Последний рубеж

Человек привыкает ко всему. Спустя годы даже смешно вспоминать, с какими наивностью, верой и самоотдачей мы надеялись, что война еще не закончена. Что вот сейчас, прямо здесь, в сердце столицы европейской страны, зреет заговор, еще одна революционная ячейка, еще один клуб несогласных. Что со дня на день люди поднимут голову, очнутся и поймут наконец, куда все это ведет. Куда ведет их Канцлер Нотт. Когда Корпус охраны правопорядка пришел за самыми яростными противниками нового режима, они молчали. Когда он пришел за знакомыми их знакомых, они молчали, думая, что их-то это не коснется. Когда Корпус пришел к их соседям, они отвернулись, сделав вид, что ничего не происходит. Когда пришли за ними, говорить было уже некому. Они привыкали к Центрам. То, что поначалу поддерживалось лишь маргинальными и самыми бедными слоями общества как способ выжить, после стало набирать поистине устрашающие обороты. И вот уже почтенный мужчина, представитель среднего класса, на кассе супермаркета перебрасывается с приятелем парой фраз: — А идея-то в общем неплохая, — замечает он. — Меньше нищеты на улицах, меньше преступности. У прошлого правительства только обещания были, а уж эти наверняка все решат. Их не смущал ни лязг шин летящих на всей скорости черных стареньких иномарок Корпуса охраны правопорядка, ни публичные суды, что теперь стали семейным телешоу на вечер и транслировались по всей стране, ни их соседи, дальние родственники, друзья, что уходили в Центры, чтобы не вернуться больше никогда. От цензуры в прессе новое правительство плавно перешло к цензуре на всех уровнях жизни общества. Кино, книги, телевидение. Пока люди не стали понимать, что даже думать о запрещенном для них чревато, ведь за каждым переулком, в каждой подворотне может скрываться один из новых блюстителей закона, который, поверьте, обязательно найдет повод вломиться к вам в дом. Новость о нападении в Норфолке всколыхнула эфиры радио и телеканалов, пробралась на первые страницы газет. Чистки начались по всей Великобритании. Несогласных или сомневающихся хватали прямо на улицах и в магловском, и в магическом мирах, что еще каким-то чудом не слились воедино. Допросы были лишь формальностью — никого, в сущности, не интересовала правда. Любой донос, любое подозрение в связи с сопротивлением — и вот уже у твоего дома стоят крепкие ребята в штатском. Показательно казнили лишь самых непримиримых, которых с каждым новым днем двухтысячного года становилось все меньше, а голоса протеста утихали с поразительной быстротой, покорно сдаваясь новому режиму. Остальных увозили в штабы «Истинных патриотов», которые разместились во временно закрытых университетах и городских управах. Человек привыкает ко всему. Так и мы пытались жить дальше, насколько позволяло наше неугасающее чувство вины.

***

Кингсли объявился на седьмой день, чтобы сообщить о срочном внеплановом собрании командования. Все это время в воздухе витала смесь отчаяния, горечи и обреченности. Аластора Грюма мало кто любил. Даже с большой натяжкой его сложно было назвать добрым или приятным человеком, но его уважали. Его непоколебимый авторитет давал Ордену силы в самые мрачные, в самые, казалось бы, безнадежные времена. Но вот его не стало, и оцепенение от этой новости сменилось всеобъемлющей апатией. Такой, что едва возможно поднять себя с места и заставить сделать хоть что-то. Орден замер в ожидании решения, которое должно было раз и навсегда изменить все их жизни. — Ты уверен, что бумага подлинная? — с едва скрываемым возбуждением в голосе спрашивает профессор Макгонагалл, и такой Гермиона видит ее впервые. — Сомнений быть не может, — кивает Бруствер. — Я встречался с их человеком, хорошо знаю его по министерской работе, в девяносто третьем он был американским послом. Напряжение искрит в воздухе. Гермиона кусает губу, то и дело бросая взгляд на хрустящий бланк заграничного Министерства магии. — Неужели они наконец-то поняли, что к чему? — в тоне Люпина звучит облегчение наполовину с раздражением. Раздражение — потому что война длится ни один месяц. Потерь не счесть, а многие из них не забудутся уже никогда. Облегчение — потому что они все же были услышаны. Они добились того, чего так долго желали, — встречи с американской делегацией по вопросу ввода в страну миротворцев. — Он перешел черту, — сухо замечает Кингсли. — Строго говоря, это случилось, еще когда была убита королевская семья, но хаос, который творится здесь теперь… Нотту с этим не справиться, уже нет. Конфедерация не могла вечно закрывать глаза на то, что происходит в Великобритании. Этот день должен был настать, — с торжеством говорит он. — Рано радоваться, — Люпин не так оптимистичен. — Мы не знаем, чего они хотят. Не знаем, на какие уступки согласятся и какую помощь предложат. — Именно поэтому, — с жаром отвечает Кингсли, — нам нужно собрать все, что у нас есть. Поднять все архивы, проверить каждый документ, — ударяет он рукой по столу, и министерский бланк шелестит под его огромной ладонью. — Нужно подготовить фото, сделанные в Глазго. Нужно написать подробный отчет об операции на Северне. Все отчеты из Центров. Все, что мы успели накопать на Нотта-старшего. Чем больше доказательств преступности нового режима мы предоставим, тем больше шансов, что Америка введет свой контингент. У Гермионы покалывают кончики пальцев. Она едва не подпрыгивает на месте, чувствуя небывалое предвкушение, давно забытое, совсем как в школьные годы. — Я займусь, — говорит она. Бруствер кивает в ответ. — Тебе нужна будет помощь? — спрашивает Ремус. — Нет, — отвечает. — Все в порядке. Будет удобнее, если я сделаю копии и перевезу их в Локерби. Там я смогу заняться архивами вплотную. Надеюсь закончить за неделю. — Решено, — подытоживает Кингсли. — Гермиона занимается документами, а мы с Минервой пока подготовим подробный план встречи. В комнате пахнет решимостью и воодушевлением. В комнате пахнет надеждой. Запах этот слишком опасен, но Грейнджер, не в силах остановиться, вдыхает его полной грудью.

