Последний рубеж

Гермиона сидит на кухне посреди ночи, пытаясь привести себя в чувство остатками кофеина, который смогла найти в доме. В последнее время такое состояние стало для нее привычным. Лисы — ночные хищники, и, похоже, теперь это отражается на ее режиме сна, даже когда она в своем собственном теле. С момента ее первого обращения прошло уже пять дней. Пять долгих, наполненных переживаниями и метаниями, дней. Слишком много навалилось на нее в последнее время. Сначала ритуал в колонии японских оборотней, затем переезд, ее первое задание, непонятное общение с Малфоем, Охотник. Именно так она называла про себя того мужчину из переулка. Когда потрясение от ее пребывания в шкуре лисы утихло, Гермиона начала анализировать свое поведение. Почему она застыла перед ним? Не пыталась сопротивляться, не нападала, не предпринимала никаких попыток спастись. Если бы это было воздействием на разум, она бы определила. На ней не было Империуса, как и любых других заклинаний. Здесь крылось нечто другое, на уровне животного чутья, инстинкта самосохранения. Она просто знала, что этот человек опасен. От него нужно держаться подальше, но сделать шаг назад не было никаких сил. После того дня она практиковалась каждую свободную минуту, как и просил Люпин. Пыталась воскресить в себе то чувство опасности, погони и адреналина, но полное обращение в лису удалось ей лишь дважды, и, скорее всего, это была какая-то случайность. В доме было полно бойцов Ордена. После начала полномасштабного наступления все изменилось. Их штаб-квартира стала своего рода перевалочным пунктом. Ей повезло, что она все еще делила спальню с Панси, некоторым приходилось спать по пять или шесть человек в комнате на любой горизонтальной поверхности. Но солдаты не жаловались. Они приходили, чтобы выспаться, поесть и отправиться дальше. Кому-то Гермиона помогала с лечением магловскими препаратами, с кем-то из знакомых перебрасывалась парой фраз, но в общем и целом складывалось впечатление, что война проходит мимо нее. Конечно, такое положение дел должно было стать облегчением, однако она не чувствовала ничего подобного. Постоянное напоминание о том, что ей дали неделю на восстановление, зудело навязчивой идеей в ее голове. Она никак не могла заставить себя перестать вести обратный отсчет до того момента, как впервые попадет на поле боя. Они враги, говорила она себе. Они заслуживают смерти за то, что сделали с волшебным миром, со всеми ними. Но тому парню было не больше восемнадцати. Она даже не убила его, но его напуганное, пепельно-бледное лицо до сих пор стоит перед ее глазами. Позади скрипят половицы, прерывая ее мыслительный процесс, и Гермиона моргает. Она почти испытывает облегчение, когда видит Малфоя. Почти. Они не разговаривали с той ссоры в их с Тео комнате. Она молча пролежала на кровати несколько часов, свернувшись в клубок, пока Панси странно на нее смотрела. Лиса тосковала по нему, но теперь Гермиона знала, как это чувствуется, она была готова к той пустоте, которая наваливалась на нее после каждой ссоры с ним. Даже в тринадцать она не была настолько драматичной. Гермиона никогда бы не подумала, что хладнокровные оборотни могут относиться с такой теплотой и нежностью к конкретному человеку. Но она все еще разделяла свою личность на себя и лису, всей душой надеясь, что это пройдет сразу после войны. Она не из тех девушек, кто взращивает пустые надежды. Они никогда не были кем-то значимым друг для друга. Напротив, все, что когда-либо говорил ей Драко, было приправлено смесью сарказма и издевок. И Гермиона не отставала. Как только Малфой вошел в