Последний рубеж

— Разговор будет долгим. Это касается твоей лисы. Минерва никогда не говорила с ней так холодно. Лучшая ученица, отличница, всегда и во всем первая. В животе неприятное тянущее чувство. Она вытирает вспотевшие ладони о ткань джинсов, не смея поднять взгляд на бывшего профессора. — У меня есть основания полагать, что вы были не до конца честны со мной во время нашего прошлого разговора, мисс Грейнджер, — начинает Минерва сухо. — Это нонсенс — поручать столь молодой девушке такое ответственное задание. Против были все — Аластор, Ремус, Кингсли, но я поручилась за вас. Я взяла это под свою личную ответственность, и вы уверяли меня, что проблем не будет, — она делает паузу столь долгую, что Гермиона решает — пора оправдываться. — Но они есть. — Профессор, клянусь… — начинает она. — В чем дело, Гермиона? — требует Макгонагалл тоном, не терпящим препирательств. — Что с тобой происходит? Сколько обращений было за этот месяц? — Два, — отвечает она, опустив глаза в столешницу. — Два, — тихо повторяет бывший профессор. — Я правильно понимаю, что ты не можешь это контролировать? — Верно, — механически кивает Гермиона. — Невероятно, — женщина прикладывает пальцы к виску и тяжело опускается на ближайший стул. — Кто этот молодой человек? — С чего вы взяли, что проблемы связаны именно с этим? — все еще пытается упорствовать Гермиона. Дело не в ее узколобости или нежелании принимать очевидное, просто она сама еще не до конца уверена. — Посмотри на меня, Гермиона, — устало говорит Минерва. — Я прожила долгую жизнь и немного разбираюсь в людях. Все бойцы отряда лис не имеют никаких проблем с превращением. Это оскорбленные женщины, которыми движет чистая ненависть. Их лисы действуют заодно. Они единый механизм, желающий покарать своих обидчиков, — профессор склоняет голову, внимательно изучая ее лицо. — Ты же — совсем другое дело. Гермиона накрывает лицо ладонями. Ее юношеский максимализм, глупость и желание участвовать везде и всюду привели к этому. Она подвела женщину, которая все школьные годы была для нее непоколебимым авторитетом, примером для подражания. И является таковым по сей день. — Ты не можешь договориться с лисой, я права? — выжидающе спрашивает Минерва. Гермиона лишь рассеянно кивает в ответ. — Кем бы ни был твой избранник, похоже, ты не согласна с таким положением дел. — Нет, — едва слышно шепчет Гермиона. — Не согласна. — Это… — начинает Минерва. — Это кто-то с другой стороны? — осторожно уточняет женщина. У Гермионы округляются глаза. — Нет, что вы… я бы никогда… это… — Успокойся, Гермиона, — немного мягче говорит женщина и кладет морщинистую ладонь поверх ее руки. Мягко сжимает в подбадривающем жесте. Гермиону трясет. — В любом случае я не стала бы тебя осуждать. Мир слишком сильно изменился за последний год. На стороне Реддла оказались многие ваши бывшие однокурсники. Там мог быть кто угодно, на самом деле, сложись обстоятельства иначе. Мистер Забини, мистер Нотт, Драко Малфой. Гермиона давится и резко кашляет. Бьет себя кулаком по груди. Минерва убирает ладони с ее рук, вновь складывая их в замок. — Если твой… — Гермиона резко поднимает взгляд, и женщина тут же исправляется. — Если возлюбленный твоей лисы на стороне Ордена, дела обстоят намного проще. — Едва ли, — грустно хмыкает себе под нос Гермиона, но замечает пристальный взгляд бывшего профессора и тут же тушуется. — Я не хотела вас подводить, профессор. Правда… если бы я знала, что все обернется так, я ни за что бы… — Я знаю, — кивает Минерва, прерывая ее бессвязную речь. — Знаю. Я не обвиняю тебя во вранье, Гермиона. Очень часто мы настолько искусно лжем сами себе годами, что спустя время принимаем эту ложь за чистую монету. — Что же теперь делать? — качает головой Гермиона. — Что я натворила?! Рассказать правду Грюму или Кингсли означает навсегда забыть об операциях и активном участии в жизни Ордена. В лучшем случае ее просто отстранят. Но она не может сдаться вот так просто. Только