Спаси меня от одиночества...

      Дилюк вернулся на винокурню лишь утром, так как дело, по которому его вызвал Чарльз, оказалось куда серьёзнее и заняло немало времени. Когда со всем было покончено, наступила уже глубокая ночь, и Рагнвиндр решил остаться в городе, заодно нацепив маску полуночного героя, ведь рыцари Ордо Фавониус всё ещё бесполезные болваны, которые ни на что негодны, кроме как пить и хвастаться чистенькими доспехами. Невольно вспоминалась собственная служба, когда их с Кэйей доспехи чуть ли не каждый день приходилось отдавать Вагнеру на починку, а потом сидеть в гостиной городского поместья и полировать, скрашивая нудную работу разговорами, которые по итогу превращались в бои мокрыми тряпками.       Винокурня потихоньку оживала: горничные приводили гостиную в порядок, а с кухни ароматно пахло готовящимся завтраком. Здраво рассудив, что раз никто не в панике и желают доброго утра, значит Кэйа ничего не вытворил из ряда вон выходящего. После того случая с попыткой заморозить себя, Альберих действительно больше не пытался наложить на себя руки, но и на контакт тоже шёл весьма сомнительно, продолжая быть молчаливым наблюдателем и на этом заканчивая свою инициативу. Винодела это не смущало, да и прав проявлять недовольства у него явно не было, ведь после его возвращения в Мондштадт Кэйа год с небольшим пытался достучаться и делал первые шаги, пока сам Рагнвиндр в ответ на каждый шаг вперёд делал два назад, сохраняя стену из недоверия и гнева, которую возвёл.       — С возвращением, мастер Дилюк, — главная горничная поприветствовала хозяина винокурни, получая в ответ кивок отрешённого винодела, взгляд которого изучающе скользил по дому, чем вызвал у Аделинды мягкую улыбку. — Сэр Кэйа в вашем кабинете. Он хотел дождаться вашего возвращения, но так и уснул на диване.       — Спасибо, Аделинда, — немного стушевавшись, что его раскрыли, Дилюк кивнул и направился к лестнице на второй этаж.       Рыцарь действительно нашёлся в кабинете и спал на мягком диване для гостей, укрытый тёплым пледом. Явно главная горничная позаботилась. На журнальном столике лежала книга, которую узнать было несложно, что вызвало едва заметную улыбку на лице винодела. Он знает, что Альберих может пересказать её наизусть даже сейчас, но всё равно из всей домашней библиотеки Рагнвиндров выбрал именно её, чтобы скоротать время.       Дилюк решил не будить капитана, зная, что тот и без того плохо спал: синяки под не скрытым повязкой глазом и поздние подъёмы были красноречивее слов. Тихо закрыв за собой дверь, Рагнвиндр подошёл к дивану и сел на свободный край, наблюдая, как солнечные лучи падают на смуглое лицо и отражаются причудливым блеском на темных волосах. Глупо отрицать, что Кэйа действительно красив и всегда был. Ещё в детстве, когда Крепус только привёл мальчишку в дом, даже промокший и весь в грязи, в каких-то тряпках, которые и одеждой назвать было сложно, Кэйа выглядел, словно принц из сказок. Сравнение банальное до невозможности, но подходит лучше всего. Скажи Рагнвиндр это несколько лет назад, рыцарь бы посетовал на отсутствие у винодела воображения и фантазии.       