Птица дивная

Вернуться к работе без Олега и Сергея, воспринимаемых незаменимыми помощниками Игорю оказалось не так-то просто. Десятилетие службы в соло будто ничего не значило, когда в жизни появились напарники из Центра. А ведь он поначалу противился, искал разные поводы, чтобы избежать «служебной собаки». И до чего же быстро Гром к ним привязался. Опустевшая квартира и рабочие места по соседству напоминали майору об ошибке. Оцарапанная Разумовским щека ныла и никак не хотела заживать – тётя Лена лишь неодобрительно цокала и промакивала кожу ваткой, смоченной в перекиси всякий раз, как едва затянувшиеся следы когтей вскрывались и начинали кровить. — Найдутся они, Гарчек, — утешала она приёмного сына, гладя по коротко остриженным волосам. Давно были те дни, когда сначала мальчик, а затем юноша носил шапку тёмно-русых кудрей. То тут, то там в солнечном свете виднелись первые седые волоски – работа у полицейских нервная, а уж Игорь и подавно себя не жалел, сжигал напрочь. — Неужели у тебя нет связей? Ну, ну, не хмурься, знаю я, что меж законом и той стороной скачете… Федя меру ещё знает, а вот Костя порой заигрывался. Майор исподлобья взглянул на приёмную мать, но тяжело вздохнув, уткнулся ей в живот лбом, чувствуя, как едва заметно она гладит его затылок. Волшебные руки у тёти Лены, от них лютая головная боль проходила. Они разместились на небольшой кухоньке. На плите доходил борщ, на тарелке высилась горка маленьких пирожков-карасиков с ягодой, картошкой, капустой, яйцом и фаршем. Хлебосольные, гостеприимные Прокопенко всегда были рады внезапно нагрянувшему Игорю. В их маленькой семье бытовала шутка: «Словно Гром на голову!». Каждое появление воспитанника Елена обставляла так, словно тот пришёл из армии – стол ломился от еды, простой, но очень вкусной. Редко когда Игорь отправлялся домой, не загружённый домашними заготовками и судочками с недоеденным. Майор подозревал – всё, чёто тётя Лена готовила якобы на воскресные ужины, она готовила именно для него, дабы успокоить свою душу и знать, что приёмный сын сыт. Несмотря на высокий чин, переезжать в квартиру от ведомства в Милицейском доме Фёдор Иванович отказался. «Будь у нас с Ленком дети, то так – конечно. Молодым старт нужен, своё жильё, а коль детей нет, то и не за чем», — рассуждал Прокопенко, так и живя в трёшке, доставшейся в наследство от родителей. Игорю доставляло особое удовольствие проводить субботние и воскресные вечера у четы: с дядей Федей они обязательно разыгрывали партейку другую шахмат, выходили во двор и копались во внутренностях «Восхода» - мотоцикла, свидетеля многих задержаний и погонь. Что уж говорить, Грому доставляли удовольствие даже уборка и перестановка. Здесь он был как дома. Нет, это и был его дом. — Никакой зацепки, откуда начать поиск… — Бормотал мужчина, чувствуя себя беспомощным. — Найдутся. — Уверенно заявила Елена. — А если что, то я помогу, хотя дело это не быстрое. — Вы? — Игорь устало усмехнулся, смотря на женщину снизу-вверх. Со стороны Елена Прокопенко выглядела женщиной чуть