Картина маслом

      Поначалу Эмиль проклинает свои ответственность и трудолюбие заодно вместе с дежурными инженерами, которым почему-то не хватает мозгов без него разобраться в полученных прошедшим днём показаниях. А точнее в том, почему шесть детекторов, расположенных в различных квадратах Зоны, практически одновременно зафиксировали скачки магнитного излучения, да ещё и выдали графики волнового возмущения, похожие друг на друга как две капли воды.       Около четырёх часов дня первой подаёт сигнал машинка, расположенная дальше всего от кордона — далеко за Литературным парком, прилегающим к территории главной библиотеки. Значения на ней в четыре раза превышают норму. Местность эта всегда была относительно спокойной — чего нельзя сказать о её предшествующей судьбе — в плане хаотичного образования аномалий, и от этого не менее важной для анализа и составления сопоставительных характеристик других районов.       Когда-то криминальные сводки буквально пестрили упоминанием этой части города. «Совершено нападение», «обнаружено тело», «последний раз пропавшего видели в этом районе». Находящееся в удалении от оживленных дорог и домов оно быстро превратилось в синоним смерти.       Место с поистине гнетущей энергетикой после образования Зоны стало только мрачнее. Отправленная на расстановку приборов экспедиция вернулась с рассказами о нескончаемых шорохах, плачах, завываниях и, что самое жуткое, членораздельных просьбах о помощи, постоянно шелестящих прямо над ухом. У сопровождавшего тогда работников Министерства Чернеца и по сей день начинает нервно дергаться глаз при упоминании «места, которое нельзя называть». «Если бы меня попросили поставить оценку этому ужастику, то десятибалльной шкале «Кинопоиска» пришлось бы отрастить длиннющий хвост нулей и выйти за границы экрана, чтобы максимально корректно отобразить реальность», — пожимал плечами Артём.       По возвращению в город лаборантов отпаивали всем Министерством и потом ещё долго транжирили несусветные суммы из государственного финансирования на оплату сеансов психотерапии. Сейчас точка за Литературным парком является одной из приоритетных в исследовании, но если установка на ней неожиданно накроется, вряд ли кто-то согласится снова туда выйти даже за премию, соизмеримую с годовым окладом. Эмиль тоже скорее уволится, нежели собственноручно подпишет себе смертный приговор. Не подкупит его и снисходительное разрешение взять с собой прошаренных сталкеров Диму с Сударем и старшего лейтенанта воинской части при Министерстве Чернеца в качестве группы поддержки.       Вторая машинка находится возле ресторана гавайской кухни, название которого все давно уже позабыли. Мать как-то рассказывала Эмилю про это их с отцом любимое место и про то, какие романтичные вечера они там проводили — ужины при свечах со стаканами, полными вайкики, тарелками локо-моко и сделанными под кокос пиалами кулоло. Эмиль слушал, конечно, из уважения, но без особого энтузиазма и желания вникать в подробности — в пятнадцать лет меньше всего интересует, как там в далеком прошлом строились отношения у твоих родителей. Другие времена — другие нравы и предпочтения.       Бывший некогда популярным настолько, что столик приходилось бронировать за неделю до посещения, ресторан стремительно разорился и закрылся примерно за полгода до образования Зоны. Говорят, всему виной бандитская любовь к разделу территорий — учредитель выбрал не ту «крышу» и поплатился не только бизнесом, но ещё и своим ребенком. О степени кровожадности его убийства до сих пор ходят одни неподтвержденные слухи, в то время как информация о том, что позднее отец с горя подался в сталкеры — неоспоримый факт. Эмилю лишь единожды попадалось его дело, но фотография в нём навсегда отпечаталась в памяти. Не по годам седой, с обрюзгшим лицом, неестественно