Картина маслом

      — Он не представлялся, но я уверен, что это был Маро. Поведение, сила, пёс, причина его появления в абсолютно глухой части Зоны, да ещё и в сезон дождей — всё, в том или ином виде, упоминалось сталкерами.       К середине рассказа у Димы начинает хрипеть голос, Сударь до красноты растирает кожу между костяшками, а Эмиль вминает в пепельницу третий окурок. Дыма в небольшой кухне уже столько, что топор вешать можно, но, приговаривая одну сигарету, он тут же бездумно тянется за новой, натыкается на Димин укоризненный взгляд и останавливает движение на середине.       Услышанное никак не хочет укладываться в голове, хоть в декорациях сталкерской жизни и звучит вполне реально, убедительно и логично. Наверное, прошло слишком мало времени с того момента, как Эмиль познакомился с Димой, чтобы подобные рассказы начали восприниматься легко и за чистую монету.       Два месяца наблюдений за Зоной изнутри ничто в сравнении с двумя годами её поверхностного изучения из министерского кресла по сухим отчетам и записям с камер. За это время черствеешь, свыкаешься с мыслью, что нормальные люди в Зону не ходят, что все сталкеры — тронутые головой и подвластные её ещё даже в половину не изученному влиянию. Просто кто-то в большей, а кто-то в меньшей степени. И хочется Эмилю сказать, что встреча с Димой кардинально изменила его мнение, да вот только это не так. Не изменила. При более близком рассмотрении все особенности сталкерского поведения оказываются гораздо страшнее, чем в бумагах, которых у Эмиля откровенно до пизды.       Министерство всегда со всей ответственностью подходит к обучению своих сотрудников. Прежде, чем Эмилю дают должность ведущего инженера в относительно молодом отделе по контролю территорий с нестабильным радиационным фоном, его на протяжение полугода ежедневно, едва ли не без обеда и выходных, имеют в мозг с таким упорством, что любой студент позавидует. Суясь в это осиное гнездо из благих побуждений и повинуясь обостренному чувству справедливости, Эмиль даже не предполагает, что одними только разработками систем видеонаблюдения и пропускных охранных мер он не отделается.       Всё оказывается сложнее и глубже. Это он понимает, когда дело доходит до изучения теории по общению с «уголовными элементами». Психологические портреты, попытки забраться в чужие мозги и на молекулы разложить собранные там мотивации, найти им объяснение и причинно-следственные связи. Имеется место даже элективному курсу, который Эмиль вместе с другими стажерами называет просто «Доебаться и выжить». На нём до безобразия сухо и уныло разбирают диалоги, возможные между сталкерами и работниками Министерства. Что-то настолько же глупое и усыпляющее он в своей жизни слышит впервые. Однако, самое важное всё равно выцепляет, запоминает и использует по назначению, когда в том появляется необходимость.       Со слов курирующего их небольшую группу тщедушного мужичка — его руководство позиционирует как эксперта высшего класса в области дипломатии со сталкерами, как если бы уже весь мир перенял их восприятие Зоны и понастроил институтов для взращивания таких вот кадров — последнее, чем надо проникаться к сталкерам, так это сочувствием. Каждый из них сам сделал выбор, поверив или не поверив в одушевленность Зоны и бесконтрольность причитающегося ей Зова.       С его разрушительным, а также удивительно различным для каждого человека, влиянием Эмиль знакомится быстро. В его распоряжении имеется целых два сталкера, наблюдение за которыми приводит к поразительно простому выводу — Зона следит за всеми, но не ко всем относится одинаково простодушно. Пока Сударь неделями припеваючи живет на Большой Земле, тратит заработанные от перепродажи найденных в Зоне артефактов деньги на отдых и личные интересы, Дима даже не думает разбирать походный рюкзак и совершает рейды, по меньшей мере, в два раза чаще своего товарища. Пока один всего лишь плохо спит от просачивающихся сквозь незримый барьер навязчивых шепотков, другой, теряя рассудок, с пеной у рта и ножом в руке насильно заставляет по случайному стечению обстоятельств оставшегося у него на ночь Эмиля выйти в Зону прямо сейчас. Там, где Сударь чувствует себя уверенно, спокойно, на своем месте, и получает разве что заготовленную лично для него суточную норму галлюцинаций, Диму кроет нещадно, вплоть до целенаправленной попытки голыми руками задушить своего спутника. И, если хорошенько покопаться, то ещё десятки подобных различий можно найти, на листочек выписать и предложить в каком-нибудь учебнике по психологии Зоны напечатать.       