Птица дивная

Тихий посёлок Аннино располагался недалеко от Петербурга и Финского залива. Летом приятное место для выездов на природу, утопающее в зелени. Из-за относительной близости к заливу в жаркие дни было прохладно, но по осени, наоборот, слишком ветрено. Сейчас же было лишь немного пасмурно, но если верить прогнозу, циклон пройдёт мимо, обрушившись на головы жителям питерских окраин. «Идеально для убийства одной не в меру ретивой журналистки», — думала Юля, сверяясь с навигатором. На залив она, конечно же ездила, и в Финку на несколько часиков затариться вкусняшками и поесть ржаной хесбургер, но чтобы прицельно сюда ехать… Это были совершенно незнакомые ей места. Аккуратная белая церквушка — главная достопримечательность посёлка осталась позади. Машина подпрыгивала на ямах, миновала пятиэтажный центр, чтобы вновь попасть в частный сектор. Было ли у Юли чувство самосохранения? Наверное. Если бы она тряслась над собой, то не было бы громких материалов. Она обучена самообороне, у неё при себе травматическое оружие и перцовый баллончик (не говоря уже о парочке не совсем законных скляночек с «сюрпризом»). Этот небольшой «дамский набор» несколько раз спасал ей жизнь, так что Бустер с чёрного рынка был хорошим поставщиком и информатором — нет-нет, да подкидывал сюжет-другой. Юля вновь сверилась с навигатором — она на месте. Машина остановилась около небольшого частного дома, словно сошедшего с иллюстрации сказки о трёх поросятах. Одна из кирпичных стен была увита пока ещё редким плющом, но как солнце разыграется, то и вся стена станет зелёной. — Милый домик, что же ты скрываешь? — Хмыкнула Пчёлкина, проверяя свой «дамский набор» перед тем, как выйти из машины и постучаться в дверь. Хлопнула дверь, кто-то спустился с крыльца немного шаркающей походкой. Юля насторожилась: почему у неё не спрашивают: «Кто там?». Девушка напряглась и сильнее сжала перцовый баллончик во вспотевшей ладони. Дверь резко распахнулась наружу. Ожидавшая чего-то такого Юля решительно нажала на клапан. Противно пахнущая жидкость ударила плотной струёй в пластиковый экран. — А вы подготовились, Юлия, — мужчина усмехнулся в седые усы, наблюдая, как по ту сторону пластика растекаются оранжевые подтёки. Несмотря на двадцать лет, прошедших с тех пор, как программа «Криминальный час» была закрыта, Пчёлкина всё равно узнала этого человека. — Алексей Степанович! — Ахнула Юля, опуская баллончик. — З-здравствуйте! Простите! — Ну, проходите, Юлия, — Алексей Прищуров стащил с головы экран и отодвинулся, давая девушке пройти. — Нам есть о чём с Вами потолковать, не так ли? Всё ещё сжимая баллончик во ладони, она послушно перешагнула порог и оказалась в небольшом, залитом бетоном, дворике. Обстановка внутри домика была простой и незатейливой. Ни памятных фото, ни каких-то ещё признаков, указывающих, что здесь живёт известный журналист, чья передача заставляла одинаково скрипеть зубами и милицию, и питерскую мафию. — Чаю? — Предложил Прищуров, приглашая её жестом сесть в одно из кресел в гостиной. — Спасибо, не откажусь. Может, Вам помочь? — Предложила девушка, выразительно посмотрев на трость, служившую мужчине опорой. — О, не стоит! Это, — он поднял руку и потряс тростью, — так, привычка. Я, можно сказать, уже сроднился с нею. Наверное, помните облаву в ночь с девяносто девятого на двухтысячный? — Вы были там?! — Изумилась девушка. — От и до, — усмехнувшись, Прищуров приподнял левую штанину, и Юля увидела шрамы, поднимавшиеся от странно деформированной щиколотки вверх. — Так вот почему Вы исчезли… А… — И поэтому тоже. Подождите задавать