блеклым цветом кожи и пустыми глазами мужчина тяжело смотрел с заламинированного куска бумаги на каждого, кто оказался хоть немного удачливее него. Ничего, кроме желания найти свою смерть, разглядеть в выжженной горем радужке было невозможно. А в допросном протоколе, в пункте «цель несанкционированного пересечения границы Зоны» значилось разбитое тысячей осколков: «хотел вернуть сына». От одного только этого короткого пояснения до сих пор мороз по коже. И от почерка — дрожащего, нервного, с пляшущими по строчкам буквами. Тогда пятьдесят процентов информации в дела ещё вносились по старинке в письменном виде. И, наверное, к лучшему, потому что никакое, даже самое красочное и наполненное всевозможными литературными приемами, но при этом машинописное, описание не способно сравниться своей эмоциональностью с кинжальным острием букв, выведенных на грани разрывающего изнутри потрясения.       Последние ещё не лопнувшие струны души неизвестного сталкера до сих пор тянутся через косо выведенные в самом конце запылившегося документа буквы и утягивают за собой в беспросветный мрак его отчаяния: «У опьянённых надеждой людей всегда бывает долгое и мучительное похмелье»*.       Третьим к общей вечеринке подключается зонд, оставленный полевыми сотрудниками в помещении пожарной части №7. Оно одно уцелело в выгоревшем дотла здании и стало очередным проявлением нестандартного чувства юмора Зоны, что всегда так интересовало Министерство.       Помещение до поры до времени являлось кабинетом начальника части, который погиб, спасая жену из огня в собственной квартире — угорел, только и успев, что столкнуть женщину на растянутое под окнами спасательное полотно. Ирония судьбы, по-другому и не скажешь.       Четвертый всплеск пеленгуется на мосту через канал Зореньки, имеющий нехорошую славу среди людей, решивших покончить жизнь самоубийством, пятый — на входе в типографию, где однажды на весь город прогремела история совершения расправы одного сотрудника над другим, и последний — на сцене кукольного театра. Место детской радости оставило свое кровавое пятно на карте города, по случайному стечению обстоятельств погребя под обломками светового оборудования одного из работников.       Чем дольше Эмиль изучает доклады, тем мрачнее становится. Мало того, что все активизировавшиеся зонды располагаются в точках с трагическими историями, подробности которых никак не способствуют хорошему настроению, так ещё и смутное подозрение, что всё это неспроста, холодной змеей сползает по горлу вниз и склизким клубком сворачивается в желудке.       Вместе с настроением улетучивается и сосредоточенность — логические цепочки не выстраиваются, факты между собой не стыкуются, перелопаченная за день информация так и остаётся сухим набором цифр без чётких выводов или хотя бы даже размытых теорий, из-за чего время кажется потраченным зря.       — Товарищ Иманов, прошу прощения за беспокойство, — в кабинет после тихого стука осторожно заглядывает молодой лаборант в заляпанном чем-то зеленым халате. Эмиль отвлекается от изучения графика, поднимает голову, прикидывая, зачем мог понадобиться, и собирается уже, сославшись на не предполагающую лишние разговоры занятость, дать коллеге от ворот поворот. Но чужие руки крепко держат планшет с картой посектарной разбивки Зоны, в глазах радостное возбуждение, а губы так и дрожат от еле сдерживаемого желания поделиться находкой.       — Прощаю, Егор, если пришел с чем-то важным, — приглашающий взмах руки, и Эмиль заинтересованно выпрямляет спину, расправляет плечи. Волнение лаборанта электризует воздух, зажигает внутри искорку любопытства, и от неё этот серый рабочий день становится чуточку ярче.       — Обещать не могу, но это точно кое-что необычное и любопытное, — Егор всего на секунду тушуется, видимо, начиная сомневаться в серьезности обнаруженного, но тут же подбирается и торопливо подходит к столу, даже захлопывающуюся дверь не придерживая, — вы же знаете истории тех мест, где у нас детекторы стоят?       — В общих похоронных чертах.       — Я тоже только в них до сегодняшнего утра знал. Короче, — Егор суетливо, прямо поверх бумаг выкладывает перед Эмилем в ряд шесть ксерокопий, снятых с первых страниц сталкерских дел. Все они, если судить по печатям, давно уже пылятся в архиве. Может, по причине того, что сталкеры перестал быть сталкерами, а, может, потому, что пропали без вести, уехали из города или на длительный срок сели в тюрьму, — вот эта шестёрка приходится ближайшими родственниками тем, кто когда-то давно очень громко погиб в точках 113-Д, 238-М…       — Сокращай, — Эмиль не даёт закончить перечисление, хмуро разглядывая фотографии, посаженные на хлипкие скобы в уголки бумаг. Мёртвые глаза, сжатые в полоску губы, острые черты лица, выцветшие ресницы. Вот такими, наверное, людей в гробы кладут — сухими, невзрачными, холодными. Из шестерых — две женщины, и на них больнее всего смотреть.       — Сокращать, да, — Егор сбивается с мысли и поворачивает к себе один листок, чтобы поймать ускользающую нить, — перед вами дела родственников погибших в активизировавшихся вчера точках. Все они побросали свои работы, семьи, дома и ушли в Зону. Позднее их дела были перенесены в архив в связи с попаданием в списки «двухсотых». Из чистого любопытства я поднял эти списки и, смотрите, какое совпадение обнаружил, — на столе возникает новый лист, уже формата поменьше. На нём явно спешно склееные в фотошопе скриншоты из имен, дат, секторов — такие Эмиль пачками перерабатывает каждую неделю.       «Семёнов Антон Андреевич, стаж три года, переведён 110-200 из акта №53 ТМ от 13.07.2015 в акт №56 ТМ от 16.07.2015. Предположительная причина смерти — неизвестно. Квадрат последнего обнаружения — DS23»       «Добровольский Александр Владимирович, стаж пять лет, переведён 110-200 из акта №53 ТМ от 8.09.2015 в акт №56 ТМ от 11.09.2015. Предположительная причина смерти — неизвестно. Квадрат последнего обнаружения — DS23»       «Архипова Елена Николаевна, стаж два года, переведена 110-200 из акта №68 ТМ от 19.05.2017 в акт №71 ТМ от 22.05.2017. Предположительная причина смерти — неизвестно. Квадрат последнего обнаружения — DS23»       «Борисов Вячеслав Константинович, стаж три года, переведён 110-200 из акта №59 ТМ от 2.03.2016 в акт №62 ТМ от 5.03.2016. Предположительная причина смерти — неизвестно. Квадрат последнего обнаружения — DS23»       «Васильев Григорий Арсеньевич, стаж два года, переведён 110-200 из акта №53 ТМ от 17.04.2015 в акт №56 ТМ от 20.04.2015. Предположительная причина смерти — неизвестно. Квадрат последнего обнаружения — DS23»       «Мельникова Екатерина Алексеевна, стаж четыре года, переведена 110-200 из акта №59 ТМ от 29.08.2016 в акт №62 ТМ от 1.09.2016. Предположительная причина смерти — неизвестно. Квадрат последнего обнаружения — DS23»       Егор добивает контрольным в голову, подсовывая в момент побелевшему Эмилю планшет со спутниковой картой. На ней красным обведен злосчастный квадрат, мелко и убористо подписанный черной гелевой ручкой: «Главное архивное управление. Центр научно-справочной и библиографической информации».       — Там точно какой-то новый вид аномалии, — Егор начинает воодушевлённо тараторить, тыча пальцем в карту и заглядывая в глаза Эмиля, — долгосрочная, статичная, мощная, раз имеет связь с близлежащими квадратами. Если поймём, что это такое, и как работает, нам же премию дадут! А может и грант какой на отдел отстегнут, — чужие губы растягиваются в довольной улыбке, лицо так и сияет от гордости и осознания собственной важности. Гордиться парню и правда есть чем, и Эмиль отвечает ему мягкой улыбкой, хотя внутри у него всё замирает и покрывается толстой коркой льда. В голову пробираются навязчивые мысли в довесок к куче вопросов, ответить на которые может только Дима.       — Узнавал что-нибудь по этим родственникам?       — А что по ним узнавать? Погибли же давно. Кого за парком закопали, кого до смерти замучили, кто сам утопился, а кого по случайности пришибло, — пламенный азарт сменяется озадаченностью, Егор щурит один глаз и беспокойно щёлкает костяшками пальцев, в напряженном ожидании смотря на Эмиля. Тот со вздохом откидывается на спинку кресла, тянет на себя первый попавшийся под руку листок, подносит его к глазам и задумчиво закусывает ноготь большого пальца.       Если в архиве находится артефакт (а может и целая аномалия), способный освободить сталкера от проклятия Зоны, то, теоретически, он запросто может выполнить и любое другое желание. Например — воскресить погибшего родственника.       Первая и единственная за весь день годная теория, которая рождается в голове Эмиля, представляется следующей цепочкой: человек умирает — его родственник подаётся в сталкеры — устремляется на поиски «исполнителя желаний» — неизвестно, находит или нет, но обратно уже не возвращается. Дальше по ключевым точкам проходит всплеск аномальной активности, который может означать что угодно, хоть образование фантомной матрицы по объекту, хоть его реальное воскрешение. Для появления связи между двумя последними событиями требуется катализатор, в противном случае не мучила бы Зона кота и его яйца на протяжении стольких лет. И, если логически пораскинуть мозгами да прислушаться к интуиции, то можно предположить, что недалече, чем вчера, этот самый «катализатор» был в архиве, трогал то, что трогать не стоило бы, и тем самым спровоцировал невиданную ранее реакцию Зоны, о чем всё тот же «катализатор» решил не упоминать в своём рассказе, дабы избежать столкновения с недовольством Эмиля.       — Узнавал или нет? — в ответ отрицательное мотание головой, — тогда работай. И посмотри, кто ещё не возвращался из этого квадрата, — распоряжаясь, Эмиль сгребает в одну стопку разложенные веером бумаги и подбивает их ребром об стол, выравнивая. Егор даже руки к ним не тянет, без слов понимая, что для себя придется отснять новые копии.       — Есть — работать! — и десяти секунд не проходит, как дверь, теперь уже осторожно, прикрывается с обратной стороны, и Эмиль снова остаётся в кабинете один. Всем бы столько искреннего энтузиазма и рвения взамен желания озолотиться, не марая при этом руки работой. Но, к сожалению, Министерство широко славится не только жесткими правилами, а ещё и продажностью. Иначе не росло бы в геометрической прогрессии количество сталкеров, избегающих правосудия.

***

      У майских вечеров особый шарм — улицы заполняются просыпающимися к лету людьми, в воздухе над въедливыми запахами нагретого за день металла и вязкого бензина всё больше преобладает свежий запах зелени, повсюду слышны суетливые шумы, бренчат звонки велосипедов, на летних верандах о чем-то тихо переговариваются посетители кофеен, из открытых окон многоэтажек доносится бытовая возня, а с детских площадок счастливые возгласы. И весь мир нараспашку, и город живёт так, будто эта весна — последняя, будто по соседству не разверзлась пропахшая гнилью бездна, будто не жрёт она ежедневно людей десятками. Людей, которые сегодня пьют свой карамельный айс латте на обустроенном в стиле «лаунж» балконе, а завтра — по клеточке выгорают от чего-нибудь вроде «Кометы Теслы».       Хочется, чтобы май навсегда остался безмятежным временем последних звонков, трогательных слёз учителей, выпускающих любимых учеников во взрослую жизнь, нетерпеливого ожидания приближающегося отпуска, на который уже куплены билеты в соседнюю курортную страну, но Эмиль уже давно не школьник, да и отпуска в ближайшие полгода не предвидится. Радоваться любой мелочи с каждым днём становится всё труднее, но он буквально заставляет себя не сжимать жизнь до рамок одной лишь работы, смотреть по сторонам и не думать о Зоне слишком много.       