Птица дивная

Каменья, рассыпанные по шёлковому плату, горят багрянцем, отбрасывая на затейливо расписные своды светлицы сполохи. Ярче только кровь, папоротьим цветом алеющая на груди у княжьей любимицы, Сарги-толмачки. Любого человека удар калённым железом враз бы положил, но она ещё жива. Длинные ногти, боле всего походящие на птичьи когти, цепляются за богатую вышивку в безуспешной попытке вытащить заговорённый клинок. — Нет-нет, княжья девка, подарочек-то пущай остаётся, — рядом присела чернавка, что прежде служила верой и правдой. Она задумчиво теребила в испачканных кровью пальцах кончик русой косы. — Тебе так даже лучше, мёртвой быть. Спи, Сарга, П’тиц Д’вна, вот и твой век к концу подошёл. Тик. Тик. Тик. Сергей зло мотнул головой, прогоняя морок сновидения. Это не он, почти не он. Рыться в прошлом — много печалиться. От сна в неудобном кресле затекла поясница и выбраться из глубин продавленного монстра удалось не сразу и скрючившись в три погибели. Растирая спину, Разумовский не сводил взгляда с приборов, к которым трубками и проводами был соединён Олег. Он поморщился — чем капельницы помогут? Никто из людей не знает, как прогонять мёртвую силу из живой плоти, а если и знали, то позабыли. Библиотеку-то потеряли. Они вновь в Центре, стены которого покинули в конце весны. А сейчас — конец лета. Видеть знакомую казённую отделку стен было невыносимо, старые, временами висящие на честном слове обои в квартире Грома глазу были куда приятней. Кстати, о майоре. На него Сергей был зол. Зачем отправил Олега в это проклятое место? Будто от химического коктейля толк будет… Сергей, вытолкав всех из палаты (Игорю вовсе расцарапав лицо, напрочь забыв о «существующей» печати послушания), заперся, оставшись один на один с Волковым. По ту сторону порога он слышал, как Грому рекомендовали «побеседовать» с ним о поведении. Разумовский лишь криво усмехнулся и покосился на медицинскую койку. Это кошмар, повторяющийся из года в год — Олег, прикованный хворью к постели. Сколько раз он забирал себе боль Олега, что возвращался к нему из горячих точек практически по частям? Сегодня это не сработало. Сколько бы он не делился своей силой, сколько бы не целовал холодные губы, а всё словно в бездну проваливалось. Сергей думал, что делает что-то не так, но после пятого раза у него самого закружилась голова и пошла носом кровь. Волков так и лежал на медицинской койке не двигаясь, а показатели приборов неумолимо снижались с каждым часом. Сергей всхлипнул и подтянул колени к подбородку, тихонько заплакал. Сколько раз он предлагал ему сбежать, вернуться в тайгу, жить вдали от цивилизации… — Ты такой фантазёр, Жарок, — ласково гладя рыжие волосы, сонно бормотал Олег, прижимая к себе любимого. — Я не хочу скрываться всю жизнь. Проще отслужить положенный срок и получить свободу. Тогда хоть на все четыре стороны свалить будет можно. — Они нами пользуются! — Не соглашался Сергей, пытаясь выпутаться из кольца рук. — Таково Соглашение, — пожимал плечами Волков. — К чёрту его! — Шипел ему в лицо Разумовский. В зрачках Олега отражалось его лицо, теряющее человеческие черты. — Осталось всего двадцать лет, потерпи, — уговаривал волколак птицу. — Потерпи… — дыхание мужчины выровнялось, он погрузился в дрёму. Сергей посмотрел на электронный циферблат, тускло сияющий впотьмах зелёным. До подъёма оставалось тридцать минут. Никогда ранения Олега не были лёгкими, не всегда помогал оборот. У людей превратное понимание границ способностей волколаков, нет никакого всемогущества, бессмертия и неуязвимости. Все смертны: и люди, и волки. Сергей встрепенулся и бросился к койке, сжав в пальцах ледяное запястье. Пока жив. По ту сторону дверной створки кто-то копошился, парень зашипел. Под ногтями застыла человеческая кровь, Игорь заслужил взбучку. В дверь поскреблись. — Сгинь! — Гаркнул Сергей, мучимый тем, что ныне ничем не может помочь единственному близкому человеку. — Сергей, прости меня… Я не подумал, что вас тут опять запрут, — повинился Игорь. — Не подумал он… — Прорычал Сергей. Теперь отсюда их даже майор не вытащит — как же, уникальный