Последний рубеж

Воздух наполнен запахами медикаментов и крови. Горло саднит так, будто Гермиона кричала ночь напролет, а ее мышцы больше напоминают желе. Впервые открыв глаза, она щурится и тут же их закрывает. Слишком яркий свет, а вокруг все белое. Молочная пелена. Волосы неприятно щекочут лоб и нос, но Гермиона не может их убрать. Спустя мгновение она понимает, что это не тело отказывается слушаться — ее руки привязаны. Она дергает изо всех сил кожаные ремни, но едва ли это имеет хоть какой-то смысл, она не может выговорить ни слова. Начинается паника. Гермиона дергает руками, издает хрипящие звуки, но уже через секунду в зоне видимости появляется ладонь с длинными ловкими пальцами. Она отбрасывает прядь ее волос, заправляет за ухо, а вторая рука лишь на секунду касается ее предплечья. Ей кажется, обе руки принадлежат одному человеку. Ей кажется, она знает, кто это. Она погружается в сон.

***

— На них это не работает, — яростным шепотом говорит какая-то девушка. — Она не первая. Я знаю, о чем говорю. Я… — Я сказал, она должна прийти в себя как можно быстрее, — этот мужской голос ей определенно знаком, только бы вспомнить… — Это невозможно. Вы просите невозможного! Ее руки до сих пор привязаны, и больше нет успокаивающих длинных пальцев на ее лице. Она не знает, где находится, не знает зачем. Ей это кажется очень важным, но происходящее так быстро ускользает сквозь пальцы, что она снова отключается.

***

— Ренервейт. Глаза Гермионы широко распахиваются, а легкие судорожно втягивают воздух, будто она не дышала целую вечность. — Тихо, тихо, — говорит женский голос. — Все в порядке. Все… — Почему я привязана? — выкрикивает Гермиона, пытаясь потянуть на себя запястья. — Кто вы? Что происходит? Непрекращающийся поток вопросов так быстро срывается с ее губ, что ее собеседница, кем бы она ни была, не может вставить ни слова. Гермиона понимает это чуть позже и немного утихает. Но мозг, который находился в бессознательном состоянии… сколько? Часы, сутки? Он никак не может успокоиться и перестать паниковать. — Вы в госпитале Ордена, — по слогам выговаривает девушка. — У вас были серьезные травмы. Гермиона часто дышит, а сердце бьется так громко, что его стук отдается в ушах. — Почему я привязана? — повторяет она вопрос, который волнует ее сейчас больше всего. — Несколько раз вы пытались уйти. Вы вставали посреди ночи и сдирали с себя все компрессы и перевязки. Это было сделано для вашей безопасности. — Разве? Что-то я не припомню, — язвительно отвечает Гермиона, будучи полностью уверенной, что ее нагло обманывают. — Вы не первая моя лиса, мисс Грейнджер, — снисходительно говорит девушка. Гермионе кажется, что она слышит в ее голосе улыбку, но увидеть не может. Ее голова лежит прямо, а взгляд сверлит потолок, и шея затекла настолько, что едва ли она сможет повернуть ее, не размяв перед этим как следует рукой. — Я развяжу вас. Обещайте, что не будете на меня нападать, — эта реплика звучит как шутка, но лишь наполовину. Из этого Гермиона делает вывод, что подобные инциденты уже случались. Она сглатывает, пытаясь прочистить горло, и покорно кивает. Кожаные ремни ослабляют свою хватку, и Гермиона тут же прижимает руки к груди, ощупывая запястья. — Не переживайте, синяков не останется. Они используются только в медицинских целях, на них специальное заклинание. Гермиона пытается сесть. Ее мышцы дрожат, а ноги и вовсе не слушаются. — Это побочный эффект от зелий, — мягко говорит девушка. — Пройдет минут через десять. Теперь она может разглядеть незнакомку. Гермиона с удивлением замечает, что девушка довольно молодая и слишком привлекательная для работы в госпитале. — Меня зовут Эмма, — говорит она. У Эммы стройная фигура, русые волосы и прозрачные голубые глаза. Наверное, бойцы Ордена пребывают в настоящем восторге, если попадают на лечение к ней. — Я Гермиона. — Я знаю, кто вы, — улыбается Эмма. — Я знакома с Роном. С Роном Уизли. Ох. Вот оно что. — И почему ты привязала меня, Эмма? — мысли о Роне быстро уходят на второй план, когда она вновь находит взглядом ремни, закрепленные по бокам больничной кровати. Гермиона не хочет, чтобы ее слова звучали как упрек, но они все равно звучат именно так. — С вами не все так просто, — поджимает губы целитель. — С теми, кто в отряде лис, я имею в виду. Эмма