Последний рубеж

6 марта 2000 года, Лондон — Вы ошиблись, — тараторит мужчина лет пятидесяти, суховатый, в строгих очках с вытянутой оправой и будто карикатурным, загнутым крючком носом. — Это поместье принадлежало нашей семье на протяжении нескольких столетий! Мой прадед… Грузный амбал в черном отшвыривает его в сторону винтовкой, не заботясь о том, что та может в любой момент выстрелить. Он проходит в холл старого поместья, за ним семь человек в штатском. Комья земли и талого снега с их ботинок моментально расползаются по паркету, образуя необъятную черную дыру в самом центре дома. — Мерфи, наверх, — командует он. — Дуглас и Скотт осмотрите первый этаж. — Я повторяю вам… — суховатый мужчина в прямоугольных очках пытается храбриться. Он нахмуривает брови, делает напускное серьезно-угрожающее выражение лица, выпячивает грудь вперед. — Мы ничего не сделали. Я… — Дорогой! — панический скрипучий голос женщины звучит со второго этажа. — Дорогой, в чем дело? Кто все эти люди? Мужчина с винтовкой оскаливается, едва улавливая пышный силуэт женщины в длинной ночной сорочке. Он сплевывает на пол. Он кивает Мерфи. — Моя жена больна! — визгливо вскрикивает худой, осунувшийся мужчина. — Не делайте ей больно, я… Прошу! — Мистер Маккензи, — словно оскорбление, выговаривает здоровяк с винтовкой. — Вас подозревают в укрывательстве. Вас подозревают в связях с террористами. Вас подозревают в попытке свержения режима партии «Истинные патриоты». Вас… На лестнице звучат тонкие крики, когда миссис Маккензи грубо хватают за волосы, волоча ее грузное тело по ступенькам, отчего женщина теряется и только плачет, никак не прося о помощи. — Я прошу вас, — мужчина оседает на пол, стекает по стене бестелесной лужей, хватаясь за черные штанины форменных брюк Корпуса охраны правопорядка, что не так давно единогласно утвердил новый парламент. — Я никогда… Я давно не пишу. Как только… Я давно перестал писать. Я ничего не говорил, клянусь. Он начинает горько плакать, уткнувшись лицом в грязный пол прямиком у потертого военного сапога. Тощее тело мужчины содрогается от рыданий, когда он обхватывает голову обеими руками. — Я ничего не сделал, — вновь и вновь повторяет он. — Я не хотел зла. Никому не хотел… Его подхватывают под руки два молодых человека и выволакивают на подъездную дорожку неподалеку от кованой ограды шестнадцатого века. О том, что будет дальше, мистер Маккензи знает только из рассказов и тихих редких перешептываний соседей, но он до сих пор верит, что все это большая ошибка. — На колени, — командует здоровяк в форме и с винтовкой. Мистер Маккензи не видит, но может слышать в его голосе торжествующую улыбку. — Прошу вас, — еле слышно повторяет он. Ноги в домашних тапочках утопают в вязкой грязи. Это началось неделю назад. — Помогите ему, — говорит здоровяк, и мистер Маккензи чувствует сильнейший удар прикладом между лопаток. Колени хрустят, ударяясь о землю. Нет, это же глупости. Все началось примерно год назад, а то и больше. Странные сообщения в газетах, странные решения и договоренности прошлого министра, теракты. Убийства, убийства, убийства. — Я просто писатель, — повторяет мистер Маккензи и медленно тянет руки к затылку. — Я никогда не критиковал власть. Я даже… Люди пропадали и раньше, о чем ходило множество самых разных слухов. Но мистер Маккензи никак не мог подумать, что пламя гражданской войны, охватившее страну, подберется к кованой ограде шестнадцатого века его фамильного поместья в Мейфэре. Бристоль, Локерби, Карлайл. Это могло случиться где угодно, только не в одном из самых дорогих и престижных районов Лондона, обитатели которого всерьез полагали, что их это не коснется. — Хотя бы… — повторяет сгорбившийся мужчина, едва сдерживая слезы. — Хотя бы не трогайте жену. Она здесь ни при чем. Она… Она больной, больной человек. Она не понимает, что происходит, и… — О-о, — тянет здоровяк. — Не переживайте, мистер Маккензи, мы о ней позаботимся. Он слышал это от знакомых, что слышали это от знакомых, которые, в свою очередь, узнали этот слух от других своих знакомых: Корпус охраны правопорядка, который сформировали сразу после теракта в Глостершире в конце февраля, теперь и есть закон. Они говорили: мужчины в штатском и с оружием недавно заявились в дом профессора в Белгравии и выставили его вон вместе со всей его семьей и одним только чемоданом, заявив, что его имущество конфисковано в пользу партии «Истинные патриоты». Теперь этот профессор питался в ночлежках для бездомных, которых стало непозволительно много в Англии за первые месяцы двухтысячного года, и просил милостыню на углу бывшей Шафтсбери авеню, что теперь носила нелепое название в честь одной из шишек новой партии, будь они неладны. — Это просто сюр, — зло шипит мистер Маккензи, в его затылок уперлось дуло винтовки. — Вы… Вы не понимаете, кто