случай, волколак, заражённый проклятием стрыгоя, о которых только в книжках пишут! От бессилия хотелось выть волком, хотя это вовсе не в птичьей природе. Он сам волен идти, куда глаза глядят, а Олег? Он крепко повязан с Громом… Да, сейчас бы очень пригодился заговорённый кинжал, которым чернавка зарезала его много веков назад… Я сильнее, чем в прошлый раз... Сергей резко мотнул головой, что хрустнула шея. Это не он! Не он! — Не лезь в мою голову, с-сука! — Зашипел мужчина, вцепившись себе в волосы. Видения прошлых жизней теперь не только снятся, они с ним теперь и в бодрствовании. Только когда Олег рядом, безумие утихает, получается делать вид, что всё в порядке. — Токмо порвав путы живота, волен будешь от уз, — пропел за спиной женский голос. Сергей резко развернулся, но кроме кресла, в котором дремал, не увидел ничего. Разве что где-то сбоку промелькнул всполох. — Аз от утробы матере моея к тебе привержен, да не будет ум мой от благодати твоей отвержен, — шелестели страницы несуществующих, давно утерянных книг княжеской библиотеки. — Спаси милостию своею моя уды, и оцысти телеса моего суды! — Я же с-сказал тебе! — Хрипел Сергей. — Заткнис-сь! Женский смех звучал громче и громче, заполняя собой маленькую палату. — Бедныя дитятко, спужалос, зли-итса! — Ощущение горячих губ у левого уха было настолько реальным, что Разумовский отшатнулся, сбивая прикроватную тумбу на колёсиках. Как сквозь вату он услышал звон разбившегося графина, хруст лопающихся под кедами пузырьков с зельями и вопросительный голос Грома. — Да на кое? Тело накрыло тяжёлым плащом из алых, оранжевых и золотых перьев. Сергей покосился — по плечам змеились ярко-рыжие, пахнущие костром и мёдом, но не его волосы. Когтистая ладонь гладила по макушке, а затем, резко схватила за медные пряди и потянула назад, вынуждая прогнуться в спине. Сквозь слипающиеся от слёз ресницы Сергей увидел лицо — своё и не своё. — Моя череда! — Объявила ему огненная тень и начала расти, заполняя собой всё свободное пространство. Разумовский хрипел от ужаса, дёргаясь в стальной хватке, — никогда прежде тень не становилось столь большой и реальной. Всегда сны и никогда реальность! Это неправильно! Так не должно быть! Живым — мир, мёртвым — покой! — Кто же сие сотвори с Волче? — Поинтересовалась у Сергея чёрная тень. Парализованный страхом, Разумовский молчал. Палата начала заполняться чёрным дымом. Сергей пытался не дышать, но голова начала кружиться и наконец, пришла темнота. По ту сторону двери Игорь, увидев валящий в коридор дым, разбил защитный кожух и нажал на кнопку пожарной тревоги. Стены сотрясло от поднявшегося воя сирены, а майор пытался выбить дверь в палату, оказавшуюся неожиданно крепкой. Оставляя кровавые разводы из сбитых костяшек, Гром зашёлся в приступе надсадного кашля. Чад выедал глаза и кроме алой пелены майор ничего не видел. Его схватили за шкирку и потащили в сторону выхода. Не отравись он угарным газом, сумел бы отбиться от молодого волколака, что упорно тащил мужчину прочь от пожарища. Двор, ещё несколько месяцев назад, утопавший в яблоневом цвете, поднявшийся ветер щедро осыпал жирными хлопьями сажи. Вдали раздавался вой пожарных сирен и карет скорой помощи. Зарево, сияющее ярче рассвета над Каменным островом, видели все, кто не спал в этот час. Игорь, заботливо усаженный на скамеечку чуть поодаль от царящей суеты, подслеповато щурился на пожарище, чувствуя, как по чёрным щекам текут слёзы из прогоревших глаз. Нашедшая его фельдшер ругалась и несмотря на разницу в комплекции (не в её пользу), каким-то чудом дотащила Игоря до кареты скорой помощи. В тот момент, когда ему на лицо легла кислородная маска, земля задрожала и больничное крыло Центра реабилитации и интеграции антропоморфов сложилось внутрь. — Не вставайте! Кому говорю! — Шикнула на Грома фельдшер, надавливая ему на плечи, чтобы мужчина опал на носилки. С трудом проталкивая внутрь небольшими порциями воздух, последнее, что Игорь видит (или ему чудится) перед тем, как потерять сознание — огромную, охваченную пламенем птицу, что взмывает вверх и растворяется в утреннем свете.