дом, она сразу поняла, что что-то не так. Сначала это был легкий дискомфорт, будто у нее защипало в носу от неприятного запаха, затем появилась сверлящая боль в виске. Когда Драко пересек порог кухни, ее едва не стошнило на собственные ботинки. Она зажала рот рукой, пока он не обращал на нее никакого внимания. Легкий румянец на щеках, так нетипичный для него, взлохмаченные волосы, две пуговицы на рубашке расстегнуты. Гермиона не понимала до этого, как пахнет близость. Что ж, теперь она отчетливо чувствует на нем запах пота, запах желания, запах всего того, чем он занимался каких-то несколько минут назад. Запах другой женщины. Она стоит в растерянности посреди кухни, не зная, что ей предпринять. Все в ее жизни логично, прагматично. Она не из тех девушек, что льют слезы в подушку о парне, который даже не догадывается об их существовании, но ее грудь пронзает тупая, ноющая боль. У Драко кто-то есть. В голове калейдоскопом проносятся сцены с ним и безликой девушкой, которая кладет руки ему на плечи, жарко стонет. Она хотела бы перестать, но никак не может остановиться. Она представляла себе это десятки, сотни раз. Вот только на месте той девушки всегда была она. Идиотка. Он целовал ту, другую. Должно быть, гладил ее лицо, проводил пальцами по шее, шептал какую-то чушь на ухо. Каким бы холодным и жестким он ни был, Гермионе всегда казалось, что это броня. Чрезвычайно сложный кодовый замок, к которому все же можно подобрать ключ. Женщины склонны идеализировать тех, кто им нравится. Даже если все это чушь, каждая считает, что она особенная, что с ней будет по-другому. А может быть, он взял ее жестко в какой-то подворотне? Да, это на него похоже. Внезапно ее накрывает волна такой ярости, какую Гермиона не испытывала никогда в жизни. Она хватается пальцами за край столешницы, чтобы удержаться от преднамеренного убийства. Гермиона не считает себя настолько наивной идиоткой, чтобы полагать, что Драко Малфой был монахом в свои восемнадцать лет, учитывая его внешность и отношение к жизни, а вот для ее лисы это становится сюрпризом. На кончиках пальцев искрится магия, а веко дергается от перенапряжения. Она слышит скрежет собственных зубов, пока сводит челюсти так сильно, как только может, чтобы удержать лису от необдуманных поступков. В ее голове раздается протяжный жалобный скулеж, грудь начинает болеть. Никогда раньше она не ощущала такой пустоты наполовину с яростью и желанием убить. Малфой копается в одном из ящиков, не одарив ее ни взглядом, ни кивком. Он и понятия не имеет, как близко от смерти находится в данный момент. Гермиона крепко зажмуривает глаза и вонзает короткие ногти в тонкую кожу ладоней. Мой. Лиса бесится и не находит себе места. Она считает Драко кем-то особенным. Тем, кого должна оберегать, о ком ей следует заботиться. Мой. Мой. Мой. Она всхлипывает и едва может разлепить веки. — Какую ночь ты ошиваешься на кухне, Грейнджер? — лениво протягивает Малфой, оглядывая ее с головы до ног своим скептическим взглядом. Похоже, он наблюдал за ней уже какое-то время. — Выглядишь хреново. Его наглая ухмылка становится последней каплей в чаше ее терпения. — Ты мой, — зло выкрикивает Гермиона, прежде чем успевает зажать рот рукой. Ее глаза округляются от ужаса. До нее медленно, капля за каплей, доходит смысл только что сказанных ей слов. Малфой выглядит так, будто его только что оглушили. Он хмурится и медленно поворачивается к ней всем корпусом, словно она душевнобольная, за которой требуется постоянный присмотр. По факту, так оно и есть. Его взгляд действует как ушат ледяной воды на ее голову. Господи, что она