за пятьдесят – светлые волосы, округлое лицо, серые глаза. Она не была обладательницей точёных черт, а всё равно была очень красивой по мнению Игоря. Простая красота, которой не нужны брильянты с булыжник — хватит пуховой шали, в которую она так любит кутаться с наступлением осени. Самая обычная русская женщина. У которой всего лишь светились глаза. — Тёть Лен? — Игорь медленно отодвигался от Прокопенко, жалея, что снял портупею и оставил в прихожей. Его ли это приёмная мать? А если кто-то принял её личину? Те же перевёртыши, которые шарились по их отделению под видом москвичей? Хотя, силы на вряд ли будут равны – дядя Федя вспоминал, что сущности эти силы не малой… С волколаком и жар-птицей у Грома были шансы хотя бы выжить, а один на один… Кисти обдало жаром. Гром покосился – над кожей дрожало марево, вены наливались алым. А может и удастся унести ноги из квартиры, оккупированной чужаком. — Ты мне эти глупости брось! — Елена чуть повысила голос, уперев руки в бока. — По глазам вижу, думаешь, что за неведома зверушка в шкурку мою залезла и как это прибить! — Что я сделал на свое шестнадцатилетние? — Выпалил Игорь. Светящиеся глаза сощурились. — Откушался вусмерть заначкой Феди. Искрило так, что проводку менять пришлось. — Невозмутимо ответила Прокопенко, поднимая глаза к потолку. Там, под толстым слоем штукатурки, находились подпалины от устроенного Игорем спьяну светопреставления. Ясное дело, что после такого Гром пить зарёкся, а надранные уши алели ещё с несколько дней. Да и сидеть было неудобно – выпорол забулдыгу малолетнего Фёдор Иванович, как сидорову козу. — Гарчек, я же тебе вырастила, — ласковым тоном произнесла Елена, потянувшись к половику и бесстрашно повернувшись спиной к Грому, принявшись наливать суп в тарелку. — Я о тебе местами побольше, чем Федя знаю и Костик, царствие ему небесное. Игорь выдохнул и зажмурился, мысленно ругая себя на разные лады. Во, дурак! Ну и что, что у тёти Лены глаза светятся. Может, она знахарка какая… У них на даче, на веранде, всегда в сезон сушатся пучки разных ароматных трав. Какие-то в чай идут, иные – приправа. В самом деле, уже в родном человеке готов врага увидеть… — Простите, тётя Лена. — Повинился Гром рассматривая костяшки сцепленных в замок пальцев. — Ты ешь, а не болтай. — Она поставила перед ним тарелку борща, а сама села напротив, подперев подбородок кулаком. — К тому же, будь я не собой, а перевёртышем, натянувшим мою личину, ты всё равно ничего бы не понял – эти товарищи не только внешность воровать наловчились, но и знания. От того они такие хорошие тати личин и душ. — Это всё дядь Федя вам рассказал? — Спросил Игорь, зачерпнув сметаны. — А я будто дура какая, сама не знаю! — Рассмеялась женщина. — Гарчек, я ведь старше Феди. Гром, увлечённо поглощая обед, согласно промычал. Про это он слышал ещё в детстве. Глаза Елены вновь вспыхнули серебристым светом. — Ты даже не представляешь, насколько старше. — Ласково улыбнулась Елена. — Я ведь не человек, Гарчек, я – берегиня. Майор, не ожидавший такого, поперхнулся.

