Уроков не будет!

Серëжа, конечно, предполагал, что расставание будет болезненным, но никак не думал, что настолько. Их «вечно», которое они с Олегом планировали и щепетильно строили уже как пару лет, закончилось. Село, как заряд на телефоне или батарейке. И Разумовский не знал от чего больнее — от того, что не успел вовремя среагировать или от того, что Волков поступил с ним вот так. Тот ведь прекрасно знал, что он почувствует боль, когда увидит, как Олег целует другого… Серëжа смутно помнит, что конкретно чувствовал в тот момент — до него словно в замедленной съëмке доходили внутренние ощущения. Потрясение. Волков бы так не поступил. Он бы не опустился до такого же, верно? Пусть тот парень сам его поцеловал, а то, что он увидел, лишь глупое стечение обстоятельств, ошибка, как в тех глупых комедиях, что они недавно смотрели вместе… Страх. Непонимание. Почему Олег не отталкивает этого парня? Неужели ему нравится? Грусть. Тоска. Адская боль в груди, когда шок прошëл и перед глазами словно в немом кино запрыгали воспоминания — эти моменты из прошлого даже не надо было извлекать из сознания на поверхность, они и так были всегда с ним, поселились в его голове почти сразу, когда он впервые заподозрил неладное, но упорно гнал прочь до этого дня. Волков ему, конечно, ничего не говорил, но рыжий чутко ощущал, как между ними что-то меняется — это несложно, когда знаешь до мозга костей — но тогда ещë не мог понять, в чëм причина. Почему происходят эти изменения, почему теперь его прикосновения, общение, даже обычный просмотр фильмов, вызывали в Олеге такую реакцию? Теперь ответ был ясен… Когда парочка всë же заметила, что их уединение нарушили, то, вопреки клишированным киностереотипам, не отпрыгнула друг от друга на метр, а Волков не поспешил хоть как-то перед ним объясниться. Всë произошло ровно наоборот: тот лишь сильнее прижал к себе Дубина — так вот, кто это был — когда тот попытался что-то жалобно проблеять рыжему. В этот момент Серëжа испытал ярость. И он даже не пытался подавить родившееся желание убить любого, кто попадется под руку. Олег припадает на ладонь, а его голова дëргается после хлëсткого удара. Дубин, которого выпустили из хватки, по-быстрому сматывается куда подальше, но Разумовский смотрит лишь на парня, что придерживает пальцы на губе, которая должна быть разбита, и чуть недоверчиво смотрит на кончики ногтей, и шумно, глубоко дышит, сжимая челюсть. — Полегчало? — Спустя пару секунд напряжённого молчания спрашивает Волков, медленно выпрямляясь во весь рост. — Нет. — Рычит рыжий. Потому что действительно — не полегчало. Стало, наоборот, только хуже. И хоть он старается этого не показывать, но всë равно не может не спросить глухо, проглатывая ком, что встал поперëк горла, — как ты мог? В глазах Волкова отражается усталость; он трëт переносицу, тяжело вздыхая. Он весь выглядел безмерно уставшим и, кажется, до Серëжи, несмотря на затуманенное яростью сознание, доходит, зачем тот устроил весь этот цирк. Олег устал от их совместной жизни. Устал от однообразных поцелуев. Устал проводить вечера за просмотром кино или прогулками. Устал просыпаться и засыпать с ним в одной постели… …Устал от него. Это не что-то вроде «мне требуется перерыв» или «давай сделаем паузу» — он хотел оборвать всë, что их связывало, и никогда больше не вспоминать об этом, как о кошмарном сне. Но для того, чтобы поставить точку в их отношениях, он не решился поговорить по-человечески — потому что Серëжа не поймет, не разделит его мнение — он сразу решил прибегнуть к такому методу. И для рыжего это было… — …Омерзительно. — Ядовито шипит он, оглядывая Волкова презрительным взглядом. Не то чтобы ему хочется это говорить, ему от собственных слов становится тошно, хочется извиниться, лечь под тëплый бок, чтобы Олег