Птица дивная

Густой, что молоко туман низко висел над запрудой, протягивая щупальца в сторону устланного досками берега. Скоро они заскрипят под лаптями чернавок, несущих стирать барское исподнее. И правда, в рассветной хмари показалась вереница девушек, обряженных в рубища, скромно украшенных по вороту и подолу вышивкой. У каждой в руках была большая корзина, полная грязного белья. Тускло блестела золотая вышивка выглядывающей из куч рубахи. Расстелив холстовину поверх мокрой травы, девки высыпали одежду. Пятна от вин креплённых заморских, яств украшали выбеленную ткань и шелка. Тяжко вздыхали чернавки, смотря на грядущую работу, предчувствия, какими распухшими будут пальцы опосля стирки в стылой водице. Полетели рубахи в запруду, заскрипели мостки, затянули девки грустную песню. А меж тем, рубаха, украшенная на груди следом от пролитого вина, пропала. Не углядели девки, ждёт их порка. Фигура, прижимая к себе добычу, скрылась в тающем с приходом солнца мареве. — Добра зело сорочица сия! – Разглядывая ту на вытянутых руках довольно пробормотала рудоголовая девка. За спиной она держала тюк. Бросив одёжу на ветку, сбросила она с себя шёлковый сарафан, затканный золотом и перламутром. Под ним оказались мужские брюки да сафьяновые сапоги. Натянув краденную рубаху, да поморщившись (телесами больно пахла), девка распотрошила узелок, а в нём – шапка барская, да кафтан. Разгладив складки, довольная, она повертелась на маленьком лужку. Кто теперь признает в ней царскую воспитанницу? Боярин и боярин. Спрятав бабскую одёжу, рудоглавая воровка скрылась в утреннем тумане. Вышла она к пегому конику, что держал под уздцы тощенький мужичонка. — Ой влетит мне розга, барыня… — Причитал он, завидев «барина». — Погонят, как есть погонят! — Аз быстро обернусь, не хватятся! — Ставя ногу в стремя, пообещала она ему. – Они де, мыслят, яко аз допозна за толмудами сидела, отсыпаюс. — Барыня, а можа, обернётесь в палаты? — С надеждой спросил служка. — Совсем ли обезумел еси, Тихоне? Азъ толико к тому готовилась, не гоже поворотить! Ну, с Богом! – Натянув уздцы, вдарила рудоглавая пятнами коню под брюхо и была такова. Правду люди молвят: сколь ни была красива клеть, а птица всё на волю рвётся, так и Сарга – княжья девка обманом и тайными тропами желает вырваться из царских белокаменных палат. Всего довольно: царь и княже привечают, есть что съесть, одёжа из лучших тканей – как купцы из-за моря вертаются, велит царь и на Саргу тканей богатых брать. Да только много ли из высокого терема она видит? Лишь внутренний двор на женской половине, а меж тем, охота посмотреть на жизнь обычную, небогатую в ином случае даже голодную. Надо ведь знать, кого она защищает от нечисти и супостатов. Коник, зная дорогу, вывернул со звериной тропки на тракт и стремглав промчался мимо городской стражи, лишь мелькнули рудые волосы из-под шапки. Въехав через городские ворота внутрь крепости, Сарга завертела головой, будто видала всё впервой. А так оно и было: токмо внутри повозки с плотными ставнями въезжала она в столичный град, оборачиваясь после походов. Сарга вовсе не поленицей, но силой обладала немалой. А всё от того, что вовсе человеком не была. Ея вид истинный – Жар-птица, не алконост аль сладкоголосая сирин. Она есть истинное пламя небес, плоть от его плоти. Дух мокрой земли, кислого вина, кваса и хлеба ударил по чувствительному носу, заставив чихнуть. Ей всё же привычнее книжная пыль, да чернила. Окромя защиты края была Сарга у князя толмачкой. — Ответь мне, Сарга, от чего тебе так легко даются языки? — Испрашивал князь, будучи в добром настроении. — От того, что человечьи, — пожимала плечами П’тица Д’вна, примериваясь, с какого бы бока куснуть вымоченное в вине прошлогоднее яблочко. Было это аккурат опосля посольства иностранного, с которым говорила она. — Разумей ты хоть пару слов маво языка, княже, обезумел