накладывает диагностические заклинания с такой легкостью, что позавидовала бы даже Помфри. Она обходит кушетку Гермионы по кругу, всматриваясь в показания. — Слишком многие из вашего отряда злоупотребляют зельем Сна без сновидений. От этого возникают побочные эффекты в лечении. К тому же мы не можем просто обездвиживать больных. В госпитале не так много персонала, чтобы следить за каждым пациентом. Начнется паника, если человек не сможет говорить и двигаться, очнувшись в незнакомом месте. Гермиона кивает. Ей это кажется разумным, хотя и немного унизительным. Она знает, что в магловских больницах людей привязывают к кровати после наркоза, чтобы они не смогли навредить себе, но в мире волшебников это звучит как варварство. — Я не хотела вас обидеть, — говорит Эмма, будто прочитав ее мысли. — Но у нас слишком мало целителей, а оборотни очень сильны. Если кто-то из них нанесет вред персоналу больницы, мы просто не сможем помочь всем нуждающимся. Оборотень. Впервые кто-то так открыто и бесхитростно называет ее этим словом. У Гермионы никогда не было предубеждений по поводу Ремуса Люпина, Билла Уизли или кого бы то ни было еще. Просто… по отношению к ней это звучит как-то странно и чужеродно. Она такая не насовсем. Лишь для того, чтобы помочь Ордену. — Все в порядке, — сухо отвечает Грейнджер. Она медленно задирает рукав своей больничной пижамы. Гермиона прекрасно помнит, что людей было не так уж и много, но все равно задерживает дыхание, как будто бы боится увидеть цифру ноль. Четыреста пятьдесят восемь. Она издает слабый звук, больше похожий на писк, и Эмма тут же оказывается возле нее. — Что случилось? — спрашивает она. — Что-то болит? Что… — Не надо, — качает головой Гермиона, отстраняя ее руки от себя. — Я… Я в норме. Не надо. Она убила в Мэноре сорок семь человек. Сорок семь. Гермиона помнит, что сражалась с Пожирателями на первых этажах поместья. Помнит, что возле Малфоя стояли по меньшей мере двадцать человек, но сорок семь… Она пытается успокоить дыхание. Все они были врагами. Все они были Пожирателями. Все они… И наверное, самое страшное не в том, что она лишила жизни их всех. Самое страшное в том, что она не испытывает по этому поводу практически никаких эмоций. И в этом вся проблема. — У вас были множественные раны на лице, груди и спине, — говорит Эмма. Гермиона неосознанно проводит рукой по щекам. — Не переживайте, я истратила довольно много бадьяна на ваше лицо, шрамов не останется. Но грудь и спину необходимо обрабатывать еще некоторое время, госпиталь сейчас не так хорошо финансируется. — Я все понимаю, — кивает Гермиона. Ее тон сухой и ничего не выражает. Но она все равно украдкой пытается заглянуть под больничную пижаму, чтобы понять, насколько все плохо. Это не имеет смысла. Ей не перед кем красоваться. — Также у вас был сложный перелом ноги. Это случилось, когда вы были в обличие лисы, а после трансформации состояние только ухудшилось. Нам пришлось полностью удалить кости и отращивать их заново. Что ж, теперь ее неподвижность имеет смысл. Если бы Гермиона в полубессознательном состоянии попыталась встать, все закончилось бы намного плачевнее. — Рон, Гарри, они были здесь? — Нет, — отвечает Эмма. — Видимо, их ранения были не настолько серьезными, чтобы их отправили сюда. Сейчас слишком неспокойно. Никому не разрешают навещать своих друзей или приходить без особого повода. У Ордена остался лишь один госпиталь, мы не имеем права рисковать им ради дружеских посещений. — Но я… — Гермиона вспоминает теплую руку с длинными пальцами. То, как они гладили ее лицо и сжимали запястье, пока она не уснула. Возможно, это был просто бред. — Неважно. — У вас был один посетитель, если вы об этом, — широко улыбается девушка. — Такой высокий парень с абсурдно белыми волосами, — она изображает его рост, указывая рукой куда-то в потолок, и треплет собственную прическу. — Он тоже был здесь, но его ранения не настолько серьезны, его выписали через несколько часов. У нее перехватывает дыхание. Значит, здесь был Драко. Он сидел с ней. Убирал ее волосы и держал за руку. Все это кажется Гермионе невозможным. Но перед ней сидит еще один человек, который может подтвердить ее галлюцинации. — А сколько здесь я? — осторожно уточняет Гермиона. — Уже три дня, — говорит Эмма. — Вас пора выписывать.