я. Вы не знаете, что… Страх ушел. Почему-то теперь щуплый мужчина испытывает неистовую ярость по отношению к этим неотесанным болванам. К этим деревенщинам, которые позволили себе ворваться в его дом без приглашения, не сняв обувь. Которые позволили себе общаться с ним — профессором филологии, писателем, публицистом и просто уважаемым в высшем лондонском обществе человеком, таким варварским образом. — Нет, — свистящий шепот возле его уха. — Это ты не понимаешь. Теперь мы здесь власть, — с маниакальной улыбкой выговаривает здоровяк, чтобы мистер Маккензи наверняка понял смысл сказанного. — А ты никто и ничто. Проходят считаные секунды. Мистер Маккензи в последний раз смотрит на кованую ограду шестнадцатого века — ту самую, что он видел каждое утро и каждый вечер своей жизни, уходя в школу, университет, а позже на работу и возвращаясь домой. Почему-то в голове возникают образы и запахи того старого Лондона. С зазывающими витринами, с открытыми круглосуточно лавочками беженцев — не потому, что они так сильно любят свое дело, а потому, что нужны деньги, — с рекламой очередной низкосортной комедии, что так режет глаз своими яркими цветами в поздний час. Мистер Маккензи вспоминает призрак своего некогда любимого города. Франческа, хочет запоздало окрикнуть он свою бедную больную жену. Отрывисто стреляет винтовка. Птицы срываются с ближайших веток, чтобы вернуться спустя несколько мгновений, будто ничего и не было. Мистер Маккензи падает лицом в последний мартовский снег. Строгие очки с вытянутой оправой разбиваются на мелкие осколки.

***

Она берет щетку, что нашла в пыльных кухонных шкафах дома в Локерби. Резиновая пробка воткнута в слив раковины, а вода в ней давно грязная. Гермиона трет пальцы уже около получаса, острые тонкие щетинки больно впиваются под ногти, и ей кажется, будто теперь под этими самыми ногтями не только чужая кровь, но и ее собственная, столько усилий она прилагает. Из мутного отражения в зеркале на нее смотрит худая, осунувшаяся девушка с короткой стрижкой. На ее голове лисьи уши, а на запястье татуировка с числом двести один. Много это или мало, Гермиона не знает. Она лишь надеется, что этого будет достаточно. Резким движением она выдергивает пробку, слышится звук воды, уходящей в сточную трубу. Гермиона вставляет ее обратно, как только пустеет раковина, и начинает свой ритуал заново. Пальцы давно красные от кипятка и прилагаемых усилий, но почему-то ее это успокаивает. С операции в Глостершире прошла неделя. Она намеренно не открывает сводки газет и выходит из комнаты, как только кому-то из авроров удается поймать волну магического радио. Ей вовсе не страшно услышать о количестве жертв — большую часть из них она видела собственными глазами. Просто так легче — запретить себе вспоминать. Она лишь на секунду отрывает глаза, чтобы взглянуть на запотевшее зеркало. Лисье ухо подрагивает и виновато прижимается к голове, будто лучше хозяйки знает, что ей нужно чувствовать. В тот же вечер Нотт со своей партией «Истинных патриотов» одним росчерком пера упразднил практически всю исполнительную власть в магловском мире. Теперь место жандармов, полицейских, королевских гвардейцев занял Корпус охраны правопорядка, призванный обеспечивать мир в условиях военного положения. Он набрал себе дружинников из числа волшебников, сквибов и маглов, что самыми первыми шли в Центры, а после работали для него рекрутами, заманивая все новых и новых людей. Она слышала о том, что маглов выгоняют из собственных домов, и в этом нет никакой логики. Она слышала, их убивают прямо на задних дворах. — Ты без рук остаться хочешь? — Гермиона вздрагивает, слыша голос Драко в считаных дюймах от своего уха. — Это и есть твой план? Он подходит сзади и аккуратно разжимает ее руки, забирая щетку, закрывает оба крана. Вода в раковине достигла критических отметок и вот-вот перельется через край. Ее пальцы давно красные, в полосах и мелких ранках от жесткой щетины. — Я просто задумалась, — говорит она. Срывает полотенце с ближайшего крючка, наспех вытирается и бросает в корзину на полу. Она разворачивается к выходу, но оказывается заперта в капкане его рук. Гермиона отворачивается. — Посмотри на меня, Грейнджер, — тихо просит Драко, склоняясь к ее лицу. — Поговори со мной. Гермиона сглатывает, начинает часто моргать. С недавних пор практически все в этом доме ходят перед ней на цыпочках, боясь потревожить. Они думают, что соболезнуют ее утрате, но тем самым лишь делают ее нахождение здесь более отвратительным. — Когда ты в последний раз сказала кому-то больше пары слов? Когда ты в последний раз улыбалась? — требует он. Мой, тоскливо зовет лиса. — Ты не могла ничего сделать, слышишь меня? Это не твоя… — Не о чем говорить, — резко прерывает его Гермиона, упираясь ладонями в грудь, потому что Драко пытается