наделала. — Ты мой… — зачем-то повторяет она, пытаясь придумать наименее идиотское и правдоподобное продолжение этому утверждению. — Мой стакан… ты не видел его? Его светлые брови взлетают вверх. — Знаешь… — задумчиво протягивает Малфой, — ты начинаешь пугать, серьезно. Он осторожно пододвигает кружку, которая стоит рядом с ним, будто медленно складывает оружие на пол под прицелом террористов. Она вынуждена сделать шаг навстречу, чтобы дотянуться. Гермиону вновь накрывает удушливый запах, и она невольно морщит нос. — У мужчин есть потребности, Грейнджер, — неожиданно говорит он, когда ее пальцы смыкаются на холодном фарфоре. — Не понимаю, о чем ты, — фыркает Гермиона как можно более небрежно и спешно отворачивается, делая вид, что занимается своими делами. — Трудно было не заметить выражение твоего лица, когда я вошел. Тебе будто дерьмо соплохвоста под нос положили, — он издает смешок, который отдается вибрацией в ее груди. Так вот значит, что он думает об отношениях. У мужчин есть потребности. Как будто он просто ест или спит. — Ты говоришь об этом как о какой-то естественной нужде. Это отвратительно, Малфой, — огрызается Гермиона. Неожиданно в голову приходит мысль, что это могла быть Панси. Если она почувствует его запах на ней, то, скорее всего, Паркинсон не доживет до следующего утра. — Это помогает отвлечься, — он просто пожимает плечами. Гермиону раздражает и нервирует то, каким спокойным и расслабленным он выглядит. — Или ты думаешь, — продолжает он, опираясь бедрами о столешницу, — Уизли никого не трахает, или Поттер… — Гарри любит Джинни, — вспыхивает Гермиона. О Роне она не знает ровным счетом ничего. Если честно, она и не хочет знать. — У некоторых есть принципы, Малфой. Он прищуривается и склоняет голову вбок, как будто она смешной зверек в зоопарке. Возможно, в этом есть доля правды. Не остается сомнений, что чертовы уши уже на месте. — Ты не можешь знать наверняка, доживешь ли до завтра, — холодным тоном отвечает он. — Вся ваша гриффиндорская чушь о любви и верности здесь не работает. Это война, Грейнджер. Наслаждайся жизнью, пока можешь. Она хочет ответить еще что-то, хочет вставить язвительный комментарий. Возможно, уточнить, почему он не верит в любовь, ведь его родители всегда выглядели идеальной парой, но вовремя прикусывает язык. — Я наслаждаюсь жизнью иначе, — сухо отвечает Гермиона. — Конечно, — ухмыляется он. — Читаешь книги и лезешь со своей заботой ко всем на свете. Только к тебе. Гермиона проглатывает эту фразу, злобно сверля его взглядом. — И кто эта счастливица? — выпаливает Гермиона прежде, чем успевает обдумать свои слова. Малфой приподнимает уголок губ. На его лице почему-то отчетливо читается торжество, будто он видит ее насквозь. — Не думаю, что это твое дело, Грейнджер. Он уходит тихо, пока она хватает воздух ртом. Осознание произошедшего накрывает ее волной. Гермиона кидается к туалету, не заботясь о шуме, который создает своими тяжелыми шагами. Она буквально срывает дверь с петель и сгибается над унитазом. Она едва ли нормально ела за последние три дня. Спазмы скручивают пустой желудок, заставляя все ее тело вздрагивать. Она тяжело опускается на пол, привалившись головой к стене. Палочкой запирает дверь и накладывает заглушающее. Пусть Грюм запретил им пользоваться магией без особой надобности, плевать. Она хочет плакать, но ничего не выходит. Хочет рассмеяться громко и истерично, но она всегда слишком сильно сдерживала себя в рамках для таких порывов. Поэтому она просто кричит. Она делает это до тех пор, пока не садится голос, а связки не начинают гореть. Чертов придурок.