вопросы, Юлия, нам многое нужно обсудить. «Ну, хозяин — барин», — решила девушка, опустившись в одно из кресел. Она о стольком хотела спросить этого человека! Ведь он — легенда независимой журналистики периода девяностых! И она сейчас сидит в его гостиной! Когда чай был выпит, в гостиной повисла тишина. Алексей Прищуров, сжимая в пальцах ручку трости, смотрел куда-то поверх головы Юли — позади было окно, выходившее на заросший участок. Именитый журналист собирался с силами, нет-нет, да барабаня узловатыми пальцами по колену. — Вы ведь понимаете, что это расследование может стоить Вам жизни, Юлия? Пчёлкина встрепенулась, услышав своё имя, но отвечать сразу не торопилась. Она задумалась. Вопросов было несколько: первый, что спровоцировало появление упырей в Петербурге снова? Второй, откуда они пришли в город или никогда его не покидали? Третий, как скоро твари заявят о себе в открытую? Полиция упустила шанс всё замять, когда она пришла на верфи и увидела схрон. «Новые девяностые?» — поёжилась журналистка. — Не до конца понимаю, — призналась девушка, — Я была в передрягах, Алексей Степанович и… Из каких-то удавалось выйти без потерь, а из каких-то приходилось на карачках выползать. Всегда по-разному. Эта тоже будет другой. Мужчина медленно кивнул. В светлых глазах промелькнуло одобрение. — Ваша правда. По сути ничего не изменилось: те же люди делают те же дела. Мы ни на чём не учимся. Знаете, в девяносто девятом был реальный шанс покончить с ними, — из-под подушки кресла, в котором сидел мужчина, была выпростана кассета VHS. — Все условия: люди, техника, но что-то пошло не так.

Всеволожск, Ленинградская область.

24 км от Санкт-Петербурга.

Ночь с 31 января 1999 на 1 января 2000 года.

Серая жижа, охарактеризованная дикторами выпусков погоды «кратковременным снегопадом», забивалась в протекторы и нарастала ледяной коркой, мешая шинам проворачиваться в оси. Буксуя, надсадно кряхтя и щедро выдавая в салон амбре из жжёной резины и моторного масла, старенький «Вольво», купленный за пару тысяч зелёных даже не со вторых рук, боролся со слякотью. Пока выходило пятьдесят на пятьдесят. Более полувека назад грузовики, должно быть, также буксовали, застревая на весенней распутице, на полной скорости въезжая в полыньи Ладожского озера, камнем уходя на дно. Через Всеволожск проходил участок Дороги Жизни, а сейчас иначе как «Дорогой-из-костей» её никто не звал. Совсем рядом с Петербургом, всего в часе езды, нечисть диктует свои правила и люди вынуждены принимать их, приспосабливаться. Бандитов так сильно не боятся, как упырей. Алексей вдавил педаль газа до упора. Во все стороны брызнула грязная талая вода, но автомобилю удалось прорваться немного вперёд, прочь из обледеневшей колеи. Радиоприёмник, настроенный на частоту милиции, ожил. — Первый, мы на позиции. Конец связи. — Принято. Третий, доложите обстановку. — Третий на исходной. Конец связи. — Принято. Четвёртый, доложите обстановку. Журналист покачал головой — похоже во Всеволожск стянуты все силы: от милиции до национальной гвардии. Того, что осталось от этих структур, уничтоженных в равной степени, что и государство-предшественник. Алексею вся эта военная машина казалась теперь похожей на обворованную до последнего винтика иномарку, по неосторожности оставленную во дворе гетто, коим теперь являлся Петербург. «В органах служат либо последние мрази, либо непрошибаемые идеалисты», — считал журналист, имея связи и с теми, и с теми. Девяностые показали сущность каждого, а для журналиста, с которым не хотят иметь дело политиканы, генералы и бандиты, это золотое время