не сейчас, когда она видела подноготную Центра Ассимиляции в Бристоле. Когда слышала крики всех тех людей и на собственной шкуре прочувствовала их боль. Вот только Гермиона не думает, что теперь у нее есть выбор. — Договорись с лисой, Гермиона, — говорит Минерва. — Ты должна принять тот факт, что она знает лучше. Мир духов — очень тонкая материя. Для них прозрачны все твои тайные желания и чувства. Все, в чем ты не можешь признаться самой себе. Или не хочешь. Макгонагалл встает с места и начинает мерить кухню неторопливыми шагами. — Боль, ненависть, желание убивать… Любовь, — многозначительно добавляет она. — Все это чувствуется в десятки раз ярче. Не потому, что все эти эмоции навязаны тебе извне. Духами, лисой — неважно. Это вовсе не так. Прими это как данность и не сопротивляйся. Лисы очень привязаны к своим возлюбленным. Они стремятся защищать их и оберегать, как истинные собственницы. — Но я не могу так просто вывалить все это на голову М… ему, — вовремя исправляется Гермиона. — Это невозможно. Все станет только хуже. Она с ужасом представляет себе в красках этот неловкий разговор. Она входит в комнату Драко и объявляет ему, что с сегодняшнего дня всюду будет следовать за ним. Убьет любую девушку, которая окажется рядом с ним в радиусе пяти миль. Голова идет кругом. На чаше весов ее растоптанное эго и участие в войне. Выбор должен быть очевиден, но она прежде всего девятнадцатилетняя девушка, которая бежит от своих чувств, как от огня. — Не думала, что когда-нибудь скажу подобное… — задумчиво начинает Минерва. В глубине мутных глаз загорается маленький огонек. Эмоция, которую она никогда раньше не замечала за своей наставницей. — Но прямолинейность Гриффиндора хороша не во всех делах. Возможно, вам стоит поучиться хитрости Слизерина. Благо среди бойцов вашего отряда учеников этого факультета предостаточно. Гермиона открывает рот, но нечленораздельные звуки упорно отказываются складываться в слова. — Лисы имеют особую власть над мужчинами, даже самые молодые. Прислушайся к ней, Гермиона, и я уверена — ты сможешь найти выход из сложившейся ситуации. Я не заставляю тебя вступать с кем-то в отношения против твоей воли, но ты обязана научиться контролировать свою новую силу, если хочешь продолжать сражаться. Профессор Макгонагалл покидает дом, оставив Гермиону в растрепанных чувствах и с полнейшим сумбуром в голове.

***

— Это ведь было в заброшенном туалете для девочек, верно? — спрашивает у Поттера сопливая девчонка. Ей едва исполнилось пятнадцать, но она уже проявляет нескрываемый интерес к Избранному. Панси кривится и проходит мимо. Поттер стал местной знаменитостью за последние несколько дней. Впрочем, он не переставал быть ей никогда. — Да, верно, — кивает он и блаженно улыбается. Панси готова биться об заклад, что ему все это нравится. Нравится внимание поклонниц, сочувствие и опека со стороны Грейнджер. Она громко фыркает и удаляется на кухню. Панси не знает, почему именно Гарри Поттер стал причиной ее нервной возбудимости в последнее время. Возможно, потому, что этот придурок слишком много себе позволил. Он увидел то, что не должен был видеть ни при каких обстоятельствах. Вздумал забраться ей под кожу. Не выйдет. Она достает из верхнего ящика дешевые магловские хлопья. Заливает их молоком со всем возможным остервенением. Я смотрел на тебя. Я видел тебя. Слова Грегори Гойла отдаются в ее голове. Со времени их последнего разговора с Поттером прошла уже неделя, не меньше, но с тех пор это воспоминание навязчиво преследует ее. Она вздрагивает и проливает часть молока на столешницу. Шипит и отплевывается. Все это давно в прошлом, но она все еще проклинает себя за слабость. Потому что не может смотреть на мужчин. Не хочет, чтобы кто-то посчитал ее привлекательной. Все эти мешковатые наряды — кофты, рубашки, штаны — будто из гардероба ее младшего брата. Она кутается в них, словно в кокон, осмеливаясь показывать эмоции лишь на нейтральной территории. Драко, Блейз