***

Это не Панси. Гермиона не знает, становится ли эта новость для нее облегчением или тяжким грузом на душе. Когда она входит в комнату, от Паркинсон веет злобой и раздражительностью. Она сидит на кровати, поджав колени, и перелистывает страницы книги с таким остервенением, будто те нанесли ей личное оскорбление. — Неудачный день? — без особого энтузиазма уточняет Гермиона, заранее зная, что Панси, скорее всего, проигнорирует ее попытки завести разговор. Как и всегда. — Каждый мой день неудачный с тех самых пор, как вы здесь появились, — фыркает Панси. У Гермионы дергается веко от того, что Паркинсон едва не вырывает лист, пытаясь его перевернуть. — Какое совпадение, — ухмыляется Гермиона. Каждый ее день рядом с Малфоем походит на катание на американских горках, в которых нет головокружительных подъемов — либо прямая, наполненная игнорированием с его стороны, либо падение, щедро приправленное скандалами и руганью. — Гарри сейчас тяжело, — говорит Гермиона. — Тяжелее, чем всем нам. — С чего ты взяла, что я имею в виду Поттера? — Панси приподнимает бровь и даже отвлекается от чтения. Такого внимания от своей соседки ей не удавалось добиться за все время их совместного проживания. Гермиона хочет сказать, что трудно не заметить их стычки. Она хочет пошутить о том, что это слышит весь дом каждый божий день, но вовремя останавливает себя. Она не желает заводить с ней дружеские отношения, просто Гермиона не перенесла бы еще одного скандала за этот вечер. — Не знаю, — пожимает плечами она. — Просто к слову пришлось. Паркинсон хмурится и открывает рот, но тут же его захлопывает. Оставшуюся ночь они проводят в тишине. Панси читает, а Гермиона бегает глазами от минутных стрелок на настенных часах к чернильным цифрам на своем запястье.

***

— С каких пор Орден отправляют в магловский мир? — Дин хмурится. Утро началось с сообщения от Грюма. Сегодня вечером их ждет задание. У Кингсли есть свой информатор среди высшего командования Пожирателей, имени которого он никогда и никому не раскрывал. После дерзкой выходки в Косом переулке с масками ПСы резко активизировались. «Истинные патриоты» мобилизовали все силы, чтобы как можно скорее воплотить в жизнь свой план — объединение магического мира и магловского. Точнее, полное порабощение последнего. — С тех пор, как это стало приоритетом, — жестко отвечает Рон. Он ответственный за всю операцию. Пока Рон раскладывал на столе чертежи старого оборонного завода, в который им предстоит проникнуть, никто не перебивал. Блейз, Тео, Драко — все слушали его с серьезным видом, запоминая каждое слово. Гермиона смотрит на Малфоя и размышляет: а что, если война изменила их всех? Гарри, Рон, Драко, да даже Панси. Лишь она осталась маленькой девочкой с комплексом отличницы. Это есть в ней на уровне рефлексов — желание слышать похвалу и вечные стычки с Малфоем. Они идут дальше, своим путем, и лишь она топчется на месте, вновь и вновь проговаривая про себя старые обиды, напоминая о том, чего так и не смогла или не успела сделать. — Планируется теракт в Бристоле. Есть опасение, что очень скоро начнутся атаки на крупные центры и достопримечательности, где всегда много туристов. Мы не сможем защитить их всех. Нужно найти и обезвредить их группу до того, как они приведут свой план в действие. — И как ты предлагаешь попасть туда? — недоверчиво спрашивает Симус. — Наверняка на здание наложены десятки защитных чар. — Они не могут использовать большое количество магии в магловском мире. Пока не могут. Нам не составит труда взломать их защиту, — говорит Рон и указывает пальцем на точку на карте. — Мы остановимся в этом радиусе ночью. В четыре утра будет смена караула. Нужно действовать быстро. — Сколько их будет? — Гермиона знает, что она отправится вместе с Роном. Если рядом будет ее друг, возможно, это сможет помочь ей, как-то успокоить, но сейчас она отбивает нервный ритм каблуком, постоянно кусая губу. — Не больше пяти. Для того, чтобы создать хаос среди маглов, много народу не нужно, — пожимает плечами Рон. — Это не просто их убежище, там находится склад оружия, которое они планируют применить в будущем, чтобы теракты в магловской части страны