Птица дивная

Упругий мох смешался с принесённой со стороны листвой и мелким лесным мусором, хрустя под подошвами бродней. Стылый утренний воздух холодил нёбо, свистел в ямке выпавшего утром зуба, а за спиной гремел на половину заполненный кедровыми шишками туес. Шершавый язык толкнулся в кровящую ямку, и мягкая припухшая десна заныла — противное чувство, но повторить ещё раз захотелось. Тайга никогда не спит, она всегда полна жизни, пусть некоторые и обрываются средь мшистых корней. Но растерзанное тело начнёт гнить, его съедят личинки и черви, и будут через выбеленные ветрами и дождями кости пробиваться новые ростки жизни. Тайга вечна и все её дети — один из прекрасных снов, приходящих снова и снова в разных вариациях. Мальчик лет десяти запрокинув голову, видел светлое небо и отблески поднимающегося солнца, широкими лентами, пронзающими кроны кедровых деревьев. Пахло влагой и смолой, хочется вбирать воздух всё больше и больше, чтобы в груди заныло. — Ле-е-га-а Ау-у-у! — Едва-слышно разнеслось по лесу. Где-то вдали вспорхнули испуганные пичуги. — Ту-у-та я-а-а! — Сложив ладони лодочкой, ответил мальчик. Остановился и оглянулся. И впрямь далеко зашёл, не помнит этих мест, но, если слышит голоса, значит, его найдут. Олег плюхнулся в углубление между корнями, уместив туес в ногах. В горле после крика скребло и похлопав себя по правому бедру, он нащупал бурдюк и отцепив от пояса, откупорил и сделал несколько крупных глотков. Вкусная, студёная ключевая вода взбодрила мальчика и повеселев, он поудобней устроился в корнях, готовясь прикорнуть — ежели надо, то кто-то из старших обернётся и найдёт его по запаху. Но чуткий слух уловил хруст ветки. Ещё раз и ещё. Олег насторожился — свои так громко не ходят. Есть тьма невидимых человечьему глазу троп, которыми идут волколаки, не нарушая природы. Дед Сидор недавно начал водить молодняк в лес, да показывать пути, которыми следует идти, чтобы ни один зверь не учуял. Одновременно хотелось и спрятаться, и посмотреть, что за чужаки к ним пожаловали. Олегу даже думать не пришлось, как поступить — он явно слышал, что идут в его сторону. Рубашка неприятно прилипла к взмокшей спине, а подрагивающие пальцы вцепились в переплетение гибких сероватых лент бересты. На что надеялся Олег: спрятаться за туесом, или стать невидимкой? Да… мальчик облизнул пересохшие губы, неплохо было бы иметь за пазухой шапку-невидимку, но только сказки всё это. Стали слышны голоса. — …какой леший нас в эту тьмутаракань занёс, ты мне скажи, Семёныч? — Нашёл у кого спросить! — Тихо! — Говорунов приструнил третий голос и лишь услышав его, Олегу страшно захотелось перекинуться в волчью форму. Получится ли? Опасливо озираясь, мальчик рискнул покинуть ненадёжное укрытие, чтобы выбраться на более ровное место — так будет проще перекувыркнуться. Мальчик тихонько зашипел и стукнул себя по лбу — туес, туес спрятать надо! Кае-как заныкав его в корни и присыпав прошлогодней листвой, Олег торопливо присел на четвереньки и задержав дыхание, кувыркнулся назад. Осенний лес из постепенно желтеющего стал серым, как в сумерках. Волчонок тряхнул головой, обвыкаясь и недовольно тяфкнул — ещё до конца не мог свыкнутся с этой переменой. Дед Сидор говорил, что это не страшно, с возрастом они обвыкнут. Шаги становились громче и волчонок, втянув воздух чёрным влажным носом, заворчал — действительно, чужаки! Странный запах от них встал поперёк горла, но думать об этом было некогда — надо было найти старших и всё им рассказать. Петляя между деревьев и на всякий случай, путая след, Олег вынырнул из подлеска прямо в ноги отцу. Мужчина, признав в щенке сына, сделал знак односельчанам остановиться. — Лега, чего ты кутёнком тут? — Присев напротив волчонка, спросил Давыд, щёлкнув по оттопыренному уху. Олег, припав на передние лапы, жалобно заскулил и боднул лбом большую тёплую ладонь. Николая поведение сына насторожила. Терпеливо дождавшись, когда ребёнок примет человеческий облик (что от волнения удалось лишь с третьего раза), он повторил вопрос. — Тятя… — Олег шмыгнул носом, — Тама, — он махнул в сторону, откуда прибежал, — люди странные. Идут громко и пахнут странно. Мужчины начали переглядываться между собой. — Охотники никак пожаловали? — Предположил кто-то. — Та не сезон, Гриха! — Возразили в ответ. — А ентим браконьерам, прости господи, всегда сезон! — Ресно! — Согласились все. Олег, выглядывая из-за спины отца, видел, что рассказанное мужчинам ой как не понравилось. Мальчик