и Тео всегда были ее друзьями. Но Гарри Поттер — это темные воды, в которые она отказывается входить. Конечно же, она не считает, что гриффиндорский мальчик, оплот добра и света всего волшебного мира, причинит ей боль. Вовсе нет, она не такая идиотка. Но иррациональный страх заставляет ее действовать необдуманно. За восемь месяцев, что прошли с того дня, как ее вызволил Люпин, ей приходилось иметь дело со многими мужчинами. Авроры, бойцы сопротивления, даже подростки из приюта. Но все они бежали от нее, как от огня, стоило Панси огрызнуться, показать свой характер. Ее броня глубоко вошла в кожу, стала частью ее самой. И никто не смел тягаться с ее нравом, принимая колкость Панси за вздорный характер. Ее мама положила на это всю свою жизнь — взращивание дочери, достойной чистокровного лорда. Воспитание, манера держаться в обществе, умение поддержать разговор, очарование, ум, кротость. Все эти качества отсутствуют в Панси напрочь. Она сама прекрасно это понимает, но отказывается делать что-либо. — Блять, — пакет с молоком падает на пол, оставляя на деревянном полу белые разводы. Она присаживается, пытается убрать беспорядок, но все валится из рук. Ты будешь кричать. Она обхватывает голову руками. Сидит на корточках посреди кухни, словно умалишенная. Когда в первый раз лезвие касается ее кожи, Панси думает, что это чертовски больно. В семнадцатый раз она желает не чувствовать ничего. Дверь в кухню распахивается. Она видит ботинки. Видит ноги, которые неловко переминаются с места на место. Чертов Поттер. — Как… как твои царапины? — он наклоняется, заглядывая под стол. Прямо туда, где Панси сидит в странной позе. Прошло не меньше семи дней. Идиот вовремя спохватился. — Отвали, Поттер, — фыркает она и выпрямляется, желая сократить его преимущество в росте. Гнев нарастает с каждой минутой. С каждым мгновением в ней усиливается решимость послать его к черту, нагрубить, растоптать. — Я просто хотел сказать, если тебе нужна помощь… — Нет, — обрывает его Панси на полуслове. — Мне не нужна твоя жалость, понял? Засунь ее себе в задницу, Поттер. Он поправляет очки. Выглядит до ужаса нелепо, и так должна ощущаться победа, но она этого не чувствует. Почему? — При чем здесь жалость? — изгибает бровь Поттер. Актер из него никудышный. Панси смеется. Зло и надрывно. — Я видела, как ты смотрел на меня в прошлый раз, — выплевывает она. — Думаешь, я такая идиотка? С чего вдруг тебе заботиться обо мне? Она вкладывает в свою речь всю ярость и презрение. Всю ненависть к противоположному полу. Она не хочет, чтобы ее жалели. Не хочет, чтобы ее трогали. Поттер может идти на хрен со своими гриффиндорскими замашками. — Тебе было противно, да? Слишком много оскорбительного для тебя, — Панси указывает себе на грудь, припоминая ему все шрамы, которые он мог, но не должен был видеть. Она тяжело дышит. Обычный диалог превратился в ругань с ее подачи, но по-другому и быть не могло. Поттер молчит. Просто смотрит на нее непроницаемым взглядом. Начинает нервировать, если честно. — У меня тоже есть шрамы, — вдруг просто произносит он. Панси настороженно смотрит, как Поттер поднимает челку, указывая на бледную извилистую линию в виде молнии. — Видишь? — спрашивает он. Челюсть Панси отвисает от неожиданности. Она готовилась совсем не к этому. — Очень смешно, придурок, — выплевывает она и протискивается мимо него, задев плечом. Громко хлопает дверью, послав к черту разлитое молоко и весь тот беспорядок, который она учинила благодаря своему приступу. Панси пулей влетает в свою комнату, в которой, по счастливому стечению обстоятельств, нет ни одной живой души. Она оседает на пол, пряча лицо в ладонях. — Какой же идиот, — шепчет Панси и качает головой. — Настоящий кретин. Она упирается затылком в стену и смотрит в потолок, кажется, целую вечность. У меня тоже есть шрамы. Слова в ее голове звучат вновь и вновь, словно заезженная пластинка. Она не может себе объяснить, почему так глупо улыбается.