бы. Языки ваши легки для меня. Только разумея языки человечьи, самих людей Сарга понимала не шибко. — От чего не весел, боярин? — Окликнула её дородная девка, держащая короб, полный свежей выпечки. — Отведай пирогов с почками, повеселеешь! Сарга хрипло, что каркая, рассмеялась и наклонившись, втянула носом дух, исходящий от зажаристых пирогов. Свежее было мясо, годится. — Дай-ка пару, — она ткнула в самые приглянувшиеся и бросила торговке серебряную монету. Та громко ахнула и сразу же попробовала на зуб. — Больно много, баре! — Коли всегда так печь будешь, не жалко! — Отмахнулась толмачка и сцапав ближайший к себе пирог, надкусила, не чувствуя жара от теста. В рот потёк мясной сок. — Хороши пироги! Правив коника вглубь торговой улицы, смотрела Сарга во все глаза на ремесленников, пропахших глиной и древом, купцов, навёзжих диковин и специй. Давно княжество не знало горя, как князья на службу лесной люд брать стали. Живут те на окраинах, охраняя, а самые лучшие в княжью сотню входят. Лучших бойцов не сыскать! — Мужем рядишься, Сарга? – Путь перегородил рослый волхв, ловко перехватив коника за уздцы. – Не стыдно? В ответ обожгли золотым взглядом. — А тебе что до того? – Толмачка попыталась вырвать узды из крепкой хватки царского волхва-ратника. – Ты на меня ваши человечьи правила не весь! Аз есмь П'тиц Д'вна! — Да токмо личина у тебя человечья. Буде ты Птицею, так и разговор другой буде. — Не согласился тот, не пуская и видя, как утренний воздух дрожит вокруг фигуры Жар-Птицы. — Вертай в палаты, Сарга. — А ежель нет? Так и пойду по рядам? — Усмехнулась она, тряхнув рудой головой. — Ты мне не указ, Пересвете Гром. В ратном деле мы с тобой можа и за одно боремся, но в спокойные дни обходи меня стороной! Нахмурился волхв и дёрнул коника. Захрипела скотина, но голову склонила. — За власы в хоромы притащу. — Процедил мужчина. Сарга отшатнулась от ратника, завела рыжие волосы за уши. — Не посмеешь! — А не изволь проверити? — Предложил Гром. На кончиках его пальцев заплясало небесное пламя. — Ты что же, Пересвете, сыне Бориславов, обидеть княжеску девку надумал? — Раздался новый голос. Лицо Сарги озарилось радостью. Спрыгнув с коника, прямиком в грязь, помчалась она ко всаднику в чёрных одеждах, широко раскинув руки. — Волче Ондревич! Вернулса! Живой! — Лесной муж подхватил её и прижал к себе на краткий миг, вдыхая запах раскалённого добела металла и чего-то терпкого, как степное разнотравье. — Много упивцев крушили? — Заглядывая в уставшие голубые глаза, допытывалась толмачка. — Тьму, — согласно кивнул тот. Присмотревшись, Волче Ондревич подивился её виду: — Ты что же, боярином прикинулас? Нешто в поход ратный собираешься, али что? Сарга смутилась, потупилась. — Буде я девкой, кто б меня за порог пустил? Аль тебе не мила? Лесной муж покачал головой. — Ты мне любой люба. Сарга зажмурилась от удовольствия, потираясь щекой о твёрдое плечо. Пересвет, глядя на милующихся зверолюда и княжью девку неодобрительно покачал головой. Слух по Московии давно ходил: собирался Ондрей Лесьянович женить первенца на дочке соседей – Весняне Путятичне, что обращалась в белоснежную волчицу. Роду Весняна была выше, нежели Волче, от того и должен был он перебраться опосля женитьбы в жинкин дом, приумножать славу её рода. В конце концов, лесные знались с лесными и разбавлять свою кровь со сторонними не торопились. Когда же до Сарги и Волче дойдёт, что не бывать их счастью? Ночи становились темнее, по утру с земли тянуло сыростью и холодом, доставались из сундуков тёплые, тяжёлые одёжи, да проветривались на слабеющем солнце. Собраны последние верши, далеко на горизонте видна узкая серая кромка идущих на град облаков. Они исторгнут вниз ледяные дожди с градом, заставляя люд прятаться по избам, а зазевавшихся дворовых девок торопливо заносить в светелки одеяла, да подушки. Когда первые капли