выглядели правдоподобно. Пара заклинаний, и половина района разлетится в щепки, но, если об этом узнает Международная Конфедерация, Америка обязательно вмешается. Реддл не может этого допустить. — Я иду с вами, — решительный голос Гарри звучит справа от нее. Гермиона прикрывает глаза и прикладывает руку к виску. Сейчас начнется скандал. — Ты остаешься, — отрезает Рон. — Я не собираюсь быть «лицом» Сопротивления, — огрызается он. — Я не собираюсь отсиживаться, пока идет война, я не… — Но ты и есть «лицо», — повышает голос Рон. Обстановка в комнате значительно накаляется. Блейз закатывает глаза и говорит шепотом что-то о голубках. — Хочешь ты того или нет. Мы обсуждали это тысячи раз, если есть какие-то претензии — обсуди их с Грюмом. Рон отшвыривает карту и поднимается из-за стола. Он уходит, громко хлопнув дверью. Он всегда говорит именно так. «Обсуди это с Грюмом». Рон отвечает подобным образом на любой вопрос Гарри и Гермионы. Рон ведет себя холодно и отстраненно, а Гарри слишком погружен в свое чувство вины и тоску по Джинни. Гермиона осталась одна. Она поняла это еще несколько месяцев назад. Больше нет детской дружбы, нет их вечного «трио», нет Гарри, Рона и Гермионы, которые слонялись по коридорам школы после отбоя, вместе искали ответы и ввязывались в любые неприятности. Война меняет людей. Драко, Симус, Рон и она — вот состав их группы для завтрашней вылазки. Грюм сказал, что этого должно хватить. Всего пять Пожирателей. Они не могут позволить себе слоняться по улицам толпами, а портключи не так просто достать. — Не злись на него, — Гермиона входит на кухню и тихо прикрывает за собой дверь. — Ты же знаешь… — Да, я знаю, — огрызается Рон. — Гарри тяжело. Он был таким раздражительным, разве что когда они по очереди носили медальон Слизерина, укрываясь в палатках среди лесов. — Что стало со всеми нами? — тихо спрашивает Гермиона, не надеясь получить ответ. Потому что его нет. Это просто жизнь. Люди расходятся по куда меньшим причинам, чем война и убийства. — Я все еще твой друг, Гермиона. Ничего не изменилось, — большая, огрубевшая от сражений и тренировок ладонь Рона ложится на ее руку. Он врет ненамеренно. Просто он сам верит в свою ложь. Они никогда не станут прежними. — У тебя есть кто-то? — Его брови взлетают вверх от неожиданности. — Подруга… я имею в виду что-то вроде девушки, — уточняет она, вспоминая вчерашний разговор с Малфоем. Рон хмурится, и она уже жалеет, что полезла не в свое дело. — Неважно, — отмахивается Гермиона. — Не отвечай. Я просто хочу знать, что с тобой все в порядке. Рон молчит еще какое-то время, но потом на его губах появляется тонкий намек на улыбку. — Она работает в госпитале, — говорит он. — Я попал туда в прошлом году после вылазки в Уилтшире. Гермиона помнит тот день. Рона сильно ранили, но он вернулся в убежище ничуть не опечаленный этим фактом. — Так вот почему ты теперь так тщательно заботишься о своем здоровье, — ухмыляется Гермиона. — В Хогвартсе ты избегал мадам Помфри всеми правдами и неправдами. Они смеются вместе, радостно и беззаботно. Как будто не было этого долгого года. Как будто между ними нет огромной пропасти. — Я рада это слышать, — говорит она и обнимает друга за плечи. — Не хочу, чтобы ты оставался один. — Ну а ты? — Внезапная перемена темы заставляет ее смущенно краснеть. — Я слышал кое-что о лисах, — Рон склоняется ближе и говорит заговорщическим шепотом. Он так сильно повзрослел. — Не пойми меня неправильно, ты и раньше была великолепна, но теперь ты можешь заполучить любого. И эти твои уши, — он делает жест рукой, изображая ушки, но ладони Рона слишком большие, поэтому выходит нечто среднее между зайцем и ослом. Гермиона запрокидывает голову и хохочет, толкает его в плечо. — Мне это не нужно, — качает головой она. — У меня есть ты и Гарри. И задание от Ордена. Этого достаточно. Гермиона не признается даже самой себе, что теперь чувствует себя еще более одиноко. Если бы она сказала об этом вслух, выставила бы себя полнейшей эгоисткой. Но так и есть. Гарри тоскует по Джинни, Рон завел подружку-медсестру. Малфой… неважно. Это никогда не имело значения. В доме, полном людей, она абсолютно одна.