***

— Хорошо, хорошо, — Гермиона мерит шагами небольшую поляну возле опушки леса и разговаривает сама с собой. Единственное, на что она надеется сейчас, — так это то, что ее никто не видит. Да, Мунго с его отделением для душевнобольных давно во власти Пожирателей, но в небольшом госпитале ополчения наверняка найдется для нее теплое местечко. — Давай попробуем еще раз, — она останавливается и зажмуривает глаза. Сжимает руки в кулаки. Гермиона не знает, почему выбрала именно такой странный способ для связи со своей лисой. В книгах нет ничего такого. Ни намека на то, что подобное вообще существует в природе. Это нонсенс — лиса-оборотень, отделенная от своей хозяйки. Когда она произносит в голове слово «хозяйка», ей кажется, что слышит презрительную лисью усмешку. — Ладно, отделенная от своего человеческого тела. Ты довольна? — требует она, гневно указывая кулаком в никуда. — Что ж, отлично, — смех стихает, а она чувствует себя настоящей идиоткой. Возможно, все это ей лишь послышалось. — Продолжим. Она вновь закрывает глаза и впивается ногтями в тонкую кожу ладоней. Сильно хмурится, чтобы… А чтобы «что»? Чтобы поговорить с оборотнем? Заданные самой себе вопросы остаются без ответов. Единственное, что сказало это животное за все недели, что они сосуществуют в одном теле — это «мой». Местоимение было обращено к Малфою, естественно. Ах да, еще она подстрекала ее к убийству трех Пожирателей, которые издевались над Драко, но сама она об этом ничуть не жалеет. Она жмурится еще сильнее, максимально сосредотачиваясь на внутреннем голосе, который слышала уже не раз, но он молчит. — Я хочу поговорить с тобой. Скажи, что тебе нужно. Скажи, и я… — когда ей начинает казаться, что хрупкая связь установлена, когда она ощущает в своей голове нечто, так сильно похожее на чужое присутствие, с ветки с громким криком срывается птица, а за ней взлетает и вся стая. — Что б тебя, да что б тебе пусто было, ты… — она взвинчена и рассержена, потому что на импровизированную медитацию, от которой ее отвлекали все и вся, ушло не меньше полутора часов. И как раз тогда, когда достижение желаемой цели было так близко, почти у нее в руках, чертовы птицы все испортили. — Я вам сейчас устрою, — Гермиона поднимает с земли внушительную корягу и направляется в сторону злосчастного дерева, на которое уже благополучно успели вернуться гребаные птицы. И зачем, спрашивается, им было взлетать, если уже через десять секунд они вновь оказались на своих местах? — Полетать захотелось, да? — она размахивается и бьет по стволу, но дерево слишком монументальное — ни одна ветка не вздрагивает от ее потуг и желания согнать этих идиотских птиц. Потому что она знает — уверена — именно в тот момент, когда ей вновь удастся зацепиться за маленький кусочек связи с лисой, — а это будет часа через три, не меньше, — птицам вновь что-то понадобится. Например, испортить жизнь Гермионе Грейнджер, которая, к слову, всегда любила дикую природу. Прошли те времена. — Никогда не думал, что ты вандал, Грейнджер, — прыскает голос за ее спиной. Ну конечно же, именно Малфой застал ее в одиночестве на безлюдной поляне с палкой в руках и диким выражением на лице. — Просто выпускаю пар, — заявляет Гермиона и резко отбрасывает дубину в сторону, будто та обожгла ей руку. Она сдувает прядь волос со лба и придает лицу максимально бесстрастное выражение. — А ты что здесь забыл? — интересуется она. — Гулял, — пожимает плечами Драко. — В доме снова какая-то пьянка. Блейз в восторге, а я придерживаюсь другого мнения. — Что-то я не припомню, чтобы ты пропускал хоть одну вечеринку в Хогвартсе, — замечает Гермиона. — А я смотрю, ты часто за мной наблюдала, Грейнджер? — невинно спрашивает он и склоняет голову вбок. Пустая болтовня заводит ее на опасную территорию. Кончики ушей начинают пылать. Многих не смутил бы этот обыденный вопрос, но ее не проведешь. Она слишком хорошо знает это выражение лица Драко Малфоя. Губа чуть приподнята в хищной ухмылке, а в глубине глаз горит озорной огонек. Пауза длится чуть дольше, чем