Не сдержавшись, винный магнат тянет руку и пальцами подцепляет прядь чужих волос, рассматривая, как те струятся мягкими волнами и спадают на плечо Альбериха. Тот даже не шелохнулся, продолжая спать, вымотанный бессонными ночами и вчерашним ожиданием. Дилюк же пользовался, рассматривая названного брата, будто впервые видел, можно сказать, что так оно и было. За эти годы Альберих изменился: стал выше самого винодела, черты лица заострились, исчезла подростковая мягкость, тело стало подтянутым, подвергаемое тренировкам и сражениям. Несмотря на то, что Рагнвиндр встречался с капитаном почти что каждый день, ведь в таверну тот ходил чаще, чем к себе домой, но выращенная злость и обида не вызывали желание лишний раз смотреть на повзрослевшего младшего брата. Пожалуй, он видел всё то же, что и остальные: откровенный наряд, лукавая ухмылка и беззаботность, которую Кэйа демонстрировал всем видом, словно ничего его не волнует, кроме выпивки и флирта с каждым встречным. И Дилюк так же, как и все, вёлся на этот образ, злился ещё сильнее, думая, что капитану совершенно наплевать на то, что произошло той ночью, не замечая больше ничего.       Из мыслей винодела вывел шорох, и он перевёл взгляд с окна на пробудившегося от сна Альбериха, продолжая перебирать темные волосы на затылке. Рыцарь сонно и медленно моргал, пытаясь осознать себя, как человека обыкновенного, смотря ровно перед собой. Дилюк не спешил подавать голос, как и убирать руку, зная, что капитан сейчас если и услышит его, то не поймёт, что от него хотят. Ещё в детстве, когда Кэйа уже полностью обжился на винокурне и некая нервозность в нём прошла, после пробуждения он минут пять был недееспособным, пока мозг не заработает, как надо. Поднять подняли, а разбудить забыли — это с точностью про рыцаря.       — Ты вернулся, — хриплым после сна голосом заговорил Кэйа, проснувшись окончательно, но не спеша вставать.       — Да. Засиделся в таверне допоздна и решил переночевать в городе, — Дилюк кивнул, собираясь убрать руку, но рыцарь вовремя успел поймать за кисть, возвращая на место под беззлобный фырк. — Как ты?       — Как видишь, ничего не заморозил, в истерике не бьюсь, за острые предметы не хватаюсь, — усмехнувшись и прикрыв глаза, желая ещё немного поваляться, капитан поморщился, когда за волосы слегка дёрнули, не оценив шутку. — Нормально я, нормально. Судя по солнцу, которое так и лезет в глаза, даже более, чем нормально.       — Хорошо, — не отказывая себе, винодел мягко поглаживал Кэйю по голове, стараясь не увлекаться сравнением того с большим и наглым котом. — Почему ты спал у меня в кабинете, а не в комнате?       — А что, зовёшь к себе в постель?       — Кэйа.       — Шучу-шучу. Я хотел с тобой поговорить, поэтому решил подождать тебя здесь и, видимо, уснул, — зевнув и пересилив себя, Альберих всё же встаёт, потягиваясь до хруста в позвонках, взглянув на названного брата и нахмурившись.       Что-то не так.       — Кэйа… Твоя повязка слетела, — Рагнвиндр рассматривал открывшийся глаз, закусив нижнюю губу и не пряча взгляд полный сожаления и вины.       — Тц, вот чёрт, — выругавшись, Альберих начал суетиться, скидывая с себя плед и рыская по дивану, пока предательница-повязка не нашлась.       Быстро схватив её и собираясь вернуть на место, рыцарь так и замер, когда его нервно дрожащие руки перехватили, молчаливо прося остановиться. Вздохнув, он позволил отвести свои конечности и посмотрел прямо в глаза напротив, решив, раз уж они договорились не врать, то так и быть. Дилюк несмело протянул руку и, получив одобрительный кивок, осторожно коснулся шрама, который был окружен ожогом. Винодел прекрасно знал, что это оставил он, как и знал, что он не единственный. Помнил, как наносил удары и догадывался, где шрамы и ожоги выглядят намного хуже.       — Ты им видишь? — севшим голосом спросил Рагнвиндр, большим пальцем поглаживая прикрытое веко, словно хотел стереть результат своей ошибки.       — Вот меня и раскусили, — Кэйа усмехнулся, но эта усмешка не была провокационной или саркастичной, хотя капитан и пытался разрядить повисшую в кабинете атмосферу. — Да, глаз здоров, не смотря на рану, но мне всё равно хотелось пощекотать твою совесть. Думал, будет забавно, но ради Архонтов, сделай лицо попроще, а не смотри побитым волком.       — Этот шрам ведь не единственный, — винодел ничуть не удивился и не смел возмущаться на очередную ложь, ведь «пощекотать совесть» Альберих имел полное право, как и оставить ему столько же шрамов.       Дилюк помнил, как нападал не жалея сил, но не помнил, как Кэйа нападал в ответ. Он и не нападал, а лишь отбивался и защищался, пока хватало выносливости. Только один раз Альберих нанёс удар и то, можно сказать, случайный, когда Архонты спасли его от бешеного пламени, даровав Глаз Бога. Мелкие шрамы на руках от чужого крио — малая плата за то, что Рагнвиндр чуть не лишил жизни названного брата.       — Прекрати, Дилюк, — капитан выдохнул, мягко убирая чужую руку от своего лица и всё-таки надевая повязку обратно. — У тебя на лбу написано, о чем ты думаешь, поэтому прекрати. Мы оба виноваты в том, что случилось той ночью, но прошло почти пять лет и, раз уж мы решили начать всё сначала, то не стоит ли…       — Сними рубашку, — перебил винодел, смотря на Кэйю со всей серьёзностью.       — Что?       — Сними рубашку.       — Это ещё зачем? Нет, я, конечно, в курсе, что мечта многих жителей Мондштадта меня раздеть, но…       — Кэйа, прекрати паясничать и сними рубашку.       — Чтобы ты снова сидел с лицом, будто виноват во всех грехах Тейвата? Нет уж, извини, но я не хочу это видеть, — рыцарь отходит на пару шагов к выходу, словно подталкиваемый таким напором к бегству.       Он и сам лишний раз не хочет видеть оставленные шрамы в чёртову ночь, потому что больно, потому что стыдно, что не помог, а только надавил вдобавок на оставленную смертью Крепуса рану, вместо того, чтобы поддержать. И сейчас, видя вину в чужих глазах, Кэйе хочется приклеить эту чёртову повязку к своему лицу намертво, только бы она снова не спала перед Рагнвиндором. Капитан не винил названного брата и не злился за ту драку и её последствия, потому что знал, что заслужил все удары и все раны, которые получил, все слова, которые услышал, но выносить презренные взгляды и напускное равнодушие несколько лет выше его сил, потому что скучал, потому что хотел прощения, потому что хотел, как раньше.       — Ладно, хорошо, — рвано выдохнув, Кэйа нервно хватается за рубашку, непослушными пальцами пытаясь расстегнуть пуговицы. — Если так хочется увидеть это, то ладно, смотри.       Как раньше уже не будет.       — Кэйа, — Дилюк подходит и перехватывает руки брата, пытаясь заглянуть в глаза, которые Кэйа упрямо отводит. — Не надо.       Шрамы, которые они оставили друг другу, будут напоминанием, что не сотрёшь с тела и не излечишь в сердце.       — Ты же сам хотел, — голос едва слышен, и только сейчас Альберих чувствует мокрые дорожки на щеках. — Что сейчас?       — Сейчас ты плачешь и дрожишь, — винодел тянет на себя, а Кэйа поддаётся, делая шаг вперёд и прячась в крепком плече, пока тёплые руки обнимают, греют и пытаются прогнать противную дрожь. — Я не буду заставлять, раз ты настолько этого не хочешь.       — Да что ты? — вместо усмешки вышел жалкий всхлип, а пальцы вцепились в чужой сюртук на груди до треска ткани, не желая отпускать. — А знаешь, что я хочу? Хочу, чтобы мы снова вместе служили в Ордо. Хочу снова выполнять задания, зная, что мне прикроют спину. Хочу снова вечерами играть в чёртовы шахматы после службы и умирать от скуки во время партии. Хочу вернуться домой, где меня будут ждать и спросят, как прошёл день, — Кэйа мог бы продолжать ещё, но дыхание сбилось из-за кома в горле, который не давал вдохнуть нормально, заставляя задыхаться прошлым, которое не станет настоящим.       — Кэйа, Кэйа, тшш, — Рагнвиндр прижал названного брата к себе сильнее, утыкаясь лицом в тёмные волосы, сдерживая застилающую глаза влагу. Он понимал. Прекрасно понимал, ведь хотел того же, но… — Ты знаешь, я не могу вернуться к рыцарям, но могу вернуться к тебе, а ты можешь вернуться домой. Нет, не так. Ты должен вернуться домой. Я не имел права выгонять тебя, ведь ты такой же сын Крепуса, как и я, а он был и твоим отцом, — Дилюк не сдерживался, сбивался, путался в словах, но продолжал говорить, понимая, что этот разговор нужен им обоим. Давно нужен.       — Если ты говоришь это из-за чувства вины, то прекрати. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным терпеть меня только из-за этого, — сложно было поверить в эту исповедь после стольких лет гневных взглядов и острых слов.       Очень сложно, но Альберих пытался. Правда пытался, но мысль, что винодел поменял своё отношение только из-за жалости и вины после того, как капитан почти умер от собственных рук, не выходила из головы, навязчиво скребя ногтями по черепной коробке, словно по грифельной доске. Противно громко, проезжаясь по всем извилинам, не давая избавиться от липкого страха, что как только он придёт в порядок, названный брат опять оставит его одного.       — Чт?.. Нет! — отстранившись, Рагнвиндр обхватил чужое лицо ладонями, поднимая, чтобы посмотреть в заплаканный глаз и дать увидеть, что Кэйа ошибается. — Я имел в виду то, что сказал, и вина тут или жалость совершенно не при чём. Да, я сожалею, что всё дошло до такого, но и ты должен понять. Когда я вернулся в Мондаштадт и увидел тебя, эту твою усмешку, твоё поведение, словно ничего не произошло, то не смог задушить обиду и поговорить нормально, а потом гордость не позволила. Я, как и остальные, купился на твою игру, но… Я скучаю, Кэйа. Тоже скучаю по тем временам, скучаю по тебе и хочу вернуть хотя бы часть того, что было. Как раньше не будет, но мы можем сделать лучше. Думаю, что ни ты, ни я не сможем отпустить прошлое так легко, но вместе со временем у нас получится.       Кэйа слушал, затаив дыхание. Чувствовал, как тёплые пальцы вытирают слёзы. Видел, что Дилюк не врёт и действительно скучал и хотел того же, что и он. Верил каждому слову, касаясь холодными пальцами лица и тоже вытирая чужие слёзы. Счастливо улыбался, кивая, как болванчик, и молча, одним взглядом говоря, что тоже скучал, тоже хочет лучше и вместе. И верил, что у них действительно получится. Альберих знал, что будут ещё ссоры, будут ещё слёзы, но теперь они смогут говорить без своих масок. Не сразу, но смогут.       — И кто теперь плакса, братец?       — Кэйа, — винодел фыркает сквозь улыбку, снова прижимая рыцаря к себе под тихий смех, получая в ответ не менее крепкие объятия. — Ты об этом хотел поговорить?       — Да, но не настолько эмоционально, — бурчит в плечо капитан, расслабляясь под тёплыми руками. — Люк, а насколько будет лучше?       — А насколько хочешь? — Дилюк улыбался, слегка раскачиваясь, чтобы названный брат успокоился окончательно, да и он заодно.       Альберих замялся, не решаясь пока что выкладывать всё и успев пожалеть, что вообще спросил, но неожиданный стук в дверь и голос Аделинды, которая звала их на завтрак, спас от неловкости. Винодел не спешил расслаблять хватку, отвечая горничной, что они скоро спустятся, и та ушла, оставляя братьев в уютной тишине. Не сговариваясь, они оба решили оставить этот вопрос на потом, когда будут к нему готовы, а пока завтрак, безделье и ожидание обещавшей заглянуть и проверить капитана Барбары. Думается, она будет довольна и затянувшимися ранами, и тёплому, действительно апрельскому солнцу.