Всё это должно наталкивать на пугающую и предостерегающую мысль — исключений из правил не существует, однажды Зона и Эмиля позовёт, если он и дальше продолжит таскаться за периметр. Но отчего-то мысль эта никак на него не действует и не заставляет пойти на попятную ради спасения собственной шкуры. Незаметно для себя Эмиль перескакивает все промежуточные стадии принятия и сразу оказывается на последнем. А Диму, в то же время, каким-то непостижимым образом отбрасывает к торгу.       — Мне он месяца четыре рассказывать не хотел, что ключи ему нужны для этого, — под «этим» Сударь, изначально знающий о предпосылках крайней вылазки и первый нарушающий тягостное молчание, подразумевает отречение от Зоны. Подобное откровение — последнее, что ожидаешь услышать от человека, буквально живущего Зоной. Зона тут, Зона там, Зона в голове и в сердце, Зона — единственная в его жизни любовь, и даром, что спит с Эмилем. Поэтому сказать, что он удивлен, только зря воздух сотрясти.       — Я вообще рассказывать не собирался — всё равно не поверил бы без прецедента, — отмахивается Дима, — я и сам бы пальцем у виска покрутил и нахер послал, скажи мне кто, что однажды решу Зоне ручкой сделать. Да только в какой-то момент конкретно так подтачивать начало. Обороты выросли незаметно — ходки участились, но мне-то казалось, что это сугубо моя инициатива. На фоне тогдашнего финансового пиздеца выглядело естественно и даже единственно верно. Только вот, нихера же я не находил — мелочь всякую, её даже забугорные торгаши за сущие копейки брали. Про наших вообще молчу. Мотался больше бесцельно, зато по отдалённым местам, что ещё год назад мне в самых жутких кошмарах снились. А потом одной ночью обнаружил себя — четко помнящего, как спать ложился, но не помнящего, как просыпался — вжатым лицом в железную дверь КПП и с заломанными за спину руками.       — Набуянил этот лунатик, Зоной поцелованный, там знатно, — вклинивается Никита, пересаживаясь вполоборота к Эмилю и закидывая локоть на спинку стула, — одному погранцу нос сломал, второму зуб выбил. Про внутреннее убранство вообще молчу — скамейка в щепки, пара стекол вдребезги. Откупил прямо на месте, но с трудом. Бабла ушло немеренно. Кто-то до сих пор мне его торчит, — Дима никак не реагирует на чужой укор, а Эмиль от колющего под лопатку раздражения ведет плечом — ему-то тогда рапорт о драке между пограничниками передали, а не о рвущемся в объятия матушки-Зоны сталкере. Уволили обоих. И вот интересно теперь — стоила ли переданная Сударем сумма пригретого в Министерстве места или нет?       — Тогда-то я, по не особо информативным наводкам Маро, и взялся плотно за поиски архива, его четвертого зала и артефакта, — Дима неопределенно ведет рукой куда-то в сторону выхода, — и эти поиски не сказать, что были успешными, но стали глотком свежего воздуха, — вздох такой, будто Диме прямо сейчас легкие сводит от нехватки кислорода. Эмиль вновь бросает взгляд на пепельницу и сползает со стула. Распахивает балконную дверь, приваливается к её боку плечом. Удивительная вещь — где-то в Зоне можно найти что-то, обладающее силой остановить её изматывающее влияние, — поперло только в начале апреля. Тем же вечером, когда ты меня на границе поймал, Сударь написал, что через десятые руки нашёл того, кто может знать о местоположении ключей.       Дальше Эмиль не слушает — в голове заезженной пластинкой крутятся, перекликаясь между собой, слова Димы и процитированное им предсказание Маро. «Всему свое время. Оно придет к тебе вместе с человеком». «Тем же вечером, когда ты меня на границе поймал».       Чушь какая-то. В прорицателей и судьбоносные встречи Эмиль не верит. Просто стечение обстоятельств. И ничего больше. Да и Дима с Сударем его очевидность не замечают. Ну точно совпадение.       — …до нужного зала я так и не добрался, — продолжение истории прорывает пелену задумчивости, и Эмиль переключает внимание со своих мыслей на Димин голос — низкий, какой-то потухший, блеклый, разочарованный, — не знаю, сколько я просидел в том коридоре в абсолютной темноте, ковыряя свой идеальный план под задорную капель конденсата. Но когда ярко полыхнуло в той стороне, куда шёл, понял, что ничего, кроме смерти, меня там не ждёт. А это сомнительное освобождение от Зоны. Потом понял ещё раз, когда рядом упало что-то увесистое и пыльное — кусок накренённой стены скорее всего. И побежал обратно так, как никогда в жизни не бегал. Плевать уже было на аномалии — всё равно без фонарика не разглядел бы, — Эмиль слышит горькую усмешку. Судя по всему, в тот момент Дима всё-таки попрощался с жизнью, — дальше всё как в тумане. Каким образом выбрался, не помню. Помню только, что не один я оттуда улепетывал.       — В каком смысле «не один»? — Эмиль заинтересованно вздергивает подбородок.       — В прямом. Всю обратную дорогу дыхание у самого загривка чувствовал. Порог перешагнул — и как отрубило. Вот, собственно, и всё. А вы тут уже очную ставку программы «Жди меня» устроили, — Дима укоризненно качает головой и кладет обратно на поверхность стола потрепанную временем красную фишку из казино, которую нервирующе крутит в пальцах последние минут десять. Он говорит так, будто сам в подобной ситуации махнул бы на всё рукой. Всегда так — на словах пренебрежение, а на деле — собой накрывает, чтобы от мутанта или аномалии защитить.       — А как же КПК, кстати? — бросает Сударь так запальчиво и быстро, почти выплевывает, чтобы Дима перебить не успел. Видя, что его раннее забытое уточнение мимо ушей не пролетает, добавляет: — когда и где ты его так убить умудрился, что тебя во вторую сотню перекинуло?       — Бюрер, — короткого, но емкого ответа более чем достаточно для общего понимания, и Никита сочувственно кивает. Эмиль, следуя его примеру, подробностями не интересуется — хоть ему и не доводилось самолично встречаться конкретно с этими представителями фауны Зоны, но он всё равно знает, какие они любители пошвыряться в сталкеров тяжелыми предметами. Потревоженный Димой экземпляр наверняка нашёл камень потяжелее, запульнул с целью прихлопнуть одним метким броском в висок, ну а попал в КПК — чем бы эта аббревиатура ни являлась и где бы ни носилась.       — На этом допрос с пристрастием закончен? Я могу быть свободен, товарищ Иманов? — Эмиль мысленно ещё прикидывает варианты развития событий с бюрером, когда Дима к нему поворачивается, поэтому суть вопроса улавливает не сразу. Моргает непонимающе и брови хмурит, цепляя чужой взгляд. В нём мелькает странный блеск, похожий на солнечный отсвет на неровном сколе вулканического стекла — глубокий, иссиня-черный и почему-то поглощающий окружающее пространство вместо того, чтобы его освещать. Он будоражит в памяти воспоминание о сне, истекающих густой смолой деревьях и жутком силуэте. Поднимает по пищеводу грязную пену тревоги и забивает звоном уши. Воздух с трудом, тонкой струйкой, вливается в легкие и ощутимо горчит на корне языка.       — Ау. Чего застыл? — щелчок пальцами на уровне глаз, и наваждение растворяется. Эмиль вдыхает коротко, рвано, едва не давясь этим вдохом. Дима смотрит на него вопросительно и с беспокойством, но сомнительные тени отступают, больше не крутят вокруг дьявольские пляски, воздух не искрится, не дрожит и мутью не расплывается. «Показалось».       — Бюрера представил, — он показательно передергивает плечами и ёжится, — свободен, товарищ сталкер. Вечером на перевязку, — в ответ Дима козыряет двумя пальцами, хлопает Сударя по спине и покидает кухню так быстро, будто с самого начала не хочет здесь находиться и что-то рассказывать.       — Зря переживали, — констатирует Никита, задумчиво гоняя между ладонями чашку с недопитым кофе. Некоторые детали до сих пор холодят кровь и никак не унимают беспокойства.       — Да. Зря, — соглашается Эмиль, в отражении коридорного зеркала наблюдая, как Дима в комнате роется по карманам своей походной куртки. Вытаскивает он из неё что-то или нет, уже не видит, отвлекаясь на звонящий в кармане штанов телефон.       Звонок из Министерства застает врасплох. Нет, Эмиль, конечно, божится вчера отработать прогул в любой выходной, однако не думает, что необходимость в этом возникнет так скоро. Но свою программу максимум на сегодня он уже выполнил, никаких неотложных дел больше не предвидится, поэтому выдумывать отмазки смысла не находит. Быстрее сядет — быстрее выйдет.       Диме же его отлучка только на руку. Эмиль, конечно, систематически показывает себя человеком, которому без колебаний можно доверить свою жизнь, но этот случай отличается от предыдущих. Сейчас Дима нуждается в напарнике, знающем Зону и обладающим навыками на одном с ним уровне, чтобы не возникало необходимости пояснять особенности каждого попадающегося на их дороге пенька.       — Никит, сходишь со мной ещё раз? — спрашивает, возвращаясь на кухню, когда входная дверь захлопывается.       — Что ты сказал? — Сударь уже тоже собирается откланяться, но резко передумывает.       — Сходишь со мной ещё раз, говорю. В архив, в смысле.       — Нет, до этого.       — Я тебя не понимаю.       — Повтори, как ты ко мне обратился.       — По имени. А что, ты поменять его успел, и я тебя своим незнанием оскорбил?       — Ты заболел, что ли? — Сударь обходит стол и прижимает ладонь ко лбу Димы, то ли всерьёз хмуря брови от непонимания, то ли издеваясь, — признавайся, какую хрень из Зоны притащил?       — Да что не так-то? — Дима начинает злиться и грубо отмахивается от чужой руки, — не нравится, когда по имени зовут — так и скажи, а не пальцы веером гни, — он раздражённо дергает уголком губ и как-то взвинчено уходит в сторону, разрывая зрительный контакт и увеличивая дистанцию. Сударю такое поведение кажется нетипичным для Димы (общительного, контактного и, хоть и эмоционального, но абсолютно неконфликтного), однако развивать эту тему дальше пока не рискует — слишком уж резкой оказывается чужая реакция на, по большей части, шутливую доебку. Не хватало ещё по лицу отхватить за такую ерунду.       Но в каждой шутке лишь доля шутки. Последний раз Дима Сударя по имени называет ещё в институте. Прозвище, данное сокурсницами за понравившуюся им бородку, быстро приживается, хоть с концами настоящее имя и не вытесняет. Для всех он по-прежнему Никита. Для всех, кроме Димы. У него словно пунктик какой-то на погоняла — слышит, по его мнению, подходящее и напрочь забывает о существовании паспортных условностей. Поэтому, тот факт, что сейчас он зовет Сударя Никитой, забивается под грудину неприятным тревожным комом. И, если в первую секунду он по инерции сглаживает острый угол молчанием, то ещё через две, под натиском неясной тревоги, жалеет о своей сговорчивости.       — Где ключи?       — Чего?       — Ключи от архива, спрашиваю, где? — Сударь повышает тон, как если бы его нервировала притворная глухота, не даёт Диме спрятаться и снова сокращает расстояние между ними. Со стороны эти догонялки по кухне наверняка выглядят комично, но уж лучше сейчас выглядеть клоуном, чем потом оказаться в дураках.       — Без понятия, — безразличное пожатие плечами, и Дима наглухо закрывается от диалога скрещенными на груди руками.       — Как это — ты «без понятия»? — Сударь и бровью не ведет при виде чужой позы, всем своим видом выражающей нежелание продолжать беседу. Он натыкается на холодную и прочную стену знакомого упрямства, но знает, как её разбить, и оборотов не сбавляет, — то есть ты на полном серьезе сейчас утверждаешь, что заиграл ключи, подаренные тебе Зоной и способные освободить от её же проклятья?       «Ты дебил?» — так и хочется добавить, но Никита вовремя прикусывает язык.       А в ответ молчание. Тяжелое, вязкое, сквозь него слышно только шумное дыхание, выдающее разыгрывающуюся в Диме борьбу со злостью. Глаза у него тёмные, ни о какой завораживающей и пленительной голубизне и речи быть не может, взгляд острый, пропитанный убийственным ядом. Он барабанит пальцами по плечу, не уступает в гляделках ещё долгие полминуты, неожиданно открыто улыбается и мгновенно меняется в лице.       — Где-то в рюкзаке валяются. Принести? — но легче от дружелюбной улыбки и повеселевшего тона не становится. Сударь медлит, блуждая внимательным взглядом по лицу напротив, пытается найти изъян в мимике, незнакомую морщинку, такую же несостыковку во внешности как и в словах, что угодно, что выдаст в Диме кого-то другого, но не находит. Как не находит и объяснения своему стремлению углядеть то, чего нет и быть не может.       — Выкинь. Или это сделаю я, — советует коротко и отступает. На этом разговор и весь инцидент исчерпан. У Сударя не остается больше контрольных вопросов и причин сомневаться. Правда, тревожное чувство всё равно никуда не девается, теплится за ребрами и до боли давит на затылок. А особенно сильно, когда к Диме спиной становится — он же снова пойдёт, если не уследить, если не повернуться прямо сейчас и не отговорить. Но чужой облегченный выдох — прямое доказательство тому, что Дима из этих колючих сетей вылезать не собирается, пока своего не добьётся, и никакие слова его не переубедят.       Хорошо, что всегда можно найти что-то сильнее слова.       «Хер упрямый», — ворчливо думает Сударь, намеренно шумно возясь со своей курткой. Он её даже не надевает, просто теребит за свисающую с крючка ткань, шорохом маскируя жужжание молний на чужом рюкзаке.       Рекомендация избавиться от ключей — исчерпывающий ответ на Димин вопрос. Разумеется, никуда с ним Никита не пойдет. Подробный рассказ о вылазке только укрепляет его уверенность в том, что вся эта история слишком мутная, чтобы в неё ввязываться. И чтобы оставлять в ней Диму одного.