предполагают правила приличия или ничем не обремененной приятельской беседы, пока она тщетно пытается сформулировать в своей умной голове колкий и острый ответ. Мой. Мой. Мой. Мой. Тихо урчит лиса. — Серьезно?! — вспыхивает Гермиона. — Я старалась целых два часа, а тут… это… — она настолько возмущена поведением этой вертихвостки, что всплескивает руками и напрочь забывает о Малфое, который в этот самый момент стоит напротив нее со странным взглядом. Ей даже кажется, что в нем мелькает намек на беспокойство. Что ж, койку в госпитале можно считать зарезервированной. Подойди ближе. — Я уже говорил, что ты пугаешь? — его брови смешно сходятся к переносице, образуя хмурую морщинку. Подойди. Гермиона чувствует, как на кончиках пальцев начинает искриться магия, когда она делает маленький шажок в его сторону. Когда впервые уступает лисе и делает так, как она хочет. Будто все ее тело наполняет какая-то сила. Это то, что тебе нужно? Гермиона мысленно задает вопрос, а лиса одобрительно урчит. — Грейнджер? — спрашивает Драко. Если бы он узнал, что сейчас творится у нее внутри, Малфой наверняка не был бы так спокоен. Каждый шаг подпитывается адреналином, хотя, казалось бы, что может быть проще — подойти к своему напарнику? Обоняние лисы возвращается с утроенной силой, когда Гермиона идет на уступки, и запах Драко едва не сбивает ее с ног. Дотронься. Лиса уже не просит, она требует лиса. Она замирает за полшага до Драко, который выглядит немного удивленным и напряженным. — Да, конечно, разбежалась, — язвит она вслух. Лиса просит слишком многого. Дай ей палец, и она откусит руку по локоть. Увидев приподнятую бровь Малфоя, она устало выдыхает и качает головой, опуская лицо в ладони. — Как же мне все это надоело, — шепчет она. — Прости… прости, я не хотела выглядеть идиоткой, просто мне сложно справляться со всем этим, понимаешь? С лисой и всеми ее способностями. Иногда мне кажется, что у меня шизофрения. Она поднимает взгляд и тут же исправляется, натыкаясь на его непроницаемое выражение. — Шизофрения — это такая магловская болезнь… — Я в курсе, — перебивает ее Драко. — Такое часто случается, когда волшебники пытаются отрицать свою новую сущность или не могут ужиться со зверем, — со знанием дела говорит он. И, кажется, это их самый длинный разговор, не считая ссор, со времен ее обращения. — О чем ты? — Гермиона максимально сокращает дистанцию, плюнув на все правила приличия. Она взволнована, ее руки потряхивает от нетерпения, а телом полностью руководят инстинкты ее озабоченной Малфоем лисы. — Я перечитала все возможные книги и рукописи, — сокрушается она. — Все, что смогла достать об оборотнях, и нигде не сказано о раздвоении или чем-то подобном. — О таком не пишут в книгах, — спокойно отвечает Драко. — По нашим законам оборотни — разумные существа. — Ее сердце больно екает на этом оскорбительном определении. — Но в моей семье с этим не были согласны. Я говорю о личных дневниках моих предков. Если кого-то обращали, они искали лекарство от ликантропии всю свою жизнь, отказывались от волка и в конечном счете погибали, потому что обращение становилось все более болезненным. — Что ж, отлично, — разводит руками Гермиона и делает шаг назад. — Волки, конечно, не лисы, но у них есть нечто общее. Смерть в муках не значилась в моих ближайших планах, но… — Не глупи, Грейнджер, — внезапно огрызается Драко, и Гермиона замолкает. — Просто сделай так, как она просит. В конце концов, вы вместе только до конца войны. Если бы Малфой знал, чего она просит… Ее лиса беснуется, а Гермиона с ужасом наблюдает, как Драко Малфой превращается в жертвенного ягненка, самолично подписавшего себе приговор. — Я пойду в дом, — сквозь зубы выдавливает Гермиона. Еще хотя бы полминуты с ним наедине грозят обернуться катастрофой вселенского масштаба. — Похоже, мне надо выпить. Она разворачивается на каблуках и устремляется в сторону коттеджа. С удивлением замечает, что Драко следует за ней, все время держась где-то позади. Внутри шумно и весело. Молодые авроры празднуют еще один день, что