поёжился, словно от холодного ветра и тут же рука отца потрепала его по волосам, успокаивая. — Домой вертаться надо, — сказал Давыд и все согласились с этим решением. В бок ткнулся кулачок Путяты-младшего — ровесника Олега. — Это ж како приключение тебе выпало, Лега-а! — Завистливо протянул мальчишка. Теми же, волчьими тропами, добрались до деревни. Малым было строго настрого наказано не покидать дворов и языками не трепать. Путята расстроенно вздохнул, все знали, что он — сын Галки-гадалки, а что у ней, что у сына её, язык — помело. — Иди, Лега, иди, — отец подтолкнул его в сторону дома, а сам пошёл в сторону дома деда Алексия. Туда же шли старики и мужчины. Не в избе, так во дворе разговор держать будут. Дома Олега ждало приключение не меньше, а более того: бабка, злая, что из глаз едва ли не искры валили, едва завидев Олега, схватила за шкир и потащила к красному углу. — Лез паршивец, к иконе? Лез? — Кричала женщина, тряся Олега. В противоположном углу светелки сидела его мама, белая-белая и трясущимися пальцами мяла платок, то и дело, цепляясь за бахрому и путая её. Потом будет весь вечер сетовать и распутывать. — Ну лез! А чевой такого-то? — Не понимал мальчик. — Ах не понимаешь, паршивец?! — Ещё больше взъярилась Авдотья и махнула свободной рукой в сторону стола. Олег разглядел знакомый ларец. Пожилая женщина, ненадолго оставив внука в покое, осторожно открыла крышку и достала каменное яйцо. Мальчик удивлённо приподнял брови: от верху и до середины камень пронзала трещина, а что-то тёмное внутри «скорлупы» двигалось. — Не было трещин, бабушка! — Тыча в «яйцо» пальцем замотал головой Олег. — Не бросал, по полу не катал! — Ать, мерзавец! Врать вздумал! — Не поверила ему женщина и вскрикнула: рука, в которой она держала яйцо, вспыхнула ярким пламенем. — Не надо! Не обижай бабушку! — Испуганно заверещал Олег, бросаясь к ней и вырывая у неё из руки «яйцо». Пламя тут же потухло, не причинив ему вреда. Авдотья ахнула, прижав пострадавшую руку к груди. Сквозь одежду она чувствовала, как о рёбра колотится сердце. Олег осторожно, на вытянутых руках, рассматривал «яйцо». Трещина стала больше — до самого низа. Тем же вечером, как Авдотье стало известно, что Олег трогал содержимое шкатулки голыми руками, рассказала она внуку о сокровище, которое сотни лет хранила их семья. — Это, — говорила Авдотья, усадив мальчика на полати, — не булыжник тебе какой-то, а яйцо жар-птицы. Последнее на всём свете, наверное. Ещё дед моего деда взял на себя обязанность беречь любыми способами. Олег, поёрзал и потряс ногами, чтобы чирки свалились на пол. Забравшись на полати с ногами, он осторожно положил заметно потяжелевшее за несколько часов яйцо между переплетённых ног, давая рукам отдых. Бабка неодобрительно посмотрела на такое самоуправство, но ничего не сказала. — Откуда они взялись… такие? — Спросил Олег, потянувшись к столешнице, на которой стоял кувшин с молоком. Авдотья торопливо налила молока в щербатую канопку с криво нацарапанной гроздью рябины на боку и пододвинула к внуку. — Птицы эти — дети Дажьбога, — ответила старшая деревни. — Они — сам первородный пламень. Плоть от плоти его. — Значит, добрые? — Мальчик слизнул молочные усы. — Да какое там! — Хохотнула женщина, — Вот на солнце будешь в поле долго с непокрытой головой, что будет? — Напечёт. — То-то, — кивнула женщина. — А ежели огонь не затушишь на заимке, а вокруг сухостой? — Пожар будет… — Правильно. И они такие же. Найдёшь правильный подход к ним — будет один разговор, а обозлишь или обидишь — другой. Олег осторожно погладил чуть заострённую макушку яйца. Под подушечками пальцев стало тепло-тепло. — Было время, когда начал люд и не только, искать их. Кто-то хотел, чтобы служили им жар-птицы, а кото-то просто хотел род их весть перевести. Кровь их непростая — от неё жар исходит, да такой, что всякому нечистому худо сделается. И те, и те постарались, чтобы на небе больше не было огненного зарева и песен. Игры, Лега, закончились. Жарок тебя своим хранителем выбрал, и я того не ведаю, тяжкой али лёгкой твоя ноша будет. С той поры игры с ровесниками и занятия с дедом Сидором пришлось оборвать. Его и за порог избы-то отпускать боялись, мало ли, запнётся и упадёт на живот, у которого болталось яйцо, упрятанное в тонкую полотняную торбу. Олег и сам не пошёл бы в таком виде на улицу: широкие лямки торбы оттягивали шею, и временами даже натирали, но он не осмеливался стянуть с себя такой надоедливый груз. Как-то