***

Теодор Нотт мертв. Гермиона не знает, почему от этой новости у нее ноет в груди. Они не были друзьями и общались не особенно часто. Всего лишь несколько раз участвовали вместе в операциях и размышляли над тайной древнего ритуала. То, что его нашли в библиотеке с перерезанным горлом, наталкивает ее на определенные выводы. Что, если ему удалось настолько близко подобраться к разгадке, что кто-то нашел его и убил? Что, если это было какое-то важное знание, которое полностью поменяло бы ход войны? Она пытается мыслить прагматично. Мертвых не вернуть, но они все еще живы. И им нужно двигаться дальше. И все же… Все же это был он. Не безликий боец Ордена, не еще один парень с глубоким взглядом и красивой улыбкой, имени которого она так и не успела узнать. Это был Тео. И наверное, она могла бы назвать его своим другом. Будь у них немного больше времени — наверняка бы назвала. Дом, в который ее отправил портключ, сейчас пустует. Он ветхий, необустроенный. С гнилыми половицами и обшарпанными обоями. Места здесь слишком мало даже для пятерых, и кому-то наверняка придется спать на кухне. Если, конечно, они все еще будут в том же составе. Только на одного человека меньше. Она проводит рукой по грязной поверхности стола, сметая на пол крошки. Бездумно открывает каждый кухонный шкаф. Банки с консервированной магловской едой, немного дешевого чая и пакет с кофе. Она хватается за него, как за великую ценность, но на дне оказывается лишь несколько соринок. Гермиона поджимает губы от досады. Невилл говорил, что теперь на многих конспиративных квартирах так. Но Невилл тоже мертв. Против ее воли перед глазами возникает его лицо и застывшая улыбка на посиневших губах. Все хорошо. Гермиона сжимает кулаки. Короткие ногти больно царапают кожу, а зубы скрипят так, что вот-вот сломаются. Ее друзья погибают. Их калечат, убивают. Их жизни просто стираются, как утекает сквозь пальцы вода. Она не может это остановить. Она не смогла защитить никого из них. И с каждым днем ненависть в ней только крепнет, уступая место любым другим чувствам. Она бесцельно бродит по пустому дому, натыкается на старое разбитое зеркало в углу гостиной. Ничего не выражающим взглядом Гермиона осматривает свое отражение. Одежда на ней та же, что была в ночь нападения на Мэнор. Она неопрятная, порван рукав, и на джинсах зияет дыра, прямо на коленке. Края у дыры неровные, а кое-где виднеется кровь. Наверное, отсюда торчала ее кость. Судя по сложности лечения, перелом был открытый и множественный. Потухший взгляд, синяки под глазами сине-серого цвета, красноватая сыпь. Она придвигается ближе, чтобы лучше рассмотреть свое лицо. Небольшие пятнышки — это следы от шрамов. Гермионе повезло, что ей досталась именно Эмма. Если бы ее лечил целитель мужчина — Грейнджер уверена, — ее лицо больше напоминало бы перекрученный фарш. Многие бойцы жаловались, что в госпитале никто особо не заботится о красоте. У бывалых авроров шрамов столько, что и не сосчитать. Для медиков важно лишь физическое здоровье, не внешность. Она проводит пальцем по маленьким отметинам. Большинство из них на лбу, есть даже прямо возле глаза. Еще чуть-чуть, и она бы ослепла. Через несколько часов они пропадут совсем, но ей до сих пор не достает смелости посмотреть на свое тело. Это так по-девчачьи глупо, но Грейнджер ничего не может с собой поделать. Она аккуратно задирает рубашку, поворачиваясь к зеркалу спиной. Шикает и сжимает губы. Раны залечены ровно настолько, чтобы не кровоточить. Рваные края выглядят неряшливо, будто кто-то хотел оторвать от нее кусок побольше. Так оно и было. Гермиона удивляется их размерам. Хотя лиса вдвое больше нее, неудивительно, что на ее тщедушном теле следы от вороньих клювов выглядят просто огромными. Два на левой лопатке, один на позвоночнике, еще один ниже, прямо у пояса джинсов, и все в мелких царапинах. Она отодвигает ворот рубашки, заглядывая внутрь. — Черт… — шипит Гермиона. Она почти плачет, потому что ее грудь выглядит ужасно. Просто отвратительно. За дверью раздаются шаги. Она одергивает руки, нервно расправляет одежду, на всякий случай хватаясь за палочку в заднем кармане. Гермиона тут впервые, и не знает, насколько хорошо защищено