1976

Поскрипывая, неохотно ворочались под детским весом педали тяжёлого, взрослого велосипеда. Седушка и вовсе была на недосягаемой высоте, но главное, что до руля руки дотягивались. А педали крутить, думал десятилетний Федя, всё же, тяжело. Деревенская дорога пыльной лентой убегала вперёд промеж изб, подпрыгивая на холмах и теряясь средь зелёных, в белых цветах, картофельных полей. Тут тебе не Ленинградские дворы — сиди себе на одолженном «лисапеде», круги наяривай по двору-колодцу, рискуя то на девчонок, играющих в классики наехать, то вовсе, греющимся на солнце бабушкам ноги, обутые в любую погоду в галоши, отдавить. Тут впереди огромное пространство от крыльца и до горизонта, насколько зрения хватало. И если ради того, чтобы разогнаться вовсю, надо пересесть с соседского велика на отцовский, бог весть сколько лет пылившийся в стайке, так тому и быть. Деревенские на Федю смотрели с завистью: как же, тунеядствует, пока они родителям в совхозе помогают. Тут ни о каких играх во время каникул никто даже не заикался, все понимают — как летом потопаешь, так зимой и полопаешь. Это вон, неженку городскую, сметаной кормят, да самое сложное что поручат — малины собрать, но до неё ещё далеко — висит пока, зелёная, а городской по деревне на драндулете разъезжает. Узнай о мыслях деревенских мальчишек, Федя бы не согласился: он вообще-то в пионеротряде состоит! Выполняет план по сбору макулатуры и металлолома, в субботниках участвует, посещает радиокружок и отводит соседских ребят-октябрят в школу! Чего это он неженка? За такие слова и наподдать можно! Как на зло, под колесо заскочил камень и руль из рук Феди вырвало да перекрутило. Железный конь вместе с малорослым всадником опасно накренился и непременно бы придавил, если бы мальчик не успел среагировать. А Федя успел — как кошка, в последний момент, отпрыгнул в противоположную сторону, кубарем покатился прямиком в один из пышных малиновых кустов. Шипя и почёсываясь от застрявших на открытых участках кожи шипов, мальчик выбрался из небольшого овражка и шмыгнул чуть кровящим носом. Нет, плакать он не будет, это ему бабушку жалко! Испереживается вся, когда увидит его таким: грязнючего, подрался будто. «Ага, с дорогой!» — недовольно скуксился пацанёнок. А что там с велосипедом? Будет совсем нехорошо, если цепь слетела или спицы у переднего колеся помялись. Пока Федя отряхивался и думал, как бы незаметно прошмыгнуть в дом, не вызывая подозрений ни у бабушки, ни у дедушки, его окликнули: — Сильно ушибся? — Да не… — Почесав вихрастный затылок, Федя поднял глаза от разбитых коленок и обомлел. Белое платье в мелкий цветок, толстая светло-русая коса… Стоит и придерживает велосипед. — А моя мама из такой ткани себе сарафан пошить у тети Лоры всё хотела! — Сам от себя не ожидая, выпалил Федя. — …только ткань купить не успела, в универмаге всю быстро раскупили… Под конец он уже шептал, чувствуя, как щёки печёт, хотя сегодня вовсе не жарко. Наверное, ещё в малиннике и лицо стесал. Женщина, может, ровесница его мамы, весело рассмеялась. — Есть ткани и покрасивше. Так, сильно ушибся? — Она повторила вопрос. — Не! — Мотнул головой Федя. — Ну, смотри, а то я тут недалеко живу, могла бы перекисью колени обработать. — Вы фельдшер? — Нет, просто живу здесь. Федя крепко задумался. С одной стороны, не разговаривай с посторонними, с другой, все друг друга в деревне знают. Ну что случится, если он примет помощь от местной жительницы? Всё-таки, расстраивать бабушку не хотелось. Вот придёт она с работы, а там он, Федька, помятый весь. А так… ну упал и упал, колени кровят, зато, в зелёнке! Может, если разрешат, футболку застирать получится, а то вон, вся в коричневых и зелёных пятнах. — А как там мой велик? — Жить будет. — Хохотнула она. — Тебя как звать, гонщик? — Федьк… Фёдор Иванович Прокопенко. — Выкатив грудь колесом, представился мальчик. — Очень приятно познакомиться, Фёдор Иванович, а я Элюэне. Но можно Елена. Волоярви. — Как деревня? — Удивился мальчик. Женщина сощурила серые глаза в улыбке и кивнула.

