Спаси меня от одиночества...

      Ночью Дилюк так и не смог заснуть, прислушиваясь к звукам из соседней комнаты, куда и поселили Кэйю. Закрывать дверь никто не рискнул, опасаясь, что капитан кавалерии попробует снова сделать что-то с собой. Хозяин винокурни лично вынес все опасные предметы из комнаты, про себя пожалев, что окно нельзя вынести так же просто, как вазу с цветами.       На удивление, из комнаты Альбериха слышен был лишь шорох простыней, когда тот переворачивался или укутывался в одеяло с головой в поисках тепла. Рагнвиндр ещё в соборе заметил, что руки его брата были холоднее, чем обычно. Для обладателей крио элементов пониженная температура тела была нормой и они чувствовали себя комфортно, но Кэйа буквально замерзал, трясясь всю дорогу до винокурни. И даже тогда, когда они вошли в дом и сели возле камина, Альбериха потряхивало так, словно он остался в той ужасной метели на улице. И пока Дилюк не приведёт в порядок своего брата, тот не согреется.       Вот только он совершенно не понимал, что надо делать, если он был первой причиной такой выходки, которая повлекла последующие. До определённого момента Рагнвиндр не пытался и не хотел принимать правду о том, что его любимый брат — единственный оставшийся член семьи — являлся предателем и шпионом давно пропавшего с лица земли королевства. Он не попытался понять, каково было Кэйе с этим грузом лжи, потому что погряз в скорби и ненависти, игнорируя всё остальное. И именно это стало спусковым крючком для их отношений. Вернее их конца, который Дилюк сам поставил, и все попытки Кэйи вернуть хотя бы дружеское общение втаптывал в землю своей холодностью и ядовитыми словами.       А то, что именно это довело капитана кавалерии, Рагнвиндр был уверен. Он знал Кэйю и знал, как тот боится одиночества, а хозяин винокурни оставил его. Выгнал из дома и своей жизни, загнав в самый большой страх и этим породив все маски, что носил брат. Его настоящего знал только Дилюк. Ранимого, стеснительного и боящегося всего. Это видел лишь он, даже сквозь все те образы, что Альберих на себя надевал. Ни один человек не сможет столько времени притворяться. Рано или поздно, но Кэйа бы сломался. Нет, он сломался, решив покончить со всем. Если бы не Итэр, то у него бы это получилось. Эти мысли заставляли нервно кусать щёки изнутри и вздрагивать из-за любого шороха из соседней комнаты. Дилюк ловил себя на мысли, что готов подорваться и бежать в покои Кэйи со страхом увидеть того в крови или на подоконнике, но винодел старался себя успокоить и заставить заснуть. Последующие дни обещали быть тяжёлыми. Для них обоих.