убежище. Еще до того, как незнакомец открывает дверь, лиса начинает выть. И ей бы расслабиться, но Грейнджер чувствует себя еще более напряженной. Не готовой к встрече тет-а-тет в пустом доме. Драко входит, первым делом осматриваясь. На его лице смесь раздражения и брезгливости. — Привет, — тихо говорит Гермиона. Он застывает, уставившись на нее, будто видит впервые. От Гермионы не ускользает, как сильно он сжимает дверную ручку, держась за нее как за последний шанс на спасение. Возможно, он тоже не готов. Хотя она никогда не просила от него благодарностей, разговоров по душам или чего-то в этом духе. Он мог бы привыкнуть. Но его взгляд становится еще более подозрительным, а горло нервно дергается, и Грейнджер думает — проблема здесь в чем-то другом. — Привет, — сухо отвечает он и наконец отцепляется от треклятой ручки. Она задерживает дыхание и пытается игнорировать бешеный стук собственного сердца. Сцена на крыльце произошла только лишь потому, что Гермиона была полностью уверена — эту ночь не пережить многим из них. Но вот она здесь, так же как и он. И Грейнджер без понятия, что теперь со всем этим делать. — То еще местечко, да? — улыбаясь, выдает она. Эта фраза кажется ей безопасной, способной разрядить обстановку и прощупать почву. Но Драко не веселится, и Гермиона начинает краснеть. — Могло быть и хуже, — отрывисто отвечает Малфой. Он кидает сумку со своими вещами на диван и садится сам, закидывая лодыжку на колено. Гермиона задумывается, когда привезут ее вещи и позаботился ли кто-то об этом в принципе. Все его движения резкие, пронизанные раздражительностью и злобой. Грейнджер не может взять в толк, связано ли это с ней, с их новым жилищем или с чем-то еще. — Мне жаль, что так вышло с Тео, — говорит она. В его взгляде мелькает что-то очень похожее на боль, но он тут же закрывается, и Гермиона думает, что Нотт был единственным — действительным единственным — его другом. — Ты не мог ничего… — Ты не должна была этого делать, — обрывает он. Секундное замешательство, и она понимает, что к чему. — Не должна, — осторожно соглашается Гермиона. — Но я услышала выстрелы и решила… — У тебя не было права что-то решать, — он так резко вскакивает на ноги, что Гермиона открывает рот от удивления. — Все, что от тебя требовалось, — выполнить задание Грюма, а не показывать свой ебаный героизм, в очередной раз доказывая, что… — Их было двадцать человек, — шипит она. Лисьи уши выпрямляются, а сама она занимает воинственную стойку, готовясь защищаться. — Если бы я не успела, тебя бы… — но договорить она не может, потому что даже произносить это вслух слишком больно. Они смотрят друг на друга, и между ними пространство небольшой гостиной, а кажется, что целая пропасть. Все ее догадки, выводы и предположения вновь идут псу под хвост. Потому что он иррациональный. Он может быть грубым, когда захочет. Может делать чертовски больно, и в этом он хорош. Но Гермиона знает и другую его сторону. Она видела ее мельком, всего несколько раз. Но этого хватило, чтобы убедить себя в собственной исключительности. Чтобы в очередной раз сделать глупые, совершенно неверные выводы о том, что у них все налаживается. Хотя бы человеческое общение. Но Малфой не был бы собой, если бы не испортил все. Снова. И Гермиона задается вопросом, как у такой умнички хватило мозгов вляпаться во все это дерьмо? — Ты не можешь просто делать все, что взбредет тебе в голову, Грейнджер. Не можешь игнорировать приказы и надеяться, что это сойдет тебе с рук, — Малфой приближается к ней с другого конца комнаты, огибает старое потрепанное кресло. Теперь их разделяет лишь несколько шагов, и Гермиона подавляет трусливое желание отступить. — Ты совсем ничего не понимаешь, да? — И что же я должна понимать?! — взрывается Гермиона, жестикулируя руками, и даже ее растрепанные волосы теперь выглядят агрессивно. — Операция закончилась, с Гарри все хорошо, и, если нужно, я напишу эти объяснительные Грюму… — Ты чертова идиотка! — Малфой так оглушительно орет, что она тут же захлопывает рот и смотрит на него широко открытыми глазами. Его пальцы с силой впиваются в ее плечи. Он встряхивает Гермиону, как тряпичную куклу, будто пытается донести что-то очень