смогли пережить, и накачиваются пивом и дешевым магловским джином. Забини отвешивает какой-то комментарий в ее адрес, но она просто игнорирует его, с щелчком открывая для себя банку пива. Малфой проходит в комнату и садится на диван. Тео тут же сует в его руку бокал с горячительным напитком. Он морщит нос, будто от пойла дурно пахнет, но все же делает один маленький глоток под испытующим взглядом друга. Вокруг полно свободных мест — авроры хаотично перемещаются по дому, толпятся на кухне, переговариваются возле камина, но она решает, что достаточно смелая сегодня. Гермиона направляется к маленькому двухместному дивану, на котором сидит Драко, готовая к шуткам и колкостям со стороны его и бывших слизеринцев, но никто даже не замечает, как она опускается рядом. Возможно, она придает своим действиям слишком много значения, но это не точно. Драко разговаривает с Блейзом и Тео, изредка они обращаются к ней, интересуясь мнением, и Гермиона рассеянно кивает, как она думает, в нужных местах. Она сидит прямо и напряженно, зажатая между огромным пыльным подлокотником и самим Малфоем, всем весом прильнув к первому, дабы никак не соприкасаться с Драко. Бутылка пива не опустела даже наполовину, но она думает, что уже способна на отчаянный и безумный поступок. Гермиона взвешивает все «за» и «против», ерзает на месте, делает вид, что меняет положение. Ее нога вскользь задевает бедро Малфоя и остается там. Он не замечает этого или делает вид, пока Гермиона едва может дышать. По телу проносится поток утешительного тепла. Жар от бедра Драко заставляет ее вцепиться в банку с пивом, потому что кончики пальцев начинают подрагивать от желания прикоснуться. Лиса делает ее озабоченным подростком, но она не может не признать — ощущение крепкого тела Драко Малфоя рядом с ее собственным ей очень нравится. Туман заволакивает ее мысли, и в голове настойчиво бьется лишь одно желание — все вокруг должны знать, что он принадлежит ей. Драко нагибается над столом, меняя положение таким образом, чтобы лучше слышать Тео в окружающем шуме. С его стороны дивана места предостаточно, он мог бы просто сдвинуться ближе к другу, но его бедро все еще касается ее ноги, даже когда он упирает локти в колени. Это не похоже на признание своих чувств, на шаг навстречу или же простое перемирие, но почему-то ее не покидает ощущение — Драко знает, что сейчас происходит. Не может не догадываться. Они сидят так около двух часов, болтая обо всем на свете, будто в параллельной вселенной, где факультеты Гриффиндор и Слизерин — друзья. Она изредка подносит к губам бутылку с пивом, не для того, чтобы выпить, чтобы скрыть глупую девчачью улыбку. Драко смеется над очередной шуткой Забини, запрокинув голову. Гермиона расслабляется и откидывается на спинку дивана. Окружающая реальность становится странно незначительной, пока его бедро касается ее ноги. Возможно, она сумеет договориться с лисой.

***

«Вчера утром президент Международной Конфедерации Магов посетил Лондон с неофициальным визитом». Радио кряхтит и прерывается, пока Тео нетерпеливо бьет рукой по приемнику, чтобы расслышать все слова диктора. «Конфедерация обещала оказать посильную помощь Великобритании в борьбе с террористами, а также в восстановлении Центра Ассимиляции в Бристоле». — Блять, — Тео тяжело опускается в кресло. — Нет. Нет-нет-нет. Сука, — он сбивает рукой приемник, и тот летит в ближайшую стену, разлетаясь на детали. Гермиона сидит тихо и настороженно смотрит на Нотта. — Я потом починю, — оправдывается он. — Как они могли проглотить эту ложь вот так просто? — кончики ее пальцев холодеют. Они надеялись весь этот год, что миротворцы Америки вмешаются в конфликт, но никак не ожидали, что они окажутся на стороне Волдеморта. — Ты своими глазами видела Центр в Бристоле, — подавленно говорит Симус. — У тех ублюдков не было ни одного документа, который подтверждал бы опыты или издевательства над маглами. Мы с Забини перерыли весь их архив. — Тео, нам нужно поговорить, — Гермиона решительно поднимается с места и упирает руки в