***

Гермиона сидит, опершись спиной о стену. Они на окраине Бристоля, в промышленной зоне. В огромном порту множество заброшенных ангаров. Здесь пахнет солью и ветром. Она запрокидывает голову вверх. Звезды так близко, что, кажется, можно провести по ним кончиками пальцев. Рон, Симус и Малфой устроились внутри. Им нужно отдохнуть, поэтому Гермиона добровольно вызвалась нести свой караул у входа в полуразрушенное здание. Ей все равно не сомкнуть глаз сегодня ночью. Как и в любую другую ночь за прошедшие несколько недель, впрочем. Они должны оставаться незамеченными, поэтому о разведении костра и речи не идет. Согревающие чары работают из рук вон плохо — несмотря на конец мая, погода промозглая и сырая. Гермиона прищуривается и различает вдалеке блики воды. Бристольский залив, за которым начинается бескрайний Атлантический океан. Иногда она думает, что все, что происходит с ними, ей только снится. Особенно остро это ощущается в магловском мире. Люди здесь живут своей жизнью. Они спешат на работу, злятся из-за пустяков или радуются, словно дети. Маглы даже не догадываются, что рядом с ними, совсем близко, идет ожесточенная война. Что есть мир магии и некий темный волшебник, который уверовал в собственную безнаказанность. Ей хочется кричать о том, что они должны уезжать пока не поздно. Бросить свои дома, забрать детей и убраться из Лондона. Она бы сделала это. Жаль, что ее посчитают сумасшедшей. Темные воды океана пахнут свободой. Иногда Гермиона думает: что, если бы она была законченной эгоисткой? Было бы так просто сесть на паром и уехать как можно дальше отсюда. Туда, где ее никто не знает, туда, где ее не найдут, где нет войны. Это было возможно до того, как закрыли границы. Маглы могут свободно покидать страну, но, если в тебе есть хоть капля магической крови, ты умрешь, стоит только сделать лишний шаг. Многие пробовали. Она слышала разговоры Ремуса и Артура. Тайком на кухне в одном из убежищ. Они обсуждали, как маглорожденные волшебники бились в предсмертной агонии. Для обычных людей это выглядело как внезапный приступ, возможно, астма. Артур выяснил, что легкие и дыхательные пути умерших постепенно заполнялись землей. Когда жертва понимала, что что-то не так, было уже слишком поздно. Медленная и мучительная смерть. Грязная. Какая ирония. Кто бы ни разрабатывал это проклятие — он явно вдохновился опытом средневековья, вот только тогда охотились на ведьм. Гермиона корит себя. Ей стыдно и мерзко за то, что такие мысли вообще могли возникнуть в ее голове, ведь ей уже девятнадцать. Она вспоминает тепло маминых рук и долгие разговоры вечерами за чашкой чая. Смех папы, его наставления и заботу. Ее родители где-то там, на другом конце земного шара. Другой континент, другой океан и даже звезды там совсем другие. Она никогда никому об этом не расскажет, но иногда ей хочется бросить все и сбежать. Вот так. Трусливо. Ей всего девятнадцать. Но это бывает крайне редко. Слишком незначительная мысль, чтобы заострять на ней внимание. Она разминает шею и обновляет согревающие чары. Воспоминания о семье сбивают с нужного настроя, она не может дать слабину. Скорее всего, уже через несколько часов ей впервые придется убить. Гермиона не понимает, что чувствует по этому поводу. Первый опыт обращения показал, что в лисьем обличье она намного сильнее взрослого мужчины. Даже если самой Гермионе далеко до грации и изящества, ее лиса покрывает все эти недостатки с лихвой. Теперь ей становится ясно, почему японские оборотни никогда не ввязываются в войны. Когда все дается с такой легкостью, становится