важное. — Мы больше не в Хогвартсе, Грейнджер. Здесь не дают отработок и не списывают баллы за плохое поведение. Ты понятия не имеешь, чем может обернуться все это… — Чем может обернуться что? — выкрикивает Гермиона. — Просвети меня. Мне кажется, я заслужила немного благодарности за то, что не дала разорвать тебя на куски прямо в твоем собственном доме, — она не хочет говорить этого, но уже не может себя остановить, потому что Грейнджер в ярости. — Мне не нужна ни твоя жалость, ни твоя опека, — шипит Малфой, опасно приближаясь к ее лицу. — И ты мне не нужна. Прежняя Гермиона, скорее всего, провалилась бы сквозь землю от такого унижения, но эта отступать не намерена. У нее возникает острая потребность докопаться до истины и защитить себя. А лучшая защита — это нападение. — Ты сидел возле моей кровати в госпитале, — выдает она так, будто это неопровержимый факт, а не плод ее больного воображения. С опозданием Гермиона вспоминает, что на задании в Мэноре были и другие авроры со светлыми волосами. Имени никто не уточнял, особых примет тоже. Кто угодно мог подойти к ней, пока она кричала и хрипела, и попытаться успокоить. Ее щеки начинают пылать, но в следующий момент его лицо застывает, а глаза широко распахиваются. Так, если бы его поймали за каким-то непристойным занятием. И Грейнджер продолжает наступление. — Ты был там, держал меня за руку, — и пусть по ощущениям прикосновение длилось всего секунду, она преподносит это как весомый аргумент. — Зачем? Она наблюдает за тем, как дергается его горло, а глаза начинают странно поблескивать в полумраке комнаты. — Ты решила, что это что-то значит для меня? — лицо Малфоя кривится, пока он указывает на расстояние между ними. — Ты и я? Думала, что из-за пары сраных поцелуев мы теперь встречаемся или что-то вроде того? Таких, как ты, десятки. В любом убежище Ордена. Только свистни. Действительно ли Малфой думает, что Гермиона не замечает, как ломается его голос? Его ложь такая наглая и неприкрытая, что она невольно удивляется. Всегда замкнутый и собранный, сейчас он даже не старается. — Правда? — яростно шепчет Гермиона. — Тогда почему ты весь дрожишь? Малфой выглядит так, будто только что потерпел самое оглушительное поражение в своей жизни. Его рука находит ее шею, пальцы зарываются в волосы на затылке и сжимаются в кулак. Она почти шипит от боли, но не издает ни звука. — Хватит делать это со мной, — шепчет он, закрыв глаза, и его голос звучит так, будто он готов умолять. — Прекрати. Просто, блять, прекрати. Хватка в ее волосах ослабляется, и его большой палец начинает неуверенно выводить круги на ее коже. Он этого даже не замечает. — Что происходит, Драко? — говорит она тихо. Это звучит слишком лично, слишком интимно. На секунду ей кажется, что он вот-вот сдастся, но его лицо вновь становится закрытым, а глаза ледяными. И Гермиона понимает, что он сделал свой выбор. В этот момент в ней ломается что-то очень и очень важное, и ей настолько больно, что приходится отвести взгляд. Гермиона отступает назад. Его руки безвольно повисают вдоль туловища. Она растерянно оглядывается по сторонам, ловит свое отражение в старом зеркале. В рваной одежде, измученная, с синяками под глазами. Ее волосы представляют собой еще большее стихийное бедствие, чем обычно. Ее тело изуродовано, и вряд ли какой-то парень в здравом уме посчитает привлекательным подобное. Вспоминает, как назвала ее девушка в госпитале. Без церемоний, без ложной вежливости. Ее привязали к кровати, словно опасное животное. — Ты прав, — горький смех обжигает горло. — Я оборотень. Моя задача — выполнять приказы. Убивать, кого скажут, ничего при этом не чувствуя. Я не имею права на эмоции, — холодно говорит она. — Я не собираюсь жаловаться, я знала, на что шла. Она кивает самой себе, будто приняв очень важное решение. Она замечает легкое движение. Возможно, какая-то мышца в его теле, которая пытается сопротивляться происходящему. Но он лишь сильнее сжимает кулаки. Грейнджер не говорит больше ни слова. Даже не хлопает дверью, выходя на задний двор. Ведь это требует определенных эмоций, но в ней ничего не осталось. Она пустая, словно яичная скорлупа. Если от нее требуется быть чудовищем, она им будет.