заставить ее вспомнить то, что она так старательно пытается забыть. Он не двигается с места. — Дай мне пройти, — она чувствует в собственном голосе ожесточенные нотки. — Ты не выйдешь отсюда, пока мы не поговорим, — ставит ультиматум он, на что Гермиона лишь недоверчиво улыбается. — Мне нужно поспать. Завтра операция. — Ах да, — ехидно замечает он, слегка отклоняясь, но все так же не дает ей пройти. — Я и забыл, что ты теперь в Ордене член командования, важная шишка. Именно поэтому ты лезешь всюду и настырно пытаешься умереть каждый гребаный день? — Ты бредишь, Малфой, — огрызается она, вновь силясь оттолкнуть его, отвоевать себе хотя бы еще немного пространства, чтобы стало легче дышать. Драко хватает ее за руку, держит Гермионино запястье на уровне глаз. — Ты убила больше сорока человек за последнюю неделю, Грейнджер, — швыряет он ей в лицо. Не факт, а упрек. Она пытается вырвать свою руку из его хватки. — Убьешь ты еще сотню или умрешь сама, Уизли это не вернет. — Да пошел ты, — выплевывает Гермиона. — Пошел ты, Драко! Это вообще здесь ни при чем. Я… Я просто делаю свою работу. Я пытаюсь сделать хоть что-то, чтобы эта чертова война закончилась. Я… Она не хочет говорить о том, что случилось в Глостершире. Это здесь вовсе ни при чем. Она сказала ему в то утро: «Здесь же, вечером?», но Гермиона не вернулась в их комнату. Ни тем вечером, ни после. — Молли Уизли потеряла двух сыновей и мужа, — продолжает Малфой, а Гермиона начинает отчаянно мотать головой. — Она не понимала, что говорит. С операции в Глостершире прошла неделя. Со смерти Рона прошла неделя. Она не плакала в тот день. Она не плакала на его похоронах. Она не плакала и почти ни с кем не разговаривала все это время. — Она готова винить в произошедшем кого угодно, лишь бы… Она чувствовала агонию Рона, когда тот умирал. Она чувствовала боль Гарри на пустыре, где хоронили его лучшего друга, на том месте, где когда-то в прошлой жизни стояла Нора. Она чувствовала боль Билла и Джорджа, как свою собственную. И она до сих пор чувствует это — сердце Молли Уизли, готовое разорваться в любое мгновение от невыносимого горя, потому что никто не должен хоронить своих детей. — Да, — срывается Гермиона. Тонкая нить ее выдержки лопается, ускользают последние крупицы самообладания, и вина, что она держала в себе до сих пор, выплескивается наружу, заполняя собой комнату, этот дом и ее саму. — Она готова винить кого угодно, но она обвинила меня, — остервенело тычет пальцем себе в грудь Гермиона. — Потому что это я была там. Потому что я несколько часов смотрела, как он умирает. Смотрела и ничего не могла сделать, — она не желает говорить этого, но уже не может остановиться. — Потому что я была настолько глупой и самонадеянной, чтобы отправиться на операцию без лисы. Потому что его нельзя было аппарировать — настолько глубоки были его раны, а я оказалась бесполезной, — всплескивает руками она, к глазам подступают слезы. — Потому что, если бы на моем месте был кто угодно, кто угодно из бойцов — любой смог бы помочь ему лучше меня. Любой смог бы дотащить его до ближайшего города. Потому что… Он резко встряхивает ее, держа за затылок, и Гермиона замолкает. — Его. Нельзя. Было. Спасти, — произносит Драко, смотря ей прямо в глаза. — Грейнджер, — повторяет он. — Такую рану ему бы не зашили в той дыре, возле которой вас выкинуло портключом. Даже если бы его можно было аппарировать — ты была в нашем Госпитале. Еще тогда, в первые минуты, ты понимала, что Уизли не жилец. Ты в этом не виновата. Ты сделала все, что смогла. — Нет, — упрямо твердит Гермиона, пока Драко прижимает ее к своей груди. — Нет, нет, нет. Мой, мурлычет лиса, вдыхая родной запах. Он проводит пальцами по ее коротким волосам, сжимает в объятиях всем своим телом. Гермионины ладони сами собой опускаются на его лопатки. Ей невыносимо стыдно за свое поведение, потому что Гермиона не думает, что ей позволено стоять сейчас здесь, в этой ванной, в объятиях Драко, и принимать его слова за чистую монету. Это неправильно. — Я знаю, что ты делаешь, Грейнджер, — говорит Драко, задевая кончиком ногтя пушистое лисье ухо, и то подергивается и дрожит от неожиданного прикосновения. — Не надо. Мой. — Я просто хочу, чтобы это закончилось, — твердит она, уткнувшись лицом в его грудь. — Я хочу, чтобы это закончилось. Она сминает пальцами ткань его футболки. Та пропитывается, делается горячей от ее слез, которые и не думают останавливаться. — Ты имеешь право жить дальше, — вкрадчиво шепчет он, когда Гермионину грудь сотрясает новая волна рыданий. Он целует ее залитое слезами лицо, каждую веснушку, что теперь превратились в серые тусклые пятна на фоне пепельно-бледной кожи. Он находит ее губы. Звенит пряжка ремня. Шелестит брошенная на пол рубашка. И, возможно, в этот момент ей становится чуть легче дышать.