***

Щёлкает расколовшаяся от жара галька, стреляет из огня осколками, прожигая одежду и раня. Пламя выплёскивается за пределы кострища и жадно пожирает беззащитную плоть. Крик ли, шипение обугливающегося мяса — всё одно, жадные алые языки с готовностью ныряют внутрь, опаляя нутро. Не тело, но прах, — чёрный и вязкий, надсадно хрипящий.

Благодать сотвори по судбам твоим

И дай к подвигом бодрость костем моим,

Ты бо еси Бог благости,

Источник животныя сладости…

Трещит угольная корка, сочится промеж разломов загустевшая кровь напополам с гноем, обгоревшее горло терзает воздух. Корчится то, что некогда было живым, оставляя на земле ошмётки плоти, не реагирует на ласковый голос, уговаривающий ещё немного потерпеть. А боли становится всё больше и больше… В миг, когда сердце ударяется о клетку спёкшихся рёбер в последний раз, оглушительно громко щёлкнули звенья толстой цепи, тянущейся куда-то далеко-далеко, и распались пеплом. С неба рушится дождь, гася жадное пламя, давая вдоволь напиться и смыть с себя прах старых времён. За шорохом небесной влаги совсем не слышен облегчённый вздох лежащего посреди выгоревшей поляны мужчины. — Таперича всё кончилос, Волче, — худая рыжая фигура тащит едва дышащее тело прочь, под защиту крыши. — Ныне воспрянем, якоже душа желает. Пыльное, чуть пахнущее сыростью одеяло накрывает забывшегося тяжёлым сном нелюдя, а узкая, когтистая ладонь ласково оглаживает гладкий череп. Ничего, волосы ещё нарастут, главное — нет гнили Нави и рабского тавра. — Спи мой соколик, сил набирайса, — воркует рыжеволосый мужчина, любовно оглядывая жёлтыми глазами раскинувшуюся на постели фигуру. …Олега разбудило птичье пение. Тело, как после долгой болезни, слушается неохотно. Оторвать голову на слабой шее удается попытки с шестой. А сколько пришлось повозиться, чтобы кое-как скинуть тяжёлое, ватное одеяло и принять сидячее положение. Волколак прикрыл глаза, дожидаясь, когда шум крови в ушах поутихнет. Его контузило? Даже после разрыва по близости снаряда так ужасно не было… Свинцовые, по ощущениям, веки, поднимались неохотно, но мужчина заставил себя осмотреться. Последнее, что он помнит — это поляна, на которой они (кто с ним был?) поймали… стрыг? Да… стрыги… Он защитил Игоря (Друг? Родич? Сослуживец?), подставился под удар. На прохладном ветру колыхался пожелтевший ажурный тюль. Волков зацепился за него взглядом. Справа — грубо сколоченная книжная полка, слева — зеркало в деревянной оправе, а в щель промеж амальгамой и рамой — фотографии совершенно незнакомых людей. Где он? А Игорь? А… Хлопнула дверь. Щиколотки лизнул сквозняк, и Олег поджал пальцы на ногах, с грустью понимая, что сил улечься под защиту тёплого одеяла уже не хватает. Скрипели под чужими ногами половицы, что-то шуршало. Мимо дверного проёма, ведущего в комнатку, где себя обнаружил Олег, прошёл рыжеволосый мужчина. У него в руках была большая корзина, от которой исходил запах влажной земли. Водрузив её на стол, рыжеволосый стащил с плеч огромный тёмно-зелёный плащ и усевшись на табурет, опрокинул на столешницу добычу с «тихой охоты». — С… Серый… — почти беззвучно позвал Волков, но его услышали. Табурет громко упал на пол. — Ой! Мой Волче очнулса! — Радостно воскликнул мужчина, вопреки ярким эмоциям, присев на колени у кровати и осторожно взяв в свои ладони бледные (Куда подевались загар из последней «командировки» и шрамы?) ладони Олега. Горячие губы и следом слёзы скользили по костяшкам. — Мой Волче, мой Волче Ондревич… Отмер… Слава тебе, Господи! Олег замер, а затем осторожно выпростал одну из рук и поднял за подбородок лицо Сергея. На него, полные слёз, смотрели золотые глаза. — Здравствуй, — чужое имя с трудом ворочалось на языке, отдаваясь горечью, — Сарга, П’тиц Д’вна. Сарга широко улыбнулась и положила голову на колени мужчине. Теперь-то всё правильно, теперь-то их никто не разлучит.