Птица дивная

Курчавые серые облака, похожие на обрывки ваты, разбросанные по синему куску картона, светились изнутри золотистым светом всякий раз, как закрывали солнце. Белокаменная церковь по воскресеньям и церковным праздникам перекрывавшая колокольным звоном гул пролетающих самолётов, молчала. Расположенная на небольшом пригорке, она виднелась издали жителям близлежащих домов. Только не торопились они на службы, увлечённые своими делами и быстрым темпом жизни. Шелестела о плитку метёлка, собирая в горку принесённый ветром мусор. Семён, несмотря на жару, исправно выполнял своё послушание, следя, чтобы на вверенной ему территории всегда было чисто. Своим довольствием и жизнью он был обязан батюшке. Если бы не отец Алексий, то Семён ещё года три назад замёрз бы насмерть в открытой всем ветрам коробке будущего бизнес-центра, куда удавалось залезать на ночёвку всеми правдами и неправдами. Семён себя считал совсем пропащим человеком, но настоятель показал ему другой путь. И сбиваться с него мужчина не планировал. Убирая оплавившиеся свечи и выбирая натёкший на песок в чаши кандил воск, Семён здоровался с редкими прихожанами. В основном это были пожилые люди. Бабушки, кутавшиеся в цветистые платки, доставшиеся ещё, наверное, от матерей, шептали молитвы, глядя на писаные образы. Свет десятков свечей и отблески чеканки окладов отражались в выцветших от возраста глазах. Несмотря на персиковое зарево и чистое лазурное небо, часы работы храма подошли к концу. Бабушки вереницей шли к выходу с освящённой земли, чтобы разойтись по домам, где кроме посадок, пожалуй, их никто не ждал. — Сенечка, а ты не видал Шарика? — Одна из прихожанок, баба Капа, окликнула мужчину. Семён отрицательно покачал головой. Он помнил этого пса — дворняга, но добрый и умный, прибился как-то к женщине, да так и остался, скрашивая простой и одинокий быт старушки. — Запропастился куда-то… — Капитолина Федотовна промокнула глаза платочком, украшенным вышитыми анютиными глазками. — Ты, если увидишь его, отведи ко мне. Разнорабочий нахмурился. Старый был уже пёс, куда деться мог? Умирать ушёл? Так не кошка, чтобы по кустам прятаться. — Я поищу, — пообещал Семён. — Храм закрою и поищу. — Ты только будь осторожен, — спохватилась женщина. — Живодёр какой завёлся, мне Татьян Иванна говаривала… У ней Улька пропала, а у соседки еёной — Лиды Михалны, — она кивнула на двух старушек, идущих, сцепившись меж друг другом локотками, — двое пропали: Фимка да этот… этот… Тишка! Может и Шарика кто умыкнул… На котлеты… — прошептала баба Капа. «Она ведь блокадница», — вспомнил Семён, защёлкивая навесной замок на ограду. Перекрестившись и поклонившись образам, украшающими фасад храма, мужчина спустился с возвышенности и встал на перепутье: куда идти? Сперва он решил идти по старой памяти в район брошенной стройки — бизнес-центр у аэропорта так и не достроили. Серая коробка с тёмными провалами незастеклённых оконных проёмов окончательно обжита бездомными и облюбована беспризорной молодежью — под старенькими кроссовками вместе с мусором хрустели шприцы и пустые пакетики с зеленоватым маревом растёртой в порошок травы внутри. Семен видел пустые лежаки, следы чужой трапезы, но определить, что ели местные обитатели не мог. Может, баба Капа права и среди костей, валяющихся обугленной горкой в кострище из продырявленной кастрюли, есть собачьи кости. Но ждать жителей притона Семён не стал, а потому покинул стройку и направился в сторону посёлка Малое Карлино — откуда и были прихожанки, у которых, как и Капитолины Федотовны, пропали собаки. От такого большого крюка с непривычки болели ноги — всё больше Семён передвигался по своему посёлку, помимо послушания в храме помогая местным жителям. То крышу перекрыть, то грядки вскопать, а зимой — улицы почистить. Всё за еду, символическое вознаграждение и старые вещи. Притулившись к окну в автобусе, набитом как банка со шпротами, Семён думал, как сильно всё поменялось. Народ возвращается в жилые окраины из центра, бездумно уткнувшись в свои телефоны, трясясь вместе с автобусом, кренящимся то вправо, то влево. Только выпав из «активной социальной жизни» Семёну удалось увидеть жизнь со стороны. Он, как и все эти люди мог бы сейчас возвращаться в доставшуюся от родителей комнатку в районе Ленпроммаша, но не получилось. С девяносто девятого по две тысячи тринадцатый он только и делал, что жил призраками