***

— Ты говорила с ней после… после произошедшего? — осторожно спрашивает Тонкс. Она сидит на высоком стуле, поджав под себя ногу, и закусывает губу. Она готовилась к этому вопросу около часа. — Нет, — бесстрастно отвечает Гермиона, отпивая еще пива прямо из бутылки. — Я не вижу в этом смысла. Глаза Нимфадоры делаются большими, но вслух она не комментирует, только оглядывается по сторонам, видимо выискивая более приемлемую, чем смерть Рона и несостоявшийся разговор с Молли Уизли, тему. Гермиона наблюдает за Драко — это он затащил ее в шумную, полную детей «Ракушку» в надежде, что маленькие местные обитатели поднимут Гермионино настроение или, быть может, помогут забыть о случившемся хотя бы на пару часов, но забыть нельзя. Она делает еще один большой глоток. Эта бутылка уже вторая. Гермиона утирает каплю с подбородка рукавом толстовки. Драко сидит в центре гостиной на ковре в окружении десятка детишек. У него огромный мешок со сладостями на любой вкус, который он достал в магловской части города накануне приезда сюда. Его скулы краснеют, а глаза прищуриваются от сказанных малышами фраз, которых Гермионе отсюда не слыхать. Он выглядит… счастливым. — Сколько у тебя осталось? — спрашивает Тонкс, кивая на худые кисти, едва выглядывающие из-под длинного балахона. — Сколько жизней? Ремус говорит, с той операции ты пошла вразнос. Гермиона не понимает, одобрение или укор слышится в голосе Тонкс. Скорее второе. Драко достает из мешка сверток с шелковым розовым бантом, протягивает девочке лет пяти. Гермиона хочет разревется. — Сто сорок три, — задирает она рукав, поворачивая запястье к свету. — Это… Это очень много, Гермиона, — сама того не понимая, Тонкс давит на самое больное. Упирается ногтем в рану, продавливая слои кожи и мяса. Ковыряет там, пытаясь добраться до самой сути. — Много для кого? — бесстрастно отвечает она. — Не помню, чтобы мы отмечали победу. Тонкс лишь поджимает губы. Отпивает еще пива. Девчушка пяти лет открывает рот, как только шелковый розовый бант падает на пол, а сверток раскрывается. Ее почти оглушает тонкий детский смех. — Это Мегги, — говорит Тонкс, проследив за взглядом Гермионы. — Она попала к нам не так давно, ее родители передавали нам информацию, но их раскрыли в прошлом октябре. С тех пор она гостит в «Ракушке». Мегги поднимает большие, полные восторга глаза на Драко и тотчас повисает у него на шее. Кончики его ушей приобретают легкий оттенок красного. Она думает, как бы выглядел Драко, будь у него свой собственный ребенок. Как бы вел себя. Каким бы отцом стал. Она думает, просто замечательным. — Он хорошо ладит с детьми, — как бы между прочим замечает Тонкс. — Хотя в прошлый раз выглядел слегка напуганным. — Где твои волосы? — сквозь шум крохотной гостиной слышит Гермиона вопрос Мегги. Драко хмурит брови, открывает рот, снова закрывает его, а после начинает абсолютно выдуманный и совершенно идиотский рассказ о том, что нельзя шутить с болотным фонарником. Дети усаживаются в круг. Она отводит взгляд, потому что даже смотреть на это слишком больно. Опускает рукав толстовки, чтобы прикрыть уродливое клеймо на запястье. Со второго этажа спускается Ремус. На его бедре уютно устроился сонный Тедди. Он трет глаза и, похоже, не может определиться, тянуть ему руки к матери или к отцу. Но, видя необычную картину в гостиной, тут же оживляется. — Привет, Гермиона, — тепло улыбается Люпин. — Гемона! — вторит ему Тедди. Она смеется, принимая малыша из сильных рук его отца. — Привет, дружок, — улыбается она в ответ. — Ты уже такой большой. Совсем взрослый. Тедди тянет к ней свои маленькие ручки, всеми силами стараясь покрепче ухватиться за пушистое ухо. Лиса внутри нее лениво рычит, но это звучит скорее как брюзжание, нежели настоящая злость. — Киса, киса! — с восторгом бормочет Тедди и заливисто смеется. Малыш обхватывает Гермионин мизинец своими крохотными пальчиками, а она ненадолго отвлекается, поймав на себе пристальный взгляд Драко. Гермиона опускает глаза и отворачивается. — Гермиона, мы можем переговорить с глазу на глаз? — обращается к ней Ремус, и она безумно благодарна за то, что может покинуть эту комнату, в которой ей почему-то с каждым мгновением становится все труднее дышать. — О, давайте не сейчас, — закатывает глаза Тонкс. Гермиона пожимает плечами в ответ на надутые губы Нимфадоры и передает Тедди его матери. Второй этаж «Ракушки» не такой, каким она его запомнила — и без того маленькие комнатушки разделены перегородками в виде ширм, шкафов и стареньких буфетов. Видимо, чтобы у каждого малыша был свой уголок. Но все вместе это выглядит довольно ужасающе — почти как Выручай-комната в последний день своего существования. Сплошной бедлам. Люпин приглашает ее пройти в единственную похожую на приемлемое жилье комнату. Должно быть, это их с Тонкс