***

Странно, но ни от Грюма, ни от Люпина нет никаких сообщений который день. Ее будто заставляют вариться в собственном дерьме, раз за разом прокручивать ту ночь в голове. Самое страшное в казни — это ее ожидание. Но Грейнджер не думала, что командование Ордена поступит с ней так. Ее заперли в доме, как маленького ребенка, чтобы она подумала над своим поведением и сделала определенные выводы. Аластор видел это — как она неслась через поместье, чтобы спасти Драко. Он окликал ее и был в ярости, он был взбешен. Гермиона уверена — при прочих обстоятельствах ей устроили бы оглушительный разнос. Но сейчас все почему-то иначе. Они не смогли занять Мэнор, как это предполагалось изначально. Никакой пользы от этой операции, только потеря множества бойцов, очень важных членов Ордена. Волдеморт до сих пор не найден, а это значит, что в стране по-прежнему действует его правительство и ко всем их военным преступлениям добавилось бы присвоение чужой собственности. Если бы они смогли убить Реддла… Но им не удалось. Гарри, Рон, Панси и Блейз прибыли в убежище через несколько часов после нее. Дин остался в другом доме, его называют госпиталем для инвалидов. Но это не госпиталь как таковой. Там нет квалифицированного персонала, они не занимаются лечением. Просто отправляют туда людей, которые больше не могут сражаться. Она не хочет говорить «доживать». Она предпочитает думать — они там, пока не закончится война. Все ведут себя очень тихо. Если Блейз не шутит, значит, все летит к чертям. Она это понимает. Видит, как разваливается их хрупкий мир, с таким трудом выстроенный за время скитаний по конспиративным домам. Потому что Симус больше не устраивает взрывов, Дин не смеется, весело и заразительно, а Тео не комментирует все и вся. Их становится меньше, и пора бы привыкнуть, вот только не получается. Рон отлучается очень часто. Его вызывает Грюм или отправляют на очередное задание. В объяснениях он скуп и все чаще отмалчивается, а лицо его становится все мрачнее день ото дня. В Орден неожиданно проникает понимание — они проигрывают. Терпят сокрушительное поражение. Финансов остается катастрофически мало. Волдеморт исчез, последняя операция истощила их, погибла одна из лис. И в целом ситуация выглядит как медленное ожидание неминуемого конца. Никто не говорит об этом вслух. Потому что, если сказать, их слова могут стать реальностью. Поэтому они все больше молчат и ждут новостей. Хороших не так уж и много. — Дай это сюда, — фыркает Панси, вырывая из ее рук флакон с бадьяном. Им с Гермионой уступили спальню на верхнем этаже, хоть Паркинсон и заявляла, что должна жить здесь одна. Парни расположились внизу — кто-то в гостиной, кто-то на небольшом диване на кухне. Грейнджер обрабатывает свои раны, но толку от этого мало. Она использует сильно разведенную настойку, потому что медикаментов не хватает, а ее травмы не опасны для жизни. Поэтому заживление занимает гораздо больше времени, почти как при магловском лечении. Делать процедуру самостоятельно неудобно, но просить кого-то она не хочет. Все это время Паркинсон молча наблюдала за ней с кровати. Она выглядела чертовски раздраженной, и даже ее лицо источало язвительность. И на четвертый день Панси не выдержала. — Что у тебя за кривые руки, — ворчит она, принимаясь за дело. Панси не церемонится. Делает все быстро и без лишних сантиментов, не заботясь о боли. Гермиона прыскает от смеха, когда представляет себе Панси Паркинсон, которая осторожничает и дует туда, где щипает. — Ты окончательно тронулась умом? — Панси вздергивает бровь, выглядывая из-за ее спины. Грейнджер видит отражение их обеих в зеркале, и Паркинсон выглядит как маленький разъяренный зверек. Она решает не озвучивать свои выводы, чтобы не показаться еще более сумасшедшей. Хотя не то чтобы для Гермионы это было очень важным. Краем уха она слышит, как Панси упоминает что-то об умалишенных гриффиндорцах и чертовом Поттере. — Ты тоже заметила? — неожиданно спрашивает Гермиона, и рука Паркинсон застывает, так и не добравшись до очередной раны. Панси медлит несколько секунд, как будто решает, стоит ли ей притвориться идиоткой. Грейнджер изгибает бровь, давая понять, что она прекрасно осведомлена об их с Гарри общении. Что этими эмоциями веет за милю от них обоих. — Он странный, — выдыхает Паркинсон, как будто сдается, и продолжает наносить бадьян. — Больше, чем обычно, я имею в виду. После возвращения из Мэнора Гарри стал закрытым, очень замкнутым. Он едва ли обмолвился с ней парой фраз за все это время, и его глаза постоянно бегают, как будто бы в голове идет сложный мыслительный процесс. О, она знает этот взгляд. И он ей совсем не нравится. — Он ничего тебе не говорил? — уточняет Гермиона. — Мне кажется, он что-то задумал. — Так похоже, что мы с Поттером делимся девчачьими секретами перед сном? — язвит Панси. — Вообще-то, да, — невозмутимо отвечает Гермиона, через плечо встречаясь взглядом с соседкой по комнате. Они сверлят друг друга глазами несколько мгновений, а после обе глупо хихикают, но сразу же осекаются. Потому что это выглядит таким нормальным, что становится больно. А еще немного сюрреалистичным. Змеи и львы — даже звучит забавно. — Думаю, я могу попытаться что-то выяснить, — кивает головой Панси. — Отлично, я тоже, — соглашается Гермиона. — Мы не команда, Грейнджер, — прищуривается Паркинсон и поднимает указательный палец к своему лицу. — Никогда, — качает головой Гермиона. Прижимает ладонь к сердцу, подтверждая значимость собственных слов.