вседозволенности. В этом он и они, разумеется, похожи. Но пока «те» набивают карманы «капустой» и золотым запасом, он набивает карманы плёнкой с «секретными» переговорами и переданными «по большой дружбе» копиями документов, способными зарыть некоторых «новых лидеров народа» в дерьмо по самые ноздри. Его ненавидели и желали страшной смерти. Посылали в спину в равной мере пули и проклятия. Тем приятнее было видеть перекошенные морды тех, по кому бил откат — инокиня Ефросинья свою работу знала на «отлично» и отваживала от акулы пера мастодонтов криминала и политики. Но третья сила — упыри, одинаково мешала всем. На этих тварей поводок, как на остальных «нечистых» не наденешь. Пользы от них тоже никакой. Порождения проклятий и Нави они были здесь чужими, но упорно выгрызали себе место под луной, уничтожая всё стоящее на их пути. Быстро плодятся и плохо дохнут. Стоило дать немного слабины и всё, запад страны тухнет под их гнётом. Так близко к Ленинграду они ещё никогда не были. Даже в Блокаду. Алексей выключил рацию и прибавил газу, рискуя застрять на ночной дороге и не пережить тёмное время суток. Новогодняя ночь, смена вех — непростой день выбран для решающего боя между людьми и нечистью. Мужчина посмотрел вверх — на небе убывающий полумесяц, убывающая сила нечисти. Хорошее время выбрали. А смогут ли распорядиться имеющимся преимуществом? Узкая объездная дорога вела к Румболовской горе, облюбованной тварями. Ещё один плевок в душу — в военные годы через эту берёзовую рощу грузовики шли. Туда с продовольствием, обратно с эвакуированными ленинградцами, в основном, детьми. В обледеневшем кузове одной из «полуторок», закутанная по самый нос в две шали и материно пальто, тряслась его тринадцатилетняя мать, вывезенная на «большую землю». Она осталась одна и могла бы начать жизнь с чистого листа на новом месте, но вернулась в отстраивающийся Ленинград в сорок седьмом и по иронии, была распределена на поселение в ту же квартиру, спала в том же углу, где блокадные крысы сожрали заживо её деда — члена Императорской академии наук. А теперь в Румболовской горе твари обустроили там своё гнездо. Он только посмотрит, лезть не будет. Алексей не умеет драться с «этими», не маг он и не ведун. Его инструмент — слово. Вдали показались проблески военных прожекторов, обращённых в сторону лесополосы. Прищуров съехал с дороги и заглушил мотор. Выбравшись из машины и потирая затёкшую спину, он близоруко щурился, попутно хлопая себя по карманам. Выпростав небольшой тканный мешочек на длинном кожаном шнурке, журналист повесил его на шею. С этим оберегом он должен быть какое-то время невидим ни для людей, ни для нечистых. Снежная каша булькала под ногами, норовя залиться в ботинки, но мужчина шёл вперёд, готовясь снять штурм упыриного гнезда. Народу было много, невольно подумалось: кто будет новогодние беспорядки в городе утихомиривать? Неужели в эту новогоднюю ночь всё на плечах желторотиков? Сбоку треснула ветка и Алексей торопливо отшагнул в сторону. Вовремя — мимо прошёл гроза питерской преступности майор Константин Гром. — Костя, броник хотя б! — Уговаривал сослуживца запакованный в форму милиционер с тёмной щёткой усов над губой. Майор Гром нахмурился. — Ну не хочешь форму, так броник нацепи! — Упрашивал его напарник Фёдор Прокопенко. — Костя, блин! О Горьке подумай, если на себя насрать! Сына сиротой оставить захотелось? — Федь, не кипешуй! Всё нормально будет. В доказательство своих слов майор Гром пару раз хлопнул в ладоши и между пальцами заискрились молнии. Алексей поправил съехавшую на кончик носа оправу — вот так новость! Майор