***

— И почему мы должны этим заниматься? — надувает губы Панси. — Потому что Гермионе надо поспать хотя бы час, — в который раз с улыбкой говорит Гарри, откладывая очередной снимок с операции в нужную стопку. Панси сама была не против помочь. Но она не была бы собой, если бы хоть раз не закатила глаза. Улыбка быстро сходит с лица, как только он натыкается на размытое изображение Рона в гуще сражения в последний день его жизни. Высокий — выше других авроров почти на голову. Он мельком смотрит в камеру, а после отворачивается. Настырный, отчаянный, непримиримый. Живой. Изображение зациклено, идет по кругу снова и снова, а он все вглядывается, как будто хочет увидеть что-то еще. — Эй, — осторожно говорит Панси. Опускает свою маленькую ладошку на его руку. — Посмотри на меня. Он с трудом отрывает от изображения глаза, в которых уже успели скопиться крошечные слезинки. Он часто моргает и делает неопределенный жест, лишь бы Панси не заметила этой его слабости, и начинает нести какую-то чушь, сути которой спустя время он даже не вспомнит. Она аккуратно вытягивает колдо из его пальцев, бережно кладет на край кровати и подползает ближе, а после заключает его в теплый кокон своих рук. Его плечи дрожат. — Все в порядке, — приговаривает она, проводя ладонью по его спине. — Ты можешь… Можешь показывать чувства. Ты ведь всего лишь человек, а не какой-то там Избранный. От этой фразы он хмыкает совсем невесело, но все же обстановка немного разряжается. Он выпутывается из ее объятий, снимает очки и протирает их подолом футболки. — Знаешь, — признается он честно. Кажется, впервые со дня смерти лучшего друга. — Я ведь так и не поговорил нормально с Гермионой. Я… Я даже не представляю, что она чувствовала тогда. И то, что Молли сказала на похоронах… — Грейнджер сильная, — с нажимом перебивает Панси. — Ужасно это признавать, но она сильнее нас всех. И она справится. Ей только нужно немного времени. — Да, — кивает он в ответ. — Наверное, ты права. Просто я боюсь, что она уже не будет прежней. Ну знаешь, после всего, что ей пришлось пережить. — Разве кто-то из нас будет прежним? — после долгой паузы серьезно спрашивает Панси. Ее глаза, большие и печальные, смотрят на него так доверчиво, что делается не по себе. Он откашливается, лишь бы перебороть этот неловкий момент, и они продолжают сортировать документы, что пришли в Локерби в полном беспорядке, по датам, событиям и лицам. Панси улыбается чему-то про себя. В вырезе рубашки отчетливо видны очертания хрупких ключиц. Он отмахивается и переводит взгляд на кипу бумаг, заставляя себя работать, ведь они обещали помочь Гермионе. Некоторые парни в школе говорили, что теряли интерес к девушкам после того, как им удавалось затащить их в постель. Они просто идиоты несчастные, думает он. Панси заправляет блестящие черные волосы за ухо, а ему хочется коснуться ее, хотя бы случайно. Теперь они спят вместе, в одной постели. Это неофициально, конечно, и не имеет никакой логики или системы. Просто каждую ночь выходит так, что или он, или она оказываются на пороге друг друга. Им не обязательно спать в том смысле этого слова, какой обычно вкладывают парни, и это пугает Гарри до чертиков. Даже лежать рядом с ней для него стало вдруг ценно. Просто слушать ее. Просто смотреть. — И вот это… Я не помню, — вырывает его из размышлений Паркинсон. — Да? — глупо переспрашивает он и немного краснеет. — Ты вообще меня слушаешь? — закатывает глаза она, качая головой. — Я говорю, мы складываем отчеты Амбридж в папку «Глазго» или