***

Стены этого дома тонкие, как папирусная бумага. И она слышит многое, даже против своей воли. В чулане на первом этаже идет оживленный спор. Гермиона удивлена, что кто-то выбрал именно эту комнату местом для переговоров. Она застывает на полпути в пустом коридоре. Ребята сейчас на кухне, и Грейнджер мучает любопытство — кто бы это мог быть? Малфой ругается и сыплет проклятиями. Из его монолога нельзя понять сути спора. Скорее всего, они что-то не поделили с Блейзом. Но она замирает, так и не сделав шаг, когда слышит в ответ голос Ремуса. — Драко, перестань. Это решение взвешенное, и нам необходимо… — Не нужно, блять, меня успокаивать! — шипящим голосом говорит он. Ее брови взлетают вверх. Никто не может позволить себе разговаривать в подобном тоне с командованием Ордена. Но еще больше ее удивляет то, каким спокойным тоном отвечает Люпин. Будто и вправду чувствует за собой вину. — Я сделал все, что вы просили! Ты обещал, что это поможет. Обещал, блять, поговорить с Грюмом! Ты говорил, если я сделаю все как нужно, вы так не поступите, но вы даже не попробовали… Ее дыхание учащается, и Гермиона закрывает рот рукой, чтобы не быть слишком громкой. В обрывках фраз и обвинений она не может понять сути. Повисает долгое молчание. Она скрывается в темноте за углом, чтобы остаться незамеченной, если они уже закончили. Но дверь остается закрытой, и она не представляет, что же там происходит. — Только не говори мне, что ты… — голос Ремуса недоверчивый. Гермиона забывает сделать вдох. — Не неси херню, Люпин, — огрызается Драко. — Ты забываешься, Малфой, — тон Ремуса стальной, и Драко больше ничего не говорит. — В любом случае решение принято. Дверь распахивается, и Грейнджер вжимается в стену, пытаясь не издавать ни звука. Малфой вихрем проносится вперед по коридору. За ним выходит Ремус, его плечи поникают, и он тихо прикрывает за собой дверь.

***

— Куда-то спешишь? — язвительно уточняет Панси. Поттер замирает в нелепой позе, так и не перейдя барьер, установленный вокруг их нового «дома». На часах четыре утра, и он явно торопится сделать что-то глупое и не очень законное. Грейнджер была права. Грейнджер была права. Панси кривит лицо. Мерлин, как же глупо это звучит. — Ты что, шпионишь за мной?! — шепчет Поттер. — Начну сразу, как только ты станешь хоть немного интересным, — цокает Панси, закатив глаза. — Что ты здесь делаешь? — он разворачивается к ней лицом, но из-за густого неухоженного кустарника практически ничего не видно, поэтому Паркинсон подходит ближе. — Нет, — качает головой она. — Это ты что здесь делаешь? — и прежде чем он успеет открыть рот, она поднимает руку, заставляя его замолчать, и опасно шипит: — И не смей отвечать вопросом на вопрос, Поттер. Ты залез ночью в кусты рядом с антиаппарационным барьером с безумным видом и еще более безумными чем обычно волосами. Только не говори, что ты здесь гулял. В чем дело?! Ее тон требовательный, можно сказать, учительский. Паркинсон лишь на секунду поджимает губы, задумываясь, что она вообще-то не имеет никакого права его отчитывать. Они вовсе не друзья, и ей должно быть наплевать, где он шатается по ночам. Но эта мысль настолько мимолетная, что не стоит ее внимания. — Паркинсон, послушай, — он понижает тон до шепота и наклоняется ближе. Панси подозрительно прищуривается. — Ты не должна никому говорить, что видела меня. Понятно? Если все пройдет хорошо, я вернусь еще до рассвета и… — Что значит «если пройдет хорошо»? — повышает голос Панси. Поттер шипит и прикладывает палец к губам, озабоченно вглядываясь в темные окна развалюхи. По причинам, ей самой неизвестным, Паркинсон начинает злиться. Что он себе возомнил? Решил снова сыграть в долбаного героя? А если с ним что-то… — Куда. Ты. Идешь? — сквозь зубы выговаривает Панси, уперев