спальня. Он в последний раз выглядывает в коридор и прикрывает за собой дверь. — Есть какие-то новости? — взволнованно спрашивает Гермиона. — Раскрыли кого-то из верхушки Патриотов? Он лишь серьезно кивает в ответ. — Сейчас не лучшее время для собраний, обстановка слишком опасная, — понизив голос, говорит Ремус. — Аластор просил передать тебе сообщение. Мы готовим операцию. Это будет очень важное наступление. В горле у нее пересыхает. Гермиона аккуратно присаживается на край кровати. — Дела идут не слишком хорошо, — продолжает он. — Ты и сама это видишь. Нотт наращивает силы. Мы не можем бесконечно сражаться с ветряными мельницами. Уничтожать один Центр, чтобы на его месте открылось десять новых. Пытаться искать доказательства преступной деятельности Патриотов, чтобы другие страны ввели миротворческий контингент, и терпеть неудачу раз за разом. Последняя операция все предельно ясно показала — мы проигрываем. Такими методами нам ничего не добиться. Он тяжело вздыхает и садится рядом с Гермионой. Облокачивается на колени, опуская голову вниз. Ремус устал. — Такими темпами мы лишимся всякого финансирования, пока нас не перебьют одного за другим на очередных бесполезных вылазках, и Ордена Феникса не станет вовсе. Он молчит достаточно долго, заламывает пальцы на руках, как будто даже говорить о предстоящем ему сложно. — В прошлом году все было иначе. Когда появился твой отряд. Когда Гарри выступил по радио, мы… — он осекается и качает головой. — Мы действительно думали, что сможем переломить ход войны в свою сторону, ведь Реддл был безумен. Его идеи были безумны. Но мы не учли мистера Нотта, — горько усмехается он. — И если Том всегда был чокнутым фанатиком, то Нотт стал отличным политиком, надо признать. К нему прислушиваются. Его считают меньшим злом, чем был Волдеморт. Люди устали от войны, а до маглов, что десятками пропадают с улиц Великобритании, им и дела нет. Они просто хотят, чтобы все это закончилось. Так или иначе. — Но мы не можем заявиться в Министерство, — возражает она. — Мы обсуждали это много раз. У Ордена просто не хватит сил. — У нас есть кое-что получше, — улыбается уголком рта он. — Теперь мы знаем, где проходят собрания высшего командования Патриотов. — Когда? — спрашивает Гермиона, только это ей и нужно знать. — На следующей неделе мы отправляемся в Норфолк.

***

O Children — Nick Cave & The Bad Seeds

— И чем вы тут занимаетесь? — Драко морщит нос и машет рукой перед лицом, разгоняя дым, окутавший маленькую душную комнату. Гермиона видит его, широко улыбается и хочет выдать что-то остроумное, но лишь пьяно икает в ответ, а после хихикает. — Ничего такого, приятель, — поднимает руки Блейз, будто сдается. — Всего лишь учу твою девушку плохому. Гермионины глаза делаются большими, и она переводит удивленный взгляд с Забини на Малфоя, но тот не возражает, что во всей этой ситуации почему-то удивляет ее больше всего. Только ухмыляется и качает головой. Гарри, Панси и еще несколько ребят отправились в город за пополнением провизии, другие авроры отбыли на задание еще с утра. И пока Драко улаживал вопросы с Кингсли в убежище на другом конце страны, Блейз нашел в подвале их дома в Локерби некий ящик. Он позвал Гермиону, они его вскрыли, и в целом вечер вторника стремительно вышел из-под контроля, потому что содержимым оказалось не что иное, как коллекция виски двадцатилетней выдержки. Забини передает Гермионе прикуренную сигарету — на кухне валялась забытой целая пачка, чем Блейз не преминул воспользоваться. Она с благодарностью принимает его дар, затягивается сильнее, чем это необходимо, и начинает бессвязно ругаться и оглушительно кашлять. — Ла-адно, — протягивает Драко, который все это время молча стоял в дверях, удивленный происходящим ничуть не меньше, чем она сама. — Кажется, тебе хватит, Грейнджер. — Чушь! — выплевывает Гермиона, все еще пытаясь сопротивляться происходящему. Она хихикает и старается увернуться от его рук, но с зажженной сигаретой, зажатой между пальцев, это не так-то легко сделать. — Ты зануда! — Прекрати, Драко, — отпихивает его Блейз. — Садись с нами. Смотри, что мы нашли, — он придвигает ближе кассетный магнитофон, которым Гермиона учила его пользоваться, кажется, целую вечность, и торжественно нажимает на кнопку. — А? — уточняет он. Правда, не вполне ясно, что конкретно. Музыка медленно вытекает из динамиков, заполняя собой каждый свободный дюйм маленькой душной комнаты. Гермиона начинает тихонько покачиваться в такт. Малфой смотрит на все это еще несколько мгновений с видом учительским и немного побежденным, а после сдается и валится в кресло напротив. Кивает Забини в сторону початой бутылки виски с совершенно ясным намерением — плеснуть и ему тоже, и Блейз радостно потирает руки. Гермиона откидывается на спинку дивана, запрокидывает