забарабанили в забранное слюдяными пластинками окно светлицы Сарги, она, устало щуря глаза, отложила книгу, заложив обрезком шёлковой ленты. По ту сторону двери метались чернавки, шурша лаптями по дощатому полу. Со скрипом петель и громким «бух!» оказалось закрыто ставнями окно и комната, отведённая толмачке, погрузилась в темноту, но она её не боялась. Протянув по памяти другую руку, нашарила княжеская девка лучину, одну из многих, уложенных в деревянный высокий стакан, украшенный незатейливой резьбой. Сарга наощупь могла определить, что высечено в горько пахнущей рябине – косматый волк да птица. Вытянув одну из лучин и подув на неё, она смотрела, как на кончике вспыхивает огонёк. Пламя отбрасывало на её лицо тени, углубляя запавшие глаза и горькую складку у тонкогубого рта. Сегодня в тереме Ондрия Лесьяновича празднество великое – женится его старший сын. Не вышло у них с Волче быть вместе, прав был Пересвет. Ещё несколько дней назад в приветливо распахнутые ворота града въехала богато одетая делегация тверичей. Венчал её Путята Тишилович – огромный муж с бородой-лопатой. Чуть поодаль, раскачиваясь из стороны в сторону – крытая повозка. Сарга видела всё это, выбежав на стену и до боли вцепившись в каменную кладку, не замечая, как под её пальцами чернеет камень от чада. Волче в щель меж ставнями смотрел на народ, набившийся у ворот их терема. Все ждали тверичей. Заволновалось море людское, раздалось откуда-то с конца улицы: «Идут!». В спину ткнул младший брат, поторапливая – негоже заставлять уважаемых людей дожидаться, такой путь проделали! — Неможно спортить всё! — Шептал младший брат, Сер Ондревич, оттаскивая его от окна и толкая к двери. — Али хощеши Москву с Тверью разладити? — Дык сам бери Весняну в жёны! — Прорычал Волче, желая более всего вцепиться когтями в дверной косяк. — А я с Марысей сговорён сызмальства. — Невеста его жила в Великом Новгороде. Единственное, что помнил о ней Волче, громкий смех, да курносый, конопатый нос. Ежели такой и осталась, то Серу повезёт – душа в душу жить станут. — И давно видал её? — Годков осемь уж прошло… — Задумался Сер, потирая слабую, только-только пробивающуюся пегую щетину. Ондрей Лесьянович оглянулся на сыновей и оба, словно не мужи взрослые, а неразумные кутята. Они и примолкли. — Мир дому твоему, Ондрей, сыне Лесьянов! — Прогрохотал Путята, приближаясь к мужчине. — Мир пути твоему, Путята, сыне Тиишилов! С каким делом пожаловал? Тверич блеснул жёлтыми глазами и спрятал улыбку в бороде. Традиционные свадебные речи вились меж двумя сторонами, да итог один – связать в единое целое семьи. Давно сговорились они за брак Весняны и Волче, до только традиции стоило блюсти. — С делом, зело важным: дочку привёз, — повинуясь его знаку, вперёд вышла Весняна и подняла полупрозрачную вуаль с лица. Невеста хороша собой: кожа – что снег, волосы – что злато, глаза – лесная зелень, а рот – маков цвет. Не врала молва, Весняна – краса всей Твери, к ней даже князья сватались, желая такую красоту светлицами княжеского терема окаймить. Полнотела и мягка, движется со звериной грацией по первому снегу, укрывшему град пушистым, белым покровом. Столпившийся люд глазел на неё и шептался – хороша Весняна, ох и повезло Волче Ондревичу! Любому окажет честь, своим супружником назвав, да только Волче милее Сарга — толмачка и защита князя. Смотрел поверх людских голов ратник, а рудой – не видал. — Буде твоему сыну верной супружницей, а детям их – доброй матерью. — Указывая на дочь, молвил Путята. — Добрые вести ты привёз. — Важно кивнул Ондрей и подойдя к Весняне, провёл носом у её лица. Она подняла шею. Чуя запах сладких яблок и мёда, мокрой земли и влажного мха Ондрей уверился, что это чистый, здоровый запах. — Гостями будьте дорогими, приготовлены для вас комнаты. Смотря на всё с другого конца города, глотала злые слёзы толмачка. Волче, наконец