1983

Традиционно первые недели учебного года проходили далеко не за партами, а в полях. Тысячи школьников на благо сельского хозяйства гнули спины в совхозах, собирая свежий урожай картошки, моркови, капусты. Порядочно этими дарами осени и наедались, да так, что по возвращении в город видеть не могли ни первого, ни второго, не третьего. Но сейчас, пока не приелось, сидящие на заборе, словно встрёпанные воробьи, подростки, зачарованно глядели на дымящиеся угли, ждали, когда можно будет поддеть палкой запечённые картофельные клубни. Не по-сентябрьски жаркое солнце напекало макушки, зудели обгоревшие носы и плечи. Федя радовался – в этом году трудовую повинность отправили исполнять в колхоз, что прилегает к деревне, где живут бабушка и дедушка. Ни в прошлом году, ни в этом съездить на лето к ним не вышло, по профсоюзной путёвке с отцовской работы его отправили на Черное море. В этом году – с материной. Классный руководитель, зная, что у Прокопенко здесь родственники, сделала послабление – разрешила в выходные ночевать у родни, а после работ ужинать. Федя знал, что бабушка неизменно накроет шикарный стол, где яблоку негде будет упасть, но и с откалываться от коллектива не хотелось, а потому, ждал картошку. — Вот это да-а… — Восторженно протянул одноклассник, толкая локтями сидящих по обе стороны подростков. Федя проследил за его взглядом и нахмурился. По дороге, помахивая плетёной авоськой, неторопливо шла молодая женщина. Он сощурился и кивнул самому себе, припоминая встречу. Колени заныли фантомной болью, хотя после странной травяной мази, щедро обмазавшей разодранную кожу, не осталось даже и шрама. — Никак Фёдор Иваныч пожаловал! — Рядом раздался голос. — Давненько к нам в деревню не езжал. Поди, бабка с дедкой соскучились. — Ну так… ага… Здрасть… — Промямлил подросток, по-прежнему не поднимая глаз. — Смотри, гоняй осторожнее – дорогу в асфальт закатали, много у кого теперь транспорт есть, — предупредила Елена, перед тем как скрыться за кованной калиткой, поросшей плющом. — Прокоп, знаешь её? — Налетели с расспросами мальчишки. — Колись! — Да ты чё, Сим, она ж это… Старая! — Федя толкнул в бок товарища, а сам отвернулся. Щёки предательски горели. Надо же, она ещё помнит, что он ей представился по имени-отчеству.

1992

Погода словно чувствовала, насколько у Фёдора на душе паршиво. Мелкая морось началась ещё затемно, — не сильно льёт, но если часами напролёт, то и дорога раскисла в сопли, и одежда насквозь пропиталась да отяжелела. Несмотря на привычность к сельскому труду и матерчатые перчатки, а новые мозоли всё же появились. Старались копать быстро, чтобы землю не обвалило, но она всё же успела пропитаться моросью, и каждая новая порция казалась тяжелее предыдущей. Ведь могила не просто для знакомого, а для бабушки и дедушки. Копали одну общую, знал Фёдор, – они хотели лежать вместе. Рядом пыхтел напарник. Крякнув, он подцепил на полотно пласт каменистой земли и отправил в полёт. Мужчин окатила земляная крошка. — Ты, — долбя землю, с паузами говорил Фёдор, — никак… уф… ослеп, Костик? — ’Звиняй, Прокоп, — повинился тот. Работали почти молча, изредка перебрасываясь бессмысленными фразами да беря перекур. Костя Гром к Прокопенко не лез ни с соболезнованиями, ни с трёпом, — понимал, мыслями товарищ сейчас далеко. — Перекур, Гром. – Объявил Фёдор, воткнув лопату в землю и поднимая голову наверх, чувствуя, как затёкшую шею неприятно тянет. Он понимал, что родные не вечны, что придётся рано или поздно попрощаться. Никто из них не верил, что смерть будет не своей, даже не раздумывал над этим. У дедушки с возрастом барахлило сердце, у бабушки - тоже свои болячки были, афишировать она их не любила. Все молодожёны дают клятву «…и умрём в один день», только думают, что будет это в тёплой постели, когда возраст приблизится к отметке в сто лет в окружении внуков и правнуков. И никогда, что