бедра. Взглядом требует, чтобы Нотт пошел за ней. Тео встает и покорно следует на второй этаж. — Блейз, ты мог бы нас оставить? — в комнате парней царит настоящий хаос. Вещи разбросаны по углам, а заправлена лишь пара кроватей. Гермиона уверена, что они принадлежат Тео и Драко. Блейз лежит, лениво закинув ноги в обуви на ворох одеял, и листает какую-то книгу. Его темная бровь слегка изгибается, а в глазах появляется озорной огонек. — Зачем вам нужна именно эта комната? — издевается он. — На заднем дворе прекрасный вид на озеро, настоящая романтика, — всплескивает руками он в недоумении. — Или Грейнджер заводит запах ношеных носков. Гермиона закатывает глаза. — Заткнись, Блейз, — отмахивается Тео и начинает рыться в своем сундуке в поисках той самой рукописи. Просто удивительно, что они понимают друг друга без слов, будто на одной волне. — Нам надо обсудить одну книгу, — говорит себе под нос Тео. — Ну конечно, — фыркает Забини и поднимается с кровати. — Великие секреты книжных червей. Только не забывай, Тео, что семь лет в Хогвартсе с тобой дружил я, а не она, — Блейз указывает пальцем сначала на себя, а потом на Гермиону, и выглядит до ужаса обиженным. — Не ревнуй, Забини, — хмыкает Гермиона. — О, да у этой кошечки есть коготки, — округляет глаза он. — Я смотрю, ты начала пользоваться моим советом, — на выходе из комнаты он ровняется с ней и произносит шепотом на ухо: — Ну, про плохих девчонок, помнишь? Гермиона пытается сделать серьезное выражение лица, но улыбка так и рвется наружу. — Отстань, — смеется она. — У нас тут важные дела. — Конечно-конечно, — Блейз принимает свой самый невинный вид и поднимает руки в знак капитуляции, а после произносит одними губами: — Плохая. Гермиона фыркает и морщится, прикрывая за ним дверь. Мальчишки. — Что именно ты хотела обсудить? — Тео уже разложил пергаменты с текстом и своими переводами и заметками на столе. Он сгибается над ними, в сотый раз вчитываясь в строчки, которые наверняка знает наизусть. — Есть ли шанс, что этот обряд может использоваться несколько раз? — Здесь дело не в этом, — качает головой Тео и задумчиво трет шею. — Понимаешь, магия крови — она очень сильная. Особенно если род древний. Вопрос не в том, сколько раз сможет сработать обряд. Вопрос в том, сможет ли это выдержать волшебник. Она кивает и начинает мерить шагами комнату, сдвинув брови к переносице. Волдеморт, вне всяких сомнений, очень сильный маг. Чего только стоит тот факт, что он каким-то непостижимым образом сумел создать семь крестражей? Но и он не всесилен. Философский камень уничтожен, Дамблдор утверждал, что остатки Фламель использовал еще до своей смерти. Да даже будь у Реддла треклятый эликсир — это не объясняет того факта, что Волдеморт выжил после Убивающего в ночь битвы за Хогвартс. Хотя это не было Непростительным в полном смысле этого слова. В него срикошетило его собственное проклятие, отраженное Экспеллиармусом Гарри. — Гермиона? — нетерпеливый голос вырывает ее из задумчивости. — Я бы тоже хотел послушать, — Тео приподнимает брови, намекая, что она с головой погрузилась в собственные мысли, а он все еще здесь. — Да-да, конечно, прости, — поджимает губы Гермиона. — Я не думаю, что у нас есть еще время. — Что ты имеешь в виду? — хмурится Тео. — Мы не знаем об этом обряде ровным счетом ничего. Не знаем, как он действует или… — Тео, он не умер, — взрывается Гермиона. — Его душа была разделена на семь частей, мы уничтожили все до единого крестражи, но он все еще жив. Гарри попытался убить его в Хогвартсе, но он все еще жив. Даже доскональный перевод этого ритуала ничего нам не даст! Мы лишь знаем, что это очередные манипуляции с осколками его души. Ты сам сказал, что дело только в силе волшебника. — А это значит — мы никогда не узнаем, сколько еще раз он сможет выжить после Непростительного, — сухо подытоживает Тео. — Вот именно, — говорит Гермиона и указывает пальцем на стопку пергаментов на столе. — Я изучила десятки книг и рукописей о темной магии, пока мы искали крестражи. Он больше не сможет использовать