слишком просто отнять чью-то жизнь. Она мелко вздрагивает, когда позади слышатся шаги. — Я сменю тебя, — Малфой невозмутимо проходит мимо и садится рядом с ней, возле единственной уцелевшей стены здания, в котором они скрываются. После нескольких секунд молчания он вздергивает бровь и нетерпеливо сверлит ее взглядом, безумно тонко намекая, что желает остаться в одиночестве. Гермиона фыркает. Пусть это детская вредность, но она не уйдет отсюда. Это ее место, и она хотела обдумать предстоящую операцию именно здесь. — Я не хочу спать, ты можешь идти, — резко заявляет она и отворачивается в другую сторону. Подальше от него. — Это не вопрос твоих желаний, Грейнджер, — сухо отвечает Малфой. — Реакция и внимание притупляются от монотонной работы. Об этом тебе скажет любой боец Ордена. Именно поэтому есть приказ меняться каждые два часа. Твои желания здесь ни при чем. Она поджимает губы от досады. Потому что чертов Драко Малфой в который раз оказывается прав. Она совсем забыла об этом, ведь ей еще ни разу не приходилось участвовать в таких длительных операциях. А еще Гермиону раздражает, что она, сама того не желая, постоянно следит за ним. За его поведением, манерой разговора, реакцией. Драко очень умный. И она бесится от того, что у него есть все основания вести себя как самая последняя задница. — Хорошо, — с трудом выдавливает она. — Но я все равно останусь здесь. Приказа разбегаться в разные стороны, когда в поле зрения появляется Драко Малфой, надеюсь, не было? — она выжидающе изгибает бровь и сама понимает, насколько по-детски нелепо звучат ее подковырки. — Мне плевать, — равнодушно отвечает он и ударяется затылком о стену. Несколько минут они сидят в полном молчании, пока Драко вглядывается в звездное небо, как и она сама совсем недавно. Гермиона ловит себя на мысли, что его аромат не похож ни на один другой. Теперь, когда она так остро чувствует любой запах, Гермиона замечает, что Драко пахнет лесом. Странное сравнение, но именно оно приходит ей на ум самым первым. Возможно, какое-то средство для бритья и тонкий запах его кожи. — Твои уши, — внезапно говорит Малфой и указывает пальцем на ее голову. Гермиона чертыхается про себя. — Почему они всегда появляются, когда я оказываюсь рядом. Этот вопрос застает ее врасплох. Она прочищает горло и пытается звучать уверенно и правдиво. — Потому что ты меня раздражаешь, — выходит жалко. Так, будто она оправдывается. Он изгибает бровь. Порой ей кажется, что еще чуть-чуть и она не сможет сказать и слова в его присутствии. Будто отключается часть мозга, отвечающая за адекватное общение с людьми. Она всегда выставляет себя перед ним полнейшей идиоткой. Но у нее есть оправдание: не так-то просто контролировать свою ярость и одновременно сдерживать лису от порывов наброситься на него и изнасиловать. — Сейчас я молчал, — протягивает он. В правом уголке его губ уже красуется чертова ухмылка. — Я думаю, это уже рефлекс, — Гермиона горделиво задирает нос. Между их бедрами почти десяток дюймов. Достаточно далеко, но почему-то ей кажется, что она чувствует его тепло. — Знаешь, успел выработаться за восемь лет, — она делает неопределенный жест рукой в воздухе, всем своим видом пытаясь показать, что его слова ее ни капли не заботят. Малфой хмыкает и, кажется, теряет интерес к разговору, вновь запрокидывая голову. Она почти расслабляется, когда вновь слышит его тихий голос. — Тебе идет, Грейнджер. Гермиона отворачивается, чтобы скрыть глупую улыбку. Правое ухо подрагивает от порывов ветра. Ей кажется, что она впервые слышит, как ее лиса тихо урчит.