ней? Но до чего же любопытно! Притащив табурет аккурат под красный угол, мальчик встал на него, но роста немного не хватало. Пришлось пристать на носки. Страшась, взял он лампаду с едва-едва теплящейся свечой и поставил на подоконник. Застыл и прислушался — никто не идёт по тропинке к крыльцу: отец в лесу, а мама с бабушкой в соседнем доме — помогают готовиться Наське к родам: гладят полотенца и простыни, считают детское приданое. На мгновение подумалось: а может, ну это всё? Вернёт на место лампаду, и никто ничего не узнает, а он попытается забыть. Да какое там! Олег криво улыбнулся — знал он себя, не зря же в деревне все звали «пострелом». Глубоко вздохнув, развёл в стороны расшитый красным и чёрным рушник и решительно ухватился за оклад и потянул на себя. Табурет под ним зашатался, а сам Олег крякнул от натуги — икона была тяжёлой: мало того, что оклад из серебра, так и сам образ был не на бумажке писан, а на доске. С трудом удерживая образ в подрагивающих руках, он посмотрел на опустевший угол и радостно вскрикнул — нашёл! Ларец всё время прятался за иконой! Осторожно положив икону на столешницу и бормоча под нос одну из молитв, мальчик, вспотевшими ладонями схватил его и прижал к груди, чувствуя, как сердце колотится едва ли не в глотке. Ни замка, ни защёлки не было у ларца — открывался просто. Облизнув испарину, выступившую над верхней губой, Олег решительно открыл крышку. Внутри, среди свежего сена, был свёрток. Олег вытащил на его свет и осторожно размотал выцветший платок. В лицо брызнули золотые искры, что на мгновение показалось, что всё, теперь он ослеп. Смаргивая выступившие слёзы, Олег заглянул внутрь ларца. На желтушном, в заломах, шёлке был полупрозрачный камень в желто-красных разводах, напоминающий янтарь. Внутри яйцевидного камня было что-то чёрное, и как Олег ни старался, а различить что это не смог. Странное содержимое камня было жидким, перекатываясь от стенки к стенке, если наклонить то в одну сторону, то в другую. На пробу решив встряхнуть странную находку, волчонок взвизгнул от боли — камень объяли языки пламени. — Прости, прости! — Закричал Олег и огонь пропал. Смаргивая слёзы, и прижимая к груди обожжённую руку, он кое-как вернул всё на место. Несколько дней после этого Олег старался не бередить обожжённую ладонь, а родителям пришлось врать, что ошпарил, хотя, где он бы мог так навредить себе, никто из семьи так и не понял. Едва ожоги зажили, Олег полез к красному углу вновь.