смерть настанет от чужой руки. Найти бы тех нелюдей, да… Правую руку саднило – он уже успел сгоряча съездить по морде местного участкового. Потом остыл, да выпил с ним примирительную стопку. Тот ведь один на несколько деревень, какое там успеть, когда всю округу новоявленные хозяева жизни кошмарят? Услыхали, что де у Прокопенко, бывшего старосты деревенского и бригадира захиревшего, но ещё работающего колхоза, поживиться чем можно. Пара куриц да отелившаяся корова с огородом – вот и вся пожива. Молодой мужчина скрипнул зубами и зажевал кончик папиросы, чувствуя кислинку размокшего табака. В горло ударил горячий, вонючий дым и он затянулся, чтобы раскочегарить папиросу. — Надо было хоть верёвку к кустам привязать, — задумчиво пробормотал Константин, оглядываясь по сторонам, и не видя ничего, кроме земляных стен и корней-прожилок, да серого прямоугольника неба над головой. — Вот же! — Подавился дымом Прокопенко, понимая, что они закопались по самое не хочу. Глубина уже порядочная. Их, конечно, найдут, но скорее всего, ближе к вечеру. А воды, милиционер переступил с ноги на ногу, было им уже чуть ли не по щиколотку. — Ещё копать будем? — Поинтересовался сослуживец, оперев правую ногу о полотно лопаты и положив подбородок на ладони, сложенные поверх черенка. С ростом Грома выглядело это по меньшей мере забавно и несмотря на мерзкое настроение, Прокопенко дёрнул уголком рта. — Достаточно! — Раздался сверху женский голос, а затем вниз была спущена верёвка. Костя Гром недоверчиво посмотрел сначала наверх, затем на канат. Пенька выглядела обтрёпанной, и он задался вопросом – выдержит ли двух не маленьких мужиков какой-то обрубок? — До ночи вас что ли ждать? — Невидимая помощница, судя по голосу, была не очень довольна нерасторопностью Прокопенко и Грома. Гром пожал плечами и схватился за верёвку. — Во-от, другое дело! — Перед ним стояла невысокая женщина. Поверх светлых волос был наброшен чёрный платок. — Так усердно работали, того глядишь, своды Нави пробьёте! Глядите, осерчает Морана, барыня она капризная. Фёдор, полезший следом, едва только увидел женщину, едва не угодил в могилу. Гром успел схватить сослуживца за ватник и вытащить. — А вы все не меняетесь… — Отметил Фёдор, поднявшись на ноги. — А чего мне? — Элюэне начала собирать верёвку в крупные кольца и повесила на сгиб локтя. Милиционер посмотрел на носки резиновых сапог, утопленных в грязи. — Ну, то есть, сколько лет-то вам… А ведь и правда, сколько? С их первой встречи прошло лет пятнадцать, а селянка всё такая же румяная… молодая. — Ой, Фёдор Иваныч, я очень старая! — Рассмеялась Элюэне. — Действительно старая! — Да ну, что вы… — Ещё больше смутился Прокопенко. Где-то в стороне маячил Гром. Он усмехался, поглядывая на смущённого Фёдора и хлопал себя по куртке, ища портсигар – бывшую аптечку, заполненную напополам таблетками и ведьмовским варевом. — Фёдор, — Элюэне положила мягкую ладонь на мужское плечо и заглянула ему в глаза. — Я берегиня. И оберегала я эти места, когда здесь ещё ни одного русского человека не было. Прокопенко поначалу и не понял, что она ему рассказала. Пожал плечами, будто каждый день с духами-хранителями общается. — И могу сказать, в каком направлении скрылись душегубы. Спасти твою семью мне бы сил бы не хватило, уж прости мне эту слабость, но разыскать – можно. Многим в округе не нравятся эти хлопчики, а нам, живущим здесь издавна – и подавно. …Елена подтолкнула к Игорю тарелку с посыпанными сахарной пудрой пышками и большую чашку ароматного, заваренного на лесных травах, чая. — Я, может, от силы отказалась, а кое-что оставила на всякий случай. — Её взгляд затуманился. — Никак не помогло это сберечь нашу с Федей доченьку, да Марту с Иваном… А тебе помочь смогу. Уж за сотни лет сколько друзей-подружек-то осталось! Пусть ищут. Только, на дачу нам надо, к природе ближе. Гром заторможенно кивнул и хлебнул чая.