будто что-то учуяв, поднял голову и посмотрел на городскую стену. Прежде чем Сер завёл его обратно в терем, показалось ему, словно в рано темнеющем небе сверкнула алая звезда. Летела жар-птица над голыми деревьями, летела в дальнюю даль, чтобы не тянуло сердечная боль обратно в Москву, обратить всё в пепел, такой же горячий, как её слёзы. Над тёмным лесом раздалась птичья трель, похожая на визг ломающегося льда. Не умеют жар-птицы петь, глас их немелодичен, не услаждает слух, а знаком иным тёмным тварям, служа погребальной им песней. Пока в хоромах лесных людей водятся праздничные хороводы, поёт по сердцу своему Сарга песню боли и печали. Пока укладывал Волче Ондревич Весняну Путятичну на брачное ложе, лежала толмачка в овраге глубоком. Ежели своды обрушатся, то не станет она выбираться, пусть могилой ей станет сырая земля. Вдоволь намучившись, проснувшись на рассвете неведомо какого дня, выбралась Сарга из ямы, стряхивая с волос куски земли. Пеплом стылым покрылась её душа. Услыхав глухой топот конский, уселась она на корягу-гнилушку. Загонял до кровавой пены коника своего Пересвет Бориславич, наперёд других зная, куда отправилась толмачка. — Неужто ты и в меду усов не обмочил, а сразу за мной поехал? — Оскал тянулся от уха до уха, на что ни один человечий лик не способен. Волхв мрачно посмотрел на рудоглавую девку и спешился. Менее всего ныне напоминала она человека – глаза птичьи, жёлтые, не волосы, но длинные перья росли из головы, а тело будто чешуёй покрыто. Надсадно хрипящего коня он жалостливо потрепал по спутанной гриве и расседлал, давая отдых. Вытащив холщовый мешок, кинул он его в Саргу. Та, ловко поймав, раздербанила длинными когтями ткань и вытряхнула на мокрую, жухлую траву одёжу. — Далече ушла. — Так не шёл бы, — огрызнулась жар-птица. — Хочешь того аль нет, но мы связаны и делаем одно дело – боремся с нечистью. — Ты черпаешь мою силу, — проклекотала Сарга, не торопясь одеваться. — А без неё, кто ты? Пересвет нахмурился. Густые брови сдвинулись к кривоватой переносице, потемнели серые глаза, запахло в воздухе, как перед зарницей. Сарга каркающе рассмеялась и выпрямилась в свой рост. Сутулясь, скрывала она, что выше иного мужа будет и встав напротив волхва, презрительно посмотрела в глаза на одном уровне с её. — Кто есте ты без пламени моего, Громе? — Допытывалась она у него. Волхв сжал ладони в кулаки, а затем, вдруг, расслабился. Сарга непонимающе моргнула, а в следующий миг оказалась прижата к чужой груди. — Рыдай, княжеска девка, никтоже узрит, не услышит окроме мене, — прогудел Пересвет. — Не со злобы глаголешь сие, но от боли сердечной. Рыдай! И Сарга завыла. Разрывая на спине волхва плащ да кафтан, рыдала она, прижимаясь к мужчине, не чувствуя ног. Летел её крик сквозь весь лес, тревожа мелкую живность, да глухарей, тревожно курлычущих со своих ветвей. Пробудились от гласа её создания иные, не людского роду-племени и не добрые к ним. Высунули свои морды серые на слабое осеннее солнце оскалились. Настало время охоты, а рядом большая и сытная добыча. Выбравшись из поросшей корнями пещеры, двинулись они по темнеющей земле, и чем слабее был свет дневной, тем лучше видели они во тьме. Впереди… Там… Мясо! Лес замер в тревоге, замолчали птицы и стих ветер. Сарга, убиравшая волосы в простую косу, выпрямилась и вдохнула стылый воздух с отчётливым запахом падали. Тревожно заржал едва-едва передохнувший коник. — Упыри крадутся. — Предупредила волхва княжеска девка, сбрасывая с себя одёжу. Пересвет Бориславич понятливо кивнул. Промеж его пальцев заплясали зарницы. Перед тем, как принять свой истинный облик, подошла Сарга к волхву и ткнулась горячими губами к его, вдыхая огонь первородный. Зарницы зашипели, окрасились с синеватого в белый. — Круши их, Пересвет! — Жги их, Сарга! Выступивших из-за деревьев упыри встретили огненное зарево и жалящие молнии.