прошлого. Светочка. Лучик счастья в стылой ленинградской хмари, единственное, что осталось от сбежавшей на Запад жены с любовником, которой нужно было всё и сразу, а не тихое счастье и ещё шесть комнат в их коммуналке. Светик росла умницей, не отказывалась от домашних дел и зная, как отец задерживается на работе, встречала сделанными домашними заданиями и простым ужином. В девяностые было непросто, но выдюжили как-то. Семён так ею гордился — поступила в университет, получила грант на обучение за границей. Он взял в долг, чтобы собрать её, хотя дочь говорила, что всё есть, она заработала и там, на чужбине, работу найдёт, но Семён не слушал. А накануне долгожданной поездки в Италию Света пропала. Искали её всем домом, давали объявления в газету, оббивали порог милиции, всё без толку. Семён оказался не единственным родителем, у кого пропала красавица-дочь. А всё эти гнусные твари — упыри. Мужчина не сомневался, дочка пропала «благодаря» им. В те годы много молодых и красивых недосчитались, чтобы найти обглоданные кости или не найти вообще. Жизнь для него в те годы потеряла смысл, большая и чистая комната, украшенная под потолком «родной» лепниной, с давно нетопленой, облицованной красивой, тёмно-зелёной плиткой печью, постепенно стала наполняться странными личностями. У них всегда была с собой пара бутылок. Чем больше становилось в его комнате этих людей, тем быстрее сочувствие соседей превратилось в брезгливость. А потом один из жильцов постепенно начал выкупать комнаты у соседей. Бумаги на передачу собственности Семён подмахнул алкогольном угаре и оказался на улице. Мужчина потряс головой. Похоже, жара его совсем разморила, а ведь осталась всего одна остановка. Так и проехать недолго. Выйдя на «Красносельском шоссе», Семён побрёл в сторону гаражей — там тоже ночевать доводилось. — Мужик, те чё здесь надо? — Высунувшийся из охранной будки молодчик подозрительно прищурился. — Собачку ищу. Дворовая, Шарик… — Да, изменилось всё. Гаражей понастроили. Ещё лет десять назад всё было куда скромнее. И охраны не было. — Нету здесь никаких Шариков. Вали отсюд, папаша, — харкнул ему под ноги охранник и был таков. М-да, не везёт ему с поисками, почесал в седом затылке Семён. Было тепло, лето же, он решил не тратиться на проезд. Да и поздно уже, автобусы не ходят, а до Александровской час ходу. На том и порешил. Машины, всякие разные: белые, жёлтые, зелёные, раскрашенные, как матрёшки, ярко и слепяще, проносились мимо старика, бредущего вдоль дороги, поднимая облака пыли в тёплый воздух. Семён, подслеповато щуря глаза, смотрел вперёд, ища знак «зебры». А его всё не было, оживлённый участок трассы. Облокотившись о дорожное ограждение, мужчина утёр с пыльного лба испарину. Во рту пересохло, но рядом не было ни магазина, ни хотя бы ручейка какого. «Ничего, — думал Семён, вытряхнув из кроссовка камушек, — тут рукой подать, приду в каптёрку, и…». Тропка, то выныривавшая, то пропадавшая в заросшем парке, стала в сумерках малоразличима. Белые ночи, белыми ночами, а плохое зрение в сумерках с ними не дружит. Семён брёл скорее по памяти, нежели видя что-то в месте, где не было уличного освещения. Где-то в стороне хрустнула ветка. Ещё раз и ещё. Сторож обернулся на звук. Ему навстречу быстро шли две фигуры в чёрном. Ветер подул Семёну в лицо, и он поморщился, ощутив тяжёлый запах тухлого мяса.

За неделю до этого

Повседневная суета Пулково состояла из объявлений о приземлениях и взлётах, регистрации, визге полиэтиленовой плёнки, оплетающей чемоданы. Наголо бритый мужчина в чёрном костюме изучал табло рейсов, временами попивая кофе из цветистого картонного стаканчика. Напиток был куплен первым делом после короткого перелёта. В последние дни мало кто из ведомства, к которому он прикреплён, спит: в Подмосковье началась какая-то странная и непонятная волна возмущений и ничего не попишешь — едь и разбирайся, а дело сдай коллеге. Петербург «порадовал» кровавыми ритуалами с душком девяностых. — Евгений Борисович, Ваш багаж, — такой же обритый мужчина подкатил два чемодана. Их сразу предупредили, что поездка будет затяжной. — Мгм. Григорий, закажи такси, чё рассусоливать. — Есть! — А такси не нужно, господа, — москвичи обернулись на голос. Перед ними стоял высокий блондин в полицейской форме. В руках он держал лист, на котором крупными буквами было напечатано: «ЕВГЕНИЙ СТРЕЛКОВ». Блондин широко улыбнулся. — Мы вас очень ждали.