Гром — маг?! — Ой, Костя… — Фёдор недоверчиво покачал головой. — Ты же недипломированный! Константин в ответ на тревоги Прокопенко усмехнулся и хлопнул друга по плечу. — Не боись, прорвёмся! Ещё к столу успеем! Ленка-то, наверное, свои знаменитые пельмени налепит! С лаврушечкой! Алексей проводил мужчин взглядом. Менты тоже люди. У одиозного Грома, оказывается, ребёнок есть. Но рассуждать некогда, пора действовать. Потёртый ремешок ручной видеокамеры привычно обхватил ладонь и журналист начал съёмку, следя за происходящим попеременно, через объектив и напрямую. Поначалу всё шло по плану: вооружённая огнемётами национальная гвардия, с поддержкой магов, первой начала наступление. За ними шла милиция и МЧС. Тварей целенаправленно выкуривали из гнезда и расстреливали, жгли, обращали в прах. Стылый влажный воздух наполнился запахом гари. Объектив камеры, расписанный по краю рунами, чтобы снимать и в темноте, зацеплял то, что обычный человеческий глаз был не способен уловить. Королева упырей выпустила часть выводка, чтобы те подавили наступление, но боезапас у задействованных в штурме был велик. В гуще сражения был майор Гром — яркий свет прожекторов глушил искры молний, но треск электричества был слышен даже отсюда. Рядом, плечом к плечу, отстреливался Прокопенко. Но дальше всё пошло наперекосяк: земля под людьми провалилась. Десятки служащих, находящихся в эпицентре штурма, упали вниз, прямо к упырям. В том числе и Гром. Новогодняя ночь наполнилась криками ужаса и боли. Алексей опустил камеру, неверяще глядя вперёд. Твари оказались куда умнее. Под Алексеем затряслась земля. …Юля сидела, обмерев от страха. Чашка чая в её руках давно остыла, но она продолжала сжимать её бока, словно та была якорем, державшим её разум в стабильном состоянии. Белый шум рябил на выпуклом экране старого телевизора, изредка отсвечивая радужными точками перегоревшей плазмы. Какие к чёрту мокьюментари, когда она увидела кошмар наяву? Всё то, чем она занималась до этого вдруг показалось незначительным. В глазах пекло и девушка, неохотно отставив кружку, достала из сумочки пачку бумажных платочков. — Вижу Вас проняло, — сказал Прищуров, выключая телевизор. Пчёлкина облизнула пересохшие губы и сглотнула горький ком, застрявший в горле. — Это так, Алексей Степанович. Не буду врать, мне стало страшно. Они немного помолчали. — Я так и не смонтировал этот выпуск. Долго лечился, а когда вышел из больницы, узнал, что все подробности штурма засекречены. Меня непросто напугать, Юлия, но тогда им это удалось. Если решите взвалить на себя эту ношу, то берегитесь. У Вас куда больше рычагов давления, но и слабостей не меньше. Девушка отрывисто кивнула. Но решать надо сейчас. Вот оно, дело её жизни, к которому она стремилась все эти годы. Юля выпрямилась в кресле и посмотрела Прищурову в глаза. — Я в деле. Мужчина усмехнулся в седые усы. — Другого ответа я и не ждал, — он достал из кармана домашних брюк телефон и набрав контакт, прижал трубку к уху. — Митя, забеги ко мне. Со стороны соседнего участка скрипнула калитка, а затем щёлкнул замок двери от забора Прищурова. Во двор вошёл паренёк лет двадцати. Он подслеповато щурился, поправляя строгую оправу очков, норовившую съехать вниз с обгоревшего, в конопушках, носа. Почесав светлый затылок, юноша широким шагом направился к крыльцу. — Дядь Лёш? — молодой человек заглянул в дом и немного покраснел, увидев Юлю. — Ой… здравствуйте, Юлия… — Это Дима Дубин, мои глаза, уши и ноги в большом мире, — представил юношу Прищуров. — Но Вы, Юлия, знаете его как Анонима, отправляющего Вам самые интересные инфоповоды.