голову и ненадолго увлекается изучением потолка. Он кружится, а люстра с потускневшим от времени хрусталем отбрасывает на стены причудливые отблески. Она улыбается. Наверное, она понимает. Нет, теперь она уверена, почему некоторым людям так быстро удается пристраститься к алкоголю. Вообще-то, она не планировала напиваться. Не планировала вскрывать эти бутылки или даже соглашаться на предложение Забини попробовать на один палец. Но Блейз предложил, а она согласилась. Потому что никогда в жизни так сильно не напивалась. Потому что никогда в жизни не курила. Потому что до операции в Норфолке остались считаные дни, и она понятия не имеет, переживет ли эту ночь. Гермиона поднимает руки вверх, качаясь и напевая себе под нос. Когда она открывает глаза, Драко смотрит прямо на нее и улыбается. — Что? — счастливо спрашивает она. Кажется, впервые за последние месяцы в ее голове нет ничего, кроме приятной, расслабляющей, звенящей пустоты. Нет потерь. Нет боли. Нет осознания надвигающейся катастрофы. Это, без сомнения, очень хороший виски. Драко отпивает из своего бокала и ухмыляется. — Ничего, — говорит он. — Просто не помню, чтобы ты пила что-то крепче пива. Она дерзко улыбается в ответ. — Нравится? — склоняет голову Гермиона. Кажется, почти приконченная бутылка крепко развязала ей язык. — Я пока ничего не решил, — говорит Драко, поднимая бровь. Дразнит. — Вы осознаете, что я все еще здесь? — встревает Блейз, о котором она и вправду успела забыть. Драко поднимается с кресла, оставляет свой бокал на кофейном столике и тянет ее на себя, когда начинается проигрыш. — Давай, — приговаривает он, пытаясь оторвать Гермиону от дивана. — Иди сюда. Комната кружится вместе с ней, но теперь Гермиона не замечает причудливых отблесков потускневшего от времени хрусталя на стенах, она смотрит в глаза Драко, которые в этот конкретный момент кажутся ей теплыми, яркими и очень добрыми. Я люблю тебя. Я никому не позволю причинить тебе боль. Драко пытается вести в танце, но Гермиона настойчиво наступает ему на ноги. Переваливается из стороны в сторону с грацией каракатицы, на что он только посмеивается. Она поднимает руку и проводит пальцами по успевшей немного отрасти за это время короткой челке. Касается подушечкой его бровей, переносицы и линии губ. Она едва замечает, как за Блейзом тихо закрывается дверь. — Я… — начинает Гермиона и тут же закусывает губу, чтобы не наговорить лишнего. И когда он придвигается ближе, напрочь забывает, о чем вообще хотела сказать. — Мне сейчас очень хорошо, — в итоге решает она. Выбирает самое правдивое и безопасное из возможного. Драко улыбается уголком губ. Он проводит пальцами по ее волосам, оглаживает шею и упорно всматривается в ее лицо, как будто что-то для себя решает. — Мне тоже, — тихо говорит он. — Это странно, — хмыкает Гермиона. — Если бы не война, мы бы… — Больше не встретились? Никогда не поцеловались? Не полюбили? Насчет последнего она вовсе не уверена, ведь может говорить только за себя, поэтому произносит лишь: — Мы бы никогда не танцевали здесь с тобой. — Откуда тебе знать, Грейнджер? — Она понимает — Драко над ней посмеивается, потакая ее пьяным разговорам, но все равно чувствует себя счастливой. — Может быть, в другой жизни, в этот же самый день, мы встретились бы после работы в одном из баров Лондона. И заиграла бы эта песня. И я пригласил бы тебя танцевать. — Невозможно, — со всей серьезностью качает головой Гермиона. — Я бы ни за что не напивалась в вечер вторника, будь у меня работа, — она снова икает, не успев закончить фразу, и хихикает. Но уже через пару секунд выражение ее лица становится замкнутым. — А ты никогда не пригласил бы меня на танец, — едва слышно заканчивает, упершись взглядом куда-то в его плечо. И беззаботное настроение вечера постепенно сходит на нет. Я так сильно люблю тебя. — Эй, — он обнимает ее лицо ладонями, заставляет поднять глаза, пока Гермиона льнет щекой к его руке. — Будешь расстраиваться из-за гипотетического несостоявшегося танца? Серьезно, Грейнджер? — ласково улыбается он. Дело вовсе не в этом, хочет выкрикнуть она и сжимает пальцами его толстовку. Она боится выйти за пределы этого дома в Локерби и понять, что осталась совсем одна, а ее жертва оказалась ненужной настолько, что сама она стала неуместной для всех вокруг. Она боится умереть и боится остаться в живых. Теперь она понимает, о чем толковал Рон. — Давай останемся здесь навсегда, — шепчет она. — В этой комнате. В этом доме. Она сама понимает, как жалко это звучит. Да и Гермиона никогда так не поступит со своими друзьями, — с теми, кому еще удалось выжить, — и Драко это прекрасно известно. Поэтому он целует ее в висок, крепче прижимая к себе, и делает вид, будто не замечает ее вздрагивающих плеч, за что Гермиона ему безумно благодарна. А песня все идет по кругу.