приласкал его как раньше… Но Олегу теперь это не нужно — поэтому Разумовский и выдаёт всë, что только может. Чтобы, ну, хоть как-то вернуть даже малую частичку той боли, что Волков ему доставил. — Видеть тебя больше не хочу. Это были последние слова, которые чëтко разграничили их, свели на минимум любые поводы контакта. Серëже казалось, что это должно было помочь: что, если Волков будет далеко-далеко, он сможет так же перегореть и на этом всё закончится. Но ничего не заканчивалось. Потому что об Олеге напоминало абсолютно всë и Разумовский даже не мог выкинуть их общие вещи, ведь, даже если бы и хотел, то выкидывать пришлось бы всю квартиру, так как общим было практически всë. Теперь ему даже было странно возвращаться домой, ведь его там никто не встречал, привалившись плечом к косяку и с доброй ухмылкой на лице. Странно, что никто не готовит ужин и не держит за руку; странно, что никто теперь больше не говорит «одевайся теплее», когда на улице холодно или не запрещает носить слишком великую для него толстовку; никто не целует его в кончик носа, когда он грустит, и не гладит по волосам ранним утром. Иногда он находил пустые чашки в раковине и долго на них смотрел, потому что чашки тоже были общими, но теперь из них больше некому, кроме него, пить. И банка с кофе стоит почти нетронутая — ведь Серëжа не любитель этого напитка. Иногда он по привычке надевал старые вещи Олега, которые тот не забрал с собой, и стирал их его любимым порошком, чтоб они пахли им. Да, Серëжа ощущал себя преданным, но так ему хотя бы не было так тоскливо прятаться под двумя одеялами по ночам, ведь в квартире, с уходом Волкова, теперь часто гуляют сквозняки. Иногда он будто бы чувствовал фантомное тепло от недавнего касания, когда касался каких-то вещей, которых касался Олег — тарелка, зубная щëтка, перчатки в кармане куртки, ведь последние даже были не его. Волков понаоставлял всюду невидимых отпечатков, и что самое ужасное — коснулся он не только квартиры. Волосы для Серëжи всегда были болезненной темой, потому что многие ненавидели его за них. За то, что они так блестят, за то, что они напоминают ручейки жидкого огня, сливающиеся в бурный поток. Мальчишки из класса часто издевались над ним, а девчонки иногда дёргали его за волосы, прекрасно зная, что он никогда не даст сдачи. А всë потому что каждая из них желала именно такие роскошные волосы, но имела лишь выжженную краской солому. А Олег смог помочь Разумовскому полюбить их. Смог убедить отрастить их и не стричь коротко. Серëжа как сейчас помнит, как Волков любовался ими, как ему нравилось зарываться в них, вдыхая их чуть сладкую свежесть, как любил пропускать их сквозь пальцы во время чтения, пока он, Серëжа, что-то зарисовывал в своем альбоме, положив голову ему на колени, как любил наматывать их на пальцы, преподнося к губам. Теперь рыжий даже в зеркало смотреться не хочет. Ему больно смотреть на эту красоту и каждый раз, когда он касается длинных прядей, он постоянно вспоминает, как их нежно касалась чужая рука. И однажды Серëжа не выдерживает. Достаëт канцелярские ножницы и неаккуратно обрезает прядь за прядью. Получается совершенно неровно, так как глаза заволокло дымкой слез, туманящей пространство вокруг, но он упорно продолжает кромсать локоны. Рыжие пряди падают вниз, засоряя слив раковины, и, кажется, даже теряют свою насыщенность, в них угасает жизнь. И в Серëже тоже. Он оседает на пол, задирая голову и позволяет обжигающей щеки влаге потечь из глаз тонкими дорожками — горечь на языке и где-то под сердцем не исчезает, но совсем чуть-чуть становится легче. Рыжий обнимает ноги руками и утыкается лбом в колени, содрогаясь от слëз. Неаккуратно обрезанные локоны убого свисают на плечи. Всё имеет конец, и их с Олегом история — не исключение. И это не хэппи энд.