Поэтому и путь из Министерства до дома выбирает тот, который подлиннее, несмотря на грызущее за глотку волнение. Ещё в офисе его с головой накрывает глубоким чувством пустоты. Как будто есть условия задачи, есть ответ и выводы, но нет решения. Как будто, прочитав в книге предисловие, сразу переходишь к финалу, пропуская все сюжетные повороты. Или перематываешь фильм с завязки на кульминацию. Интересно, информативно, но недостаточно. А знать, что там было «до», очень хочется. И этого знания не хватает как воздуха — легкие сводит и слабость накатывает. Эмиль вдыхает полной грудью, пытаясь, если не унять, то хотя бы на время притупить это чувство, останавливается возле дома и задирает голову к полотну одинаковых окон.       Балконная дверь на девятом этаже приоткрыта, и в щель между ней и косяком сквозняком вытягивает кусок невесомого тюля. Если внимательно присмотреться, то можно увидеть блик включенной лампочки верхнего света — рановато для иллюминации, но кухня у Димы достаточно плотно заставлена, чтобы дневного света не хватало для освещения помещения уже сейчас. Эмиль не думает о том, чем может быть занят сталкер, его волнует только то, как он извернется и что наврет в этот раз. А, ведь, они договаривались. Обещали не обманывать и ничего не утаивать, потому что в их реальности ложь равнозначна смерти. Но, похоже, словесные договоренности для Димы ничего не значат, и всё надо документировать.       — Я уже было решил, что сегодня ты не вернёшься, — долетает с кухни ещё до того, как Эмиль порог переступает и всеми замками по очереди щёлкает. У двери больше не стоят походные рюкзаки, на тумбочке не лежит опрометчиво оставленный Сударем пистолет, а по прихожей не тянет тонким кислым запахом заброшенности, принесённым на одежде из Зоны. При беглом осмотре никакая деталь окружения не выдаёт в квартире убежище сталкера. И мысль об этом почему-то забавляет, Эмиль усмехается и стягивает кроссовки.       — Ага, разбежался.       — Как там Министерство? Стоит ещё?       — Вашими молитвами, — на кухне действительно горит свет, а Дима крутится у кофейника, выжидающе постукивая пальцами по столешнице, полагая, видимо, что от этого кофе приготовится быстрее.       Отвлечь и завладеть его вниманием несложно — всего-то надо подойти поближе и ткнуться лицом в плечо. И как бы Эмилю ни хотелось романтизировать момент, спустить на тормозах свою серьезность, перенести обсуждение обнаруженных Егором совпадений и просто посидеть в комфортном молчании, но он не ведется на расслабляющую своей размеренностью атмосферу и говорит, как есть.       — Признайся, ты же не всё про вылазку рассказал, — Эмиль замечает, как всего на секунду напрягаются чужие плечи. Пальцы замирают над дспшной поверхностью, голова склоняется к груди, и раздаётся тихий смешок, — не вижу ничего смешного, — реакция мгновенная, но ликование от победы над Диминым умением врать затухает, стоит ему повернуться лицом.       Оно не выражает ничего. Ни удивления от того, что Эмиль раскопал какие-то интересные детали похода, ни непонимания, как если бы Дима действительно не знал, каким гиблым местом является архив, ни раздражения, потому что кто-то опять совал нос не в своё дело — полная непроницаемость. Эмиля это отсутствие настораживает, а томительное молчание в качестве ответа подрывает внутреннюю уверенность.       — Родной, — короткое слово на выдохе, и глаза перестают казаться неживыми, губы растягиваются в виноватой полуулыбке, а между бровями залегает тонкая морщинка недовольства, — я рассказал всё от и до. Опустил только неважные детали. Вроде тех, в которых от стаи псевдособак отбивался и у обнаруженного трупа патроны забирал. Чем Министерство на этот раз тебе мозги прополоскало? — теперь губы кривит уже Эмиль. Чужое предвзятое отношение к его работе отдаёт горечью во рту и острым уколом под ребра. Он смотрит на Диму тяжёлым взглядом и, когда тот подходит, уворачивается от прикосновения к плечу.       — У нас вчера датчики в шести точках сработали, примерно в то же время, когда ты в архиве был.       — А где-то, параллельно с этим, тушкан доедал голову плоти да с десяток новых аномалий образовывалось. И что дальше? С каких пор тебя удивляет активность в Зоне?       — С тех самых, как ты побывал там, откуда не вернулось шесть сталкеров, чьи близкие люди погибли в этих точках, — произнести это вслух оказывается сложнее, чем подумать. Эмиль морщится и проглатывает рвущийся наружу тяжелый вздох, но повторной попытки положить руку на плечо не избегает.       — И конечно же ты решил, что я устроил в архиве ритуальный призыв сил Зоны, чтобы воскресить этих бедняг. Я настолько альтруистом в твоих глазах выгляжу? У меня были свои эгоистичные цели, и плевать я хотел на всех почивших в Зоне.       — Вообще-то… — слова застревают в горле, когда Дима крепче сжимает пальцы. Словно по щелчку всепоглощающей волной накатывает страх, сметая всё на своём пути. Беспочвенное ощущение чего-то чужого и опасного, как его первопричина, возникает так резко и неожиданно, что волосы на руках дыбом становятся. Желание сбежать, скрыться от невидимой угрозы, заставляет дернуться в сторону, но колени предательски подкашиваются, и получается только бесполезно переступить с ноги на ногу. Эмиль поднимает тревожный взгляд на Диму, и натыкается на чернильный блеск пляшущих в его радужках теней. Такие же ему мерещились утром. И, если один раз — случайность, два — совпадение, то третьего — что уже закономерность — дожидаться не хочется.       — Не говори ерунды, — просьба имеет насмешливый оттенок и звенит спокойствием. Оно многоголосым эхом отражается от стен, будто их не монолитные плиты окружают, а доломитовые породы. Эмиль силится выдавить из себя хоть что-то, но с приоткрытых губ не срывается ни звука. Темнота вокруг стремительно сгущается, становится концентрированнее и плотнее, а Дима всё что-то говорит, понимающе улыбаясь одними глазами. Только до слуха ничего не доносится.       Немая сцена, длящаяся считанные секунды, а ощущающаяся как вечность, обрывается новым прикосновением — ладонь с плеча перемещается на шею, большой палец ложится под скулу. Другой рукой Дима притягивает к себе и четко проговаривает имя над ухом.       — Эмиль, — сумеречная темнота вокруг никуда не исчезает, но ширящееся внутри беспокойство обретает границы. Их обозначают бархат голоса и обжигающее тепло тела. Пальцы успокаивающе проходятся по волосам на затылке, и в легкие, наконец, просачивается прохладный воздух, — расслабься и не нагнетай, — Дима гладит по голове, а кажется будто под черепушку забирается и беспрепятственно до разума дотягивается. Распутывает сплетенные в узелки нервы, вытягивает из мышц напряжение, вяжет из него тугие веревки и плотно приматывает к себе и своему спокойствию. Тени больше не пугают, становятся почти родными, тревога тонет в них и растворяется без остатка. Как растворяются и любые надуманные об архиве опасения.       Последний раз такое спокойствие и умиротворение Эмиль не помнит, когда чувствовал, и чувствовал ли вообще. В голове свободный от любых беспокойств вакуум, в грудной клетке — размеренное сердцебиение, а на губах — едва ощутимый пыльный привкус и данное Диме обещание пойти с ним в повторную ходку до архива. У Димы же в посветлевших глазах — благодарность, её Эмиль различает отчетливо прежде, чем убаюкивающая темнота окончательно смыкается над головой.