попытался, а потом вдруг слабость и боль такая навалились, что едва дополз к скамье, где оставил жарка. Авдотья, вычёсывавшая на гребне шерсть, хохотала над ним, но сладким ягодным взваром напоила и помогла забраться на печь. Мать и отец старшей не перечили, но Олег видел, что оба волнуются. Мама стала чаще оставаться дома, стараясь не спускать с него обеспокоенного взгляда, а отец посетовал, что надо бы де его, Олега, розгами по мягкому месту. — Да ты ж на скамью чичас пузом не ляжешь! — Вспоминал мужчина и сам от своей же шутки смеяться начинал. В их дом вновь стали приходить старшие, и если раньше мальчик тайком подслушивал, то теперь сидел по левую руку от бабки. Теперь было как-то неинтересно, теперь постоянно спать хотелось, а приходилось терпеть. Присоединился к этим собраниям и Давыд с ещё несколькими мужиками. — Чужаки ходют, рядом совсем, — сказал дядька Софрон — лучший охотник в деревне, один из немногих, кто выходил в люди и держал торг. — И если бы зверя били… Ищут что-то. Али кого-то. Ты это, дед Сидор, молодняк пока побереги выводить в лес. Неспокойно мне. Головы им морочить тяжко становится, в последний раз им морок был, как с гуся вода! Чаровника что ли с собой теперь водят… Набившиеся в светелку взволнованно загудели. — А як же уговор?! — Возмущённо выкрикнул дед Алексий. — Сказано было, что мы уходим на север, а енти нас пусть не трожут! — Да что им твой уговор, старый — Махнул рукой Софрон. — Им таперича честное слово, что грош ломаный! Олег, борющийся со сном, прижался щекой к тёплому большому боку отца, чувствуя, что вот-вот утухнет. Живот немного припекало. Мальчик рассеянно гладил яйцо жар-птицы, размером вымахавшее за три месяца чуть ли не с его голову. Скоро уж рождество, вон, пора колядок. По деревне детвора ряженая носится. В прошлом году хорошо было: так наелся медовых пряников, собранных во время колядок, что потом живот болел. Эх, жалко, что он с осени на улицу носа не кажет, но ослушаться бабку и отца себе дороже. Ничего, потерпит и в следующем году частушки громче всех голосить будет. Авдотья хмурила широкие с проседью брови. Ох и не нравились ей вести, принесённые Софроном. Они, волчьи люди — не чаровники, но малость кой-чего могут, первых поселенцев ещё сам Хозяин тайги обучил. Да видно, теперь и этого мало становится. Лет десять назад приходили к ним люди в странном платье, как говорится, по моде нонешней. «Эк всё поменялось там», — думала тогда Авдотья, слушая про «перепись населения». — Ну пишите, — говорила она им, уведя на отшиб. — Сто сорок шесть душ. — А может… — проблеял плюгавенький человечишка, кося глазами в сторону тропы, ведущей в селение. — Не может, — Отрезала старшая. — Цифирь написать дело плёвое. А теперь уходите. Часто стали к ним люди лезть. И эти… «арапланы» их проклятые. Зависнут в небе и грохочут, скотину пугают. Высматривают что-то, окаянные. — Прятаться надо, — сказала женщина, разом оборвав все разговоры. Олег встрепенулся — о чём говорят? — Да как же, мать… — ошарашенно пробормотал Алексий, — Сдюжим ли? — Будто у нас выбора видимо невидимо, — прицыкнула Авдотья. — Так-то оно да… — старик огладил серо-чёрную бороду. — Опосля Рождества будем идти к Хозяину на поклон, — озвучила своё решение Авдотья. Что-то острое ткнулось Олегу в живот, и он ойкнул, подскочив на лавке. — Ба, там енто… — дёрнул Олег Авдотью за рукав, испуганным глазами косясь на торбу. Мешок шевелился и пищал. В прорези показалась крошечная когтистая ручка. Он всё и ничто одновременно. Он память поколений от первых искр небесного пламени до великих пожарищ, принесённых на его-их крыльях. Он-они велик и своими крыльями может закрыть весь небосвод, превратив ночь в день. И в это же самое время он-они мал и немощен. Мгновение или вечность тёплой тьмы и яркая трещина, постепенно разрушившая уединение и заставившая сделать первый вдох. Ему-им нужно тепло, еда и участие — есть знание, что век не будет долгим, если рядом не будет кого-то надёжного и верного. Так случается, когда больше нет защиты из крепкой скорлупы, которую не возьмёт ни одно оружие и ни одна волшба. Внутри так много голосов — всегда кричат и никогда — шепчут. Нужно учиться отсекать их, давая голос лишь когда это удобно ему. Но об этом памяти нет. Больше нет. Миг уязвимости — от трещины в скорлупе до первого вздоха. Их-его, убивали. Страшно жить, зная, что больше нет старших, что остался один. Он так долго спал, что ещё чуть-чуть и ушёл бы насовсем. Но его разбудили.