***

Аластор сказал, что в Азкабан пробраться легче, чем в поместье в Норфолке, и был прав. — Слева, заходи слева! — оглушительно ревет Кингсли. Состав Ордена невелик. Сегодня сюда отправились только сорок бойцов против почти сотни до зубов вооруженных ПСов, но они собрали самых подготовленных, самых опытных авроров для этой операции. — Ремус, осторожно! Мимо виска пролетают снопы зеленых искр. Один из парней валится на пол, как подкошенный. — Блять, Райт! — слышится чей-то возглас. Лапа вязнет в горячей тягучей жидкости. Зал наполняет сладковатый металлический привкус крови. Теперь ей не позволено участвовать в вылазках в своем человеческом обличье. Человека убить легко, оборотня — намного сложнее. Новое заклинание противника жалит в бок, но не оставляет видимых увечий, и лиса идет вперед, словно этого эпизода не было вовсе. — Восточная лестница! Они ворвались в самый разгар собрания командования партии «Истинных Патриотов». Их главным козырем был эффект неожиданности. Дайте пару надежных информаторов — и даже самую охраняемую во всей Великобритании персону можно застигнуть без штанов. ПСы давно не носят знаков отличия. Теперь они министерские клерки, политики, дипломаты. Под черными мантиями строгие дорогие костюмы по последней магловской моде. Должно быть, Том на том свете в ужасе. Часть факелов погасла. В свете камина одиноко блестят уставившиеся в пустоту глаза тех, кого они успели убить. — Нам нужно найти остальных, с этими разберемся позже! — командует Кингсли. Среди тех, чьи лица удается разглядеть, Гермиона узнает высших чинов новой партии. Приближенных к Нотту, его соратников. Тех, чьи лица так часто мелькали в последнее время в заголовках магических и магловских газет. Члены Священных двадцати восьми или недавно присоединившееся. Энтузиасты, полные сил и решимости сломать привычный порядок и установить свой. — Сукин сын. Чтоб… Со второго этажа доносится отчетливый запах гари, авроры начинают суетиться. — Проверить второй этаж, закончить зачистку, — командует Грюм. — Грейнджер, за мной. Им не удастся уйти так же, как они сюда попали — через каминную сеть. Кто-то закрыл ее изнутри дома. Единственная возможность — выбраться на задний двор, пересечь барьер и активировать портключи. Это не составит труда — большая часть чиновников, что собралась здесь, убита. Сбежать удалось лишь единицам. Тела молодых парней в новенькой форме Корпуса свисают с перилл винтовой лестницы, разбросаны под ногами. Лиса бежит впереди, позади едва поспевает Грюм. — Кингсли! — зовет Аластор, но в суматохе сражения они успели разделиться и потерять друг друга. — Бруствер, чтоб тебя! Лиса рычит и прижимает уши к голове, когда дом понемногу начинает заполнять дым. Посреди коридора возникает одинокая фигура в черном, с которой она может справиться сама, но Грюм оказывается быстрее. Тем вечером она сказала, что с легкостью убьет десяток взрослых мужчин. «Но что, если придет одиннадцатый?» — спросил Аластор, и она замолчала. Сквозь запотевшее от жара и копоти окно она видит силуэты членов Ордена. Отстреливаясь и прикрывая друг друга, группа за группой покидает поместье в Норфолке, скрываясь за воротами в темноте деревьев. Один отряд все еще остается на лужайке, ведя бой с остатками почти перебитых ПСов. Задняя дверь маячит в конце коридора. Ее латунная ручка сверкает в отблесках огня, успевшего перекинуться на первый этаж. — Давай, Грейнджер, еще немного… — кряхтит позади нее Грюм. Лиса принюхивается и обнажает передние зубы. Все ПСы сейчас там, с другой стороны поместья. Безуспешно отстреливаются, пытаясь нагнать одну из последних групп. А это значит, что они с легкостью смогут… Она застывает на пороге прямо у открытой двери, а шерсть на спине встает дыбом от глухого вскрика, тихого, но пронизывающего. Лиса оборачивается, мечется по коридору, в панике выискивая невидимого врага. Тело Грюма грузно валится на пол, в его груди зияющая дыра. Она стоит неподвижно мгновения или целую вечность — так сильно эта картина напоминает ей случившееся с Роном, пока Аластор не протягивает к ней свою руку, беззвучно открывая и закрывая рот. Лиса приходит в себя быстрее. Она рычит и вгрызается зубами в ворот мантии командира Ордена Феникса. Легко, будто бы взрослый мужчина ничего не весит, она пытается вытянуть его на задний двор, волоча по полу. Дом уже почти весь объят огнем. — Нет, — еле слышно говорит Грюм. — Нет! Не… Остановись! Она принимает эти его возгласы за бред после серьезного ранения. Порог дома остается позади, лапы вязнут в мокрой после дождя земле, а грузное тело командира оставляет за