никакой предмет в качестве сосуда, этот вид магии для него исчерпан. Это может быть только нечто эфемерное, вроде силы духов, которая есть у лис, но это очень маловероятно. Эти духи не помогли бы Реддлу, а те, что согласились бы, испепелили бы его тело за считанные месяцы. Она вновь начинает вышагивать из угла в угол, заламывая пальцы. Разгадка кажется такой близкой и почти осязаемой. — Если наши суждения верны, — продолжает Гермиона, — это не духи, не предмет, не новый крестраж, то остается… — Живой человек, — тихо говорит Тео, и она замирает. — Ты думаешь?.. — Вот смотри, — Тео подзывает ее к столу жестом, указывает на текст. — Беркана, Кенназ, Гебо, — он тычет пальцем в каждую из рун. — Весь этот год я думал, что это сочетание следует трактовать как одно предложение, но что, если их два? Гермиона поворачивает голову к Тео. Они склонились над пергаментом в три погибели так, что их лица на расстоянии пары дюймов, а ее волосы щекочут его висок. — Смерть одного и возрождение другого… — медленно, почти по слогам произносит Гермиона, будто на нее снизошло самое великое озарение. — Не может быть, я никогда не… — Это в любом случае ничего нам не дает, — Тео распрямляется и швыряет перо на стол. — Но почему? Это такой прорыв, Тео, это очень важно… — Это все только наши догадки, — прерывает ее Тео. Он зарывается пальцами в темные волосы. С силой оттягивает их. Он и раньше проявлял несдержанность, когда Орден постигала неудача, но теперь его эмоции кажутся ей еще более очевидными. — У нас нет второй части свитка, мы не знаем, скольких людей он мог принести в жертву и как это вообще работает, если это… — Но он не выходит из Мэнора, — решительно говорит Гермиона. — Он сидит там почти год, значит, что-то пошло не так, и, если мы будем тянуть и дальше, он найдет новый способ. Тео садится на край кровати и упирает локти в колени. Разочарование. — Почему ты здесь, Тео? — тихо спрашивает Гермиона. Почему-то она уверена — этот вопрос самый уместный сейчас. Ему нужно с кем-то поговорить. Тео молчит. — Из-за моего отца, — качает головой он спустя минуту. — После четвертого курса я не хотел возвращаться домой. Я никогда не понимал, что именно происходило во время Первой Магической Войны. Мой отец всегда был политиком, и я наивно полагал, что это были какие-то подковерные игры в Министерстве, он всегда был хорош в этом. Оказалось, он тоже участвовал в убийствах маглов. — Тео… — тихо зовет она. — Не надо, Гермиона, — отмахивается он. — Я все понимаю. Орден борется против таких, как он. Вот только я не знаю, смогу ли убить его на поле боя, если выпадет такой шанс. Боль. Пустота. — Это нормально, — Гермиона подходит и садится перед ним на корточки, берет руки Тео в свои. Она пытается заглянуть ему в глаза, но он упорно отводит взгляд. — Переживать — это нормально. Чувствовать боль — это нормально. И если бы ты сказал, что убьешь своего отца без малейших раздумий, я бы решила, что с тобой что-то не так, понимаешь? Она все повторяет и повторяет эту фразу, выводит большим пальцем круги на его костяшках. — Как вышло, что ты так хорошо разбираешься в магловской технике? — мягко спрашивает Гермиона, желая перевести тему. — Это он тебя учил? — Да, — кивает Нотт и грустно улыбается. — Отец начал интересоваться историей и изобретениями маглов еще в девяносто шестом. Только не подумай, что он стал добрым малым, как Артур Уизли, — прыскает он. — Он изучал их по совсем иной причине. Мой отец говорил, что врага надо знать в лицо. Гермиона задумчиво смотрит на бывшего однокурсника. Сколько же ему пришлось пережить, если единственным возможным вариантом стал побег из родного дома и отказ от семьи? В комнату вместе с распахнутой дверью влетает вихрь раздражения и злости. — Не сомневался, что найду тебя здесь, — говорит Драко. — Почему я должен искать тебя по всему дому? Гермиона изгибает бровь. Она не хочет торопить события, но почему со стороны это так похоже на ревность или собственничество? — Прости? — переспрашивает Гермиона. — Люпин здесь. Срочный сбор, прямо сейчас.