руки в бедра. И если он считает, что сможет уйти от ответа, то черта с два. — Ты плохо понял вопрос? Он шумно выдыхает, выпрямляясь во весь рост. Как будто бы ему надоедает спорить с маленьким ребенком. Выражение его лица меняется с подозрительного на опустошенное. Поттер упорно смотрит себе под ноги, хотя она уверена, в такой темноте и с его-то зрением разглядеть невозможно ничего. Он поднимает глаза и выглядит очень серьезным, взрослым. Прожившим годы. — Это я виноват в том, что произошло с тобой, — произносит Гарри. Ее брови взлетают вверх. — И во всех смертях, которые случились после. Если бы тогда, год назад… О, теперь она понимает, к чему он ведет. — Не неси чушь, — выплевывает Панси, инстинктивно хватаясь за его руку. И он первый парень за эти месяцы, не считая ее друзей, которого она может касаться так спокойно. — Это не только твоя война, Поттер, чтобы ты там себе ни надумал. Ты никакой не особенный, — она подходит ближе, дергает за рукав сильнее, чтобы до его глупой башки дошел наконец смысл ее слов. — Ты не обязан… — Панси, — тихо говорит Гарри. Кажется, это впервые, когда он называет ее по имени. — Обещай, что никому не скажешь. — Я не… — возмущенно начинает она. — Обещай, — давит он. — Даже Гермионе. В темноте Гарри находит ее пальцы и легко их сжимает. Ее губы превращаются в тонкую полоску, а подбородок дрожит. Она не знает, почему так происходит. Точнее, прекрасно осведомлена об этом, просто даже самой себе признаться страшно. Панси отводит взгляд, чтобы, не дай Мерлин, не разреветься, будто настоящая идиотка. — Ты такой кретин, — раздается первый предательский всхлип. Она вырывает руку из его хватки и наносит удар прямо в грудь. Затем еще один и еще, пока Поттер не сгребает ее в охапку, прижимая так тесно к себе, что Паркинсон не может двигаться. — Ты идиот, Поттер, — мычит она в его толстовку. — Самый настоящий. Она не знает, торопится ли он или время еще есть, но Гарри продолжает стоять там. Он обнимает Панси, пока ее плечи не перестают дрожать. Она поднимает красные, опухшие от слез глаза, встречается с ним взглядом. В голове возникает образ маленького нелепого мальчика с первого курса. В вещах, которые были бы велики ему даже на третьем году. С взъерошенными волосами, вечно удивленными, распахнутыми глазами. Панси аккуратно проводит пальцем по его щетине. Грудь его больше не поднимается и не опускается. Она замерла, как будто он перестал дышать. Поттер всегда был героем, несмотря на все ее слова. Готовый пожертвовать собой ради друзей. Наверное, поэтому она и ненавидела его так долго. Потому что Панси Паркинсон в глубине души знала — ей никогда не заполучить что-то столь светлое, блестящее, значимое. Прямо как золотой снитч. Она хмыкает себе под нос от этого глупого сравнения, пока Поттер внимательно вглядывается в ее лицо. Но, возможно — возможно, — она пожелает ему удачи прямо сейчас, и ее слова чем-то помогут в момент, когда станет совсем плохо. — Не умирай в одиночестве, Поттер, — шепчет Панси, притягивая его ближе за шею. — Возвращайся. Его губы мягкие и теплые. Такие же, какими она запомнила их тридцать первого июля. Но сейчас все иначе. Все по-взрослому. Он проводит пальцами по ее ребрам под тонким платьем и раскрывает рот. Панси мелко вздрагивает, когда его язык касается ее губ. Она обнимает его за плечи, зарывается пальцами в волосы и, кажется, впервые за долгое время чувствует себя в безопасности. Он в последний раз сжимает ее в своих руках. Отстраняется, часто дыша. — Кто еще будет тебя раздражать, — шепчет он в ее губы с улыбкой, и его очки совершенно запотевшие. — Я не могу так поступить. Он исчезает за антиаппарационным барьером через несколько мгновений, а Панси продолжает стоять там, вглядываясь в темноту, пока ее тело не начинает дрожать от холода.