собой глубокие борозды. Она думает, что знает лучше, пока он из последних сил не дергает на себя ворот мантии, разрывая его на части — один из лоскутов так и остается в пасти лисы. — Грейндж… — невнятно бормочет он. — Мне нужн… Нужна Грейнджер. Она не понимает зачем, но все же выполняет приказ. И вот уже Гермиона падает на колени, среди криков и ругательств ПСов, доносящихся со двора, пытается разобрать тихие слова Аластора Грюма. — Я позову Кингсли, — приговаривает она, попутно сжимая в руке монету. «Подкрепление. Прислать подкрепление». Удушливый запах наполняет легкие, из-за дыма невозможно открыть глаза. — Послушай, — зовет Аластор, протягивая к ней руку. Она разрывает подол своей рубашки на несколько частей, бесцеремонно срывает фляжку с пояса Грюма, смачивает ткань. — Вот, — прислоняет она кусок одежды к его носу и рту, чтобы горячий воздух не обжигал — так близко они от горящего здания. — Вам… Вам нужно дышать. Сейчас… Он упрямится, отрывая ткань от лица. Стеклянный глаз вертится с сумасшедшей скоростью, пока наконец не концентрируется на ней. Слышится победный крик одного из авроров. Тело последнего ПСа падает на землю. — Это… Это неважно, — говорит он, кряхтя и задыхаясь. — Сюда! — кричит она, надрываясь, но из-за гвалта и суматохи им ее не услышать. — Живо, сюда! Сделайте носилки! Она не успевает договорить — Аластор резко хватает ее за грудки и тянет к себе. От неожиданности она теряет равновесие и наваливается на него всем телом, угодив рукой прямо в рваную рану. Грюм сжимает челюсти и задерживает дыхание. Между их лицами считаные миллиметры, а позади, словно спичка, полыхает поместье. — Слушай внимательно, — шипит Грюм, не выпуская ее из своих рук, словно в любой момент Гермиона могла бы сбежать. — Лисы… Они, это они выбрали тебя. Не я. Не Минерва. Не… Не твое решение, — он снова кашляет, вместо слюны капли крови. — Именно поэтому я разрешил тебе отправиться в колонию. Именно поэтому я велел мальчишке Малфою присматривать за тобой… — Я… — Гермиона хмурит брови, вслушиваясь в тихие хрипы Аластора Грюма. — Послушай, — настаивает он, из последних сил цепляясь за ворот ее рубашки. — Я… Я хочу попросить прощения у тебя. У всех вас. Я плохой командир. Плохой. Командир. — Она качает головой, но не смеет возражать и лишний раз перебивать его, видя, с каким трудом ему дается каждое следующее слово. — Я был трусом. Я сослал вас всех в… Испугался. Я боялся… Так сильно боялся потерять контроль… — Тш-ш, — все же тихо просит Гермиона. На том конце двора один из бойцов переворачивает ногой тело убитого ПСа. Они смеются. — Вы расскажете мне. Обязательно. Вы… — Она сказала, — повторяет он снова и снова. — Она сказала, без тебя сделки не будет. Она сказала, ты нужна. Ты… Без тебя не выйдет. Гермиона оглядывается по сторонам, в спешке прислоняет свою ткань ко лбу Грюма, обтирает его лицо, убирая следы сажи и крови. — Сейчас приведу подкрепление, — говорит она. И чем бледнее становятся его губы, тем увереннее ее голос. — Мы вас вытащим. Она собирается подняться, но даже в таком состоянии хватка Грюма невероятно сильная. Он сжимает ее рубашку в последний раз. Гермиона наклоняется так сильно, что почти касается его лица своим ухом, лишь бы расслышать. — Что бы ни было дальше, — хрипит Аластор. — Я знаю… Я… Только ты сможешь… Его крючковатые пальцы на вороте ее рубашки слабеют и разжимаются. Стеклянный глаз останавливает бешеное вращение. Она встает с бледным каменным лицом. Она отряхивает колени. Гермиона медленно идет к другой стороне дома. Туда, где звучат шутки и веселый смех бойцов Ордена. Огонь медленно пожирает здание. Горит так ярко, что смотреть получается с трудом, лишь сощурив глаза. Один из парней шарит по карманам недавно убитого им ПСа. Вытягивает из шлевок кожаный ремень, победно поднимая его над головой, будто это великая ценность. На середине пути силы покидают ее. Она хочет окликнуть их, но отчего-то продолжает молчать, будто со стороны наблюдая с брезгливостью за странным спектаклем. — Что там еще? — спрашивает парень. — Давай быстрее, пока Кингсли не вернулся. Тело переворачивают на живот, лицо утопает в серой луже. С убитого стягивают армейские сапоги. — Отлично! — подбадривает парень. — Жаль, что этот засранец оказался нищим. Раздается оглушительный хохот. Она садится на землю и притягивает колени к груди, пустым взглядом наблюдая за людьми, что сражаются с ней на одной стороне. За совершенно чужими ей людьми. С громким треском рушится крыша горящего дома. Аластор Грюм умирает пятого апреля двухтысячного года. Посреди сражения. Как он того и желал.