***

      Утром, как и ожидалось, Дилюк проснулся рано, несмотря на то, что заснуть у него получилось далеко не сразу, работу никто не отменял. Судя по тишине в соседней комнате, гость и не думал пока вставать, так что со спокойной душой, проверив кокон из одеяла на наличие в нём Кэйи, винодел засел в кабинете, разбирая документацию по делам таверны, которая закончилась только ближе к одиннадцати. Посмотрев на часы, Дилюк нахмурился. Неужели Кэйа ещё спит? Решив проверить, Рагнвиндр направился в сторону гостевой спальни, застав капитана кавалерии сидящим на кровати и смотрящим в окно, всё таким же пустым взглядом.       — Давно проснулся? — как можно тише подал голос Дилюк, подходя к кровати, но на него вновь даже не посмотрели.       — Я не спал, — прозвучало в ответ, заставляя винодела скрипнуть зубами. Вот только чужой бессонницы ему и не хватало. — Я в порядке, так что дай мне уйти и пожалей свои нервы. Да и мои тоже.       — Люди, которые в порядке, не пытаются свести счёты с жизнью, не замораживают весь город и спят по ночам, — отрезал Рагнвиндр, резко разворачиваясь и выходя из комнаты. — Завтрак скоро будет готов, так что спускайся, — эта черта капитана раздражала ещё в детстве. Стоило маленькому Альбериху заболеть, как он старался прятать кашель, сдерживая его до последнего, а когда не получалось, пытался прятаться и справляться со всем сам, что не сильно-то и получалось.       Кэйа проводил его быстрым взглядом, оставаясь сидеть на месте. Есть не хотелось от слова совсем, как и лишний раз видеть брата. Он понимал, что только доставляет хлопот, поэтому и хотел просто уйти. Уйти и не видеть этой вынужденной заботы, которую Дилюк показывает по просьбе Джинн. Альберих не мог понять, от чего ему больнее. От того, что винодела чуть ли не заставили сидеть с ним, словно он инвалид, или от того, что после, когда это закончится, его снова вышвырнут и всё вернётся на круги своя, словно было лишь сном. Плохой шуткой. Кэйа не хотел ничего из этого. Он и так достаточно терпел, мучаясь кошмарами, что снились по ночам, или тёплыми воспоминаниями, которые всплывали в голове, а после жестоко возвращали в реальность, где у него нет ни брата, ни друзей, ни дома. Где он совершенно один со своими проблемами, никому не нужный. Верно, предатели никому и не нужны. Даже если они не знают, в чём, собственно, заключалось это предательство. Кэйа сам не знал, что должен был узнать и кому доложить, но громкое «предатель!» каждый раз звучало в голове, словно клеймо. Рассказав всё Дилюку, Альберих предал и свою родину, но его всё равно не приняли, отвергли и просто выгнали, не давая возможности объясниться. Он не хотел в очередной раз через это проходить. Вся эта ситуация словно издёвка. Очередной кошмар, где у него будет всё, а потом это отберут. Не будет заботливого брата, не будет тепла, не будет дома.       От всех этих мыслей пухла голова, а взгляд упал на окно, на котором появились морозные узоры. Кэйа и не заметил, как в комнате резко похолодало, отчего он закутался в одеяло с головой. Холодно. Как же ему холодно. И этот холод явно не собирался его отпускать, пока рыцарь просто не замёрзнет на смерть.       На завтрак он так и не спустился, поэтому одна из горничных принесла его порцию в комнату, но Кэйа даже не посмотрел на неё, уперев взор на созданные узоры на окне. Аппетит так и не появился, так что рыцарь лёг и закрыл глаза, пытаясь немного поспать. Голова и так раскалывается, а бессонная ночь только способствует боли в висках. Может, он действительно замёрзнет во сне и уже не проснётся. Такой исход капитана Ордо Фавониус вполне устраивал. Не придётся больше жить во лжи, не придётся видеть этот полный холодного презрения взгляд алых глаз, эту навязанную заботу, которую вынудили проявить. С каждой такой мыслью комната покрывалась инеем, постепенно превращающимся в тонкую корку льда.       — Кэйа, я же просил тебя… — неожиданно появившийся в дверном проёме Дилюк замер, с зародившимся страхом в глазах смотря на ледяной хаос в комнате, а спустя мгновение оказался возле названного брата, хорошенько тряхнув того за плечи. — Ты что творишь?! — Альберих словно очнулся, загнанно смотря на винодела, а после и на окружающий его лёд, не сразу понимая, что снова потерял контроль над своей стихией. Удивительно, что крио отозвалось на метание своего владельца, хотя при себе тот глаз бога не имел.       Владелец винокурни, не обращая внимание на явные протесты, стащил одеяло с дрожащего тела и убедился в самой ужасной его догадке: Кэйа и правда пытался заморозить сам себя, о чём свидетельствовали корки льда на его руках и теле в принципе. Рагнвиндр взбесился, но не стал кричать или злиться слишком явно, лишь с молчаливым гневом стал растапливать лёд с помощью своей стихии, молясь всем Архонтам, чтобы капитан даже не вздумал говорить что-то против, иначе Дилюк сам его прибьёт за такие выходки. Винодел как чувствовал, что в доме стало прохладно, а Аделинда, сказавшая, что не мешало бы подбросить поленьев в камин, подтвердила чувство тревоги. И они оба не ошиблись.       Сам виновник ледяного хаоса сидел и не шевелился, следя за действиями названного брата. Он… Нет, его элемент, слыша терзания своего владельца, исполнял молчаливую просьбу покончить со всем, хотя Глаз Бога и хранился сейчас у Действующего Магистра. От подобной мысли Кэйа ломано усмехнулся, а вот Дилюк воспринял это по-своему, схватившись за грудки хлопковой чужой рубашки.       — Тебе смешно?! Сначала заморозил город, а теперь и себя пытаешься! Хотя бы крохи совести у тебя есть?! — руки Рагнвиндра трясло из-за смеси ярости и страха за этого идиота, который до сих пор не стёр с лица свою натянутую усмешку. — За тебя все переживают, а ты продолжаешь валять дурака и жалеть себя, вместо того, чтобы взять себя в руки и что-то изменить! — Альберих дёрнулся на этих словах и зло посмотрел на хозяина винокурни, сбрасывая чужие руки резким движением.       — Да что ты говоришь?! — капитан кавалерии перешёл на крик, сжимая простыни до треска ткани под пальцами. — Каждую мою попытку что-то поменять ты втаптываешь в грязь, называя лжецом! Каждый раз не желаешь видеть, каждый раз прогоняешь, каждый грёбаный раз! А теперь говоришь, что я ничего не пытался сделать? Катись в бездну! — на сей раз замер Дилюк, слушая выплеск чужих эмоций и обид, осознавая, что был прав. Именно он довёл последнего члена своей семьи до нежелания жить, и от этого на душе было погано до тошноты и отвращения к себе. — Ты не хочешь меня слушать ни тогда, ни сейчас, — голос Кэйи надломился и он издал нервный смешок, а затем ещё и ещё, чувствуя влагу на щеке. — Ты был готов меня убить, так почему сейчас останавливаешь? Можно сказать, что я делаю тебе одолжение и не добавляю крови на руки, — хоть и в истерике, но владелец крио бил по больному. Знал, куда ударить, чтобы если его не прикончили на месте, то точно выгнали взашей. Любому раскладу Альберих будет рад, лишь бы не видеть этой боли в глазах вперемешку с виной и пониманием. Он не хотел этого видеть.       Но Дилюк стоял на месте, наблюдая за начавшейся истерикой и слушая всё, действительно понимая и признавая правоту каждого слова. Он в самом деле не слушал брата, прогоняя силком, грубыми словами, сам бил побольнее, вешая клеймо лжеца. Своими руками всё разрушил, а потом и не давал сложить по кирпичикам обратно, пресекая строительство на корню столько лет. Столько лет Кэйа всё глотал, осознавая и отступая всякий раз. Глотал все острые слова и давал резать себя ими, пока не осталось живого места на душе и сердце. Но всё равно молчал.       В комнате повисла тишина, прерываемая лишь тихими всхлипами капитана. Рагнвиндр, наконец очнувшись, аккуратно, боясь спугнуть, сел на край кровати и так же аккуратно заключил Кэйю в объятия, грея обессиленное срывом тело, которое слабо сопротивлялось, но Дилюк не собирался выпускать брата из тисков своих рук.       — Отпусти, хватит этого, — Альберих постарался отпихнуть винного магната, но это было похоже на жалкие трепыхания полумёртвой птицы. — Хватит!       — А теперь послушай меня, — мягко начал винодел, вплетая пальцы в отдающие синевой спутанные волосы, успокаивая, как ребёнка. — В ту ночь я потерял отца и ждал от тебя поддержки, как от единственного близкого человека, которому я мог доверять, — голос винодела дрогнул. Та ночь последнее, что он хотел вспоминать, но она преследовала его изо дня в день, не давая той ненависти исчезнуть. — Что по-твоему я должен был делать тогда с твоим признанием? Понять? Тогда я ничего не понимал, а потом и не хотел, — Кэйа в его руках больше не двигался и будто вовсе не дышал, пряча лицо в чужом плече, слушая каждое слово и понимая, что они оба просто идиоты. — Да, я ненавидел тебя за твою ложь, боялся снова подпускать и получить нож в спину, как тогда, но вот смерти тебе я точно не желал, — Дилюк выдохнул, отодвинувшись от брата и смотря в открытый глаз. — Мы можем попробовать снова выстроить наши отношения, но с одним условием: никакой лжи.       — Ого, — протянул Кэйа, опустив голову. — Надо было всего лишь почти умереть, чтобы услышать эти слова.       — Кэйа!       — Хорошо, — вздохнув, рыцарь снова прислонился лбом к родному плечу, раз ему дали такую возможность. — Никакой лжи, — Дилюк облегчённо вздохнул, вновь обнимая названного брата, невесомо поглаживая по спине.       Хоть он и сказал, что они могут вновь стать братьями, как раньше, но предательская мысль, что как раньше уже не будет проскользнула в голове. Сразу довериться Кэйе будет сложно. Очень сложно. Но винный магнат сам это предложил и готов к тем трудностям, что их ждут.       Сейчас, например, надо заставить упирающегося капитана поесть что-нибудь, а это, как выяснилось, задача не из лёгких. Стоило только напомнить про еду, как Кэйа сморщился, снова заворачиваясь в одеяло и отворачиваясь. Все попытки и доводы встречались тишиной или тихим «нет аппетита», а Дилюк сдерживал порывы силой затолкать поздний завтрак в глотку Альбериха, понимая, что так сделает только хуже. Невольно вспомнилось, как маленький мальчик, который героически сметал всё со своей тарелки, после вскакивал с места и убегал в уборную. Если успевал. Тогда Крепус понял, что желудок мальчишки отвык от таких порций и просил подавать поменьше, постепенно увеличивая. Это воспоминание одновременно грело душу и заставляло сердце сжиматься. Вздохнув, Рагнвидр оставил попытки накормить брата, предложив хотя бы вылезти из постели и обработать руки и шею. Если Барбара узнает, что утром они так и не взялись за это, то ещё долго будет ругаться и ворчать.       Вот только и тут Кэйа начал упираться, говоря, что сделает всё сам, но винный магнат настаивал на своём. Он хотел увидеть лично, до чего довёл названного брата, чужое упрямство только подстёгивало, и после угроз о связывании заставило Альбериха сдаться, затихнув и давая возможность снять бинты. Дилюк со всей осторожностью, на которую был способен, снимал куски ткани, затаив дыхание. В глаза сразу бросились первые раны: хаотичные и нанесённые явно в нестабильном состоянии. Одни были глубокими, а другие и шрама не оставят, но Кэйа определённо не сдерживался. Винодел мог себе представить, что было до того, как за дело взялась монахиня.       — Кэйа…       — Ничего не говори, — рыцарь попытался отстранить руку и просто уйти на второй этаж, но Дилюк не позволил, мягко усадив вскочившего с кресла брата, и действительно ничего более не сказал, поджав губы. Хорошо, пока что он молча и по инструкции позаботится об этом, но потом им надо будет поговорить.       Нанеся новые повязки, Рагнвиндр также молча притянул Кэйю к себе, обнимая, словно тот сейчас исчезнет, как и хотел, а сам капитан Ордо Фавониус неуверенно замер. Не доверяет полностью, но Дилюк не мог не отметить, что за окном стихла начинающая метель.