же подшиваем к ее допросам? — Я должен тебе кое-что сказать, — внезапно даже для себя самого выпаливает он. Ее худые плечи напрягаются рядом с ним. Давно надо было сказать, просто… не было подходящего случая, наверное. Они ничего друг другу не обещали, но Гарри все равно чувствует себя должным, потому что понимает — он влюбляется в эту парадоксальную, вспыльчивую, удивительную девушку с каждым днем все больше. — Ты меня пугаешь, — с улыбкой отвечает она, но эмоция эта скорее выдает нервозность, чем веселье. — Незадолго до той операции, — начинает он, кивая на последнее колдо с изображением вагонов, полных людей, — я говорил с Роном. Мы… Мы помирились в ту ночь и болтали до самого утра. Я сказал ему о… — он неловко застывает, подбирая нужное слово, и в итоге решает не обозначать эту их ситуацию никак конкретно. — О нас, — расплывчато говорит он. Панси хмурит брови. — Он понял. По крайней мере, я думаю, что понял, ведь он так сказал. Но я… я дал обещание, понимаешь? — И что ты ему пообещал? — осторожно спрашивает Панси. — Я сказал, что позабочусь о Джинни, когда она вернется, — произносит он на одном дыхании и спешит пояснить, ведь с лица Панси на глазах сходит румянец: — Я объяснил ему, что между нами ничего уже не может быть, ведь… Ну, я… — он накрывает лицо ладонью, совершенно запутавшись в собственных оправданиях, а после решает быть смелым за них обоих, потому что он мужчина. — Я стал общаться с тобой. Я узнал тебя лучше. И чем лучше узнавал, тем больше понимал, что хочу быть с тобой. Если… Если ты этого хочешь, конечно, — он с надеждой вглядывается в ее лицо и находит в себе силы продолжать, как только ее губы трогает легкая улыбка. — Джинни сестра моего лучшего друга, она мой друг. И я буду поддерживать ее, что бы ни случилось. Я просто хотел, чтобы ты знала, — заканчивает он. Панси молчит достаточно долго для того, чтобы он смог пережить в голове все стадии их будущего вымышленного скандала. Однако она лишь улыбается уголком губ и иронично подытоживает: — Святой Поттер. Меньшего я и не ждала. Он вздыхает с облегчением и оставляет поцелуй на ее виске. Но все оставшееся время они работают молча, а маленькую спальню Гермионы не покидает ощущение напряжения и надвигающейся беды.

***

— Все в порядке? — спрашивает Драко, сжимая ее руку. Она кивает в ответ, хотя на самом деле не чувствует ни спокойствия, ни уверенности. В горле пересохло, а ладони вспотели. Весенний воздух Бирмингема кружит голову и заставляет ее надеяться на что-то, что положит конец этой войне. Запястье покалывает татуировка с числом сто пять. — Все на месте? — спрашивает Кингсли, и к нему уже стекаются командиры отрядов. Встреча с американской делегацией держалась в секрете до самого конца. Ее планировали около месяца. Лишь несколько раз за все это время Гермиона участвовала в операциях, она с головой окунулась в разбор архивов и документов. Все, что они смогли собрать на Канцлера, сейчас уменьшено заклинанием и надежно спрятано в полах мантии Минервы Макгонагалл. Командиры отрядов получают указания. — Вы должны охранять периметр, — командует Ремус. — В случае опасности бейте на поражение. Нам необходимо довести встречу до конца во что бы то ни стало, это понятно? По рядам бойцов проходит легкий шепот. Все согласно кивают, воодушевленные и готовые встать на защиту Ордена даже ценой своей жизни. Такими она не видела этих людей очень давно. Вот что делает надежда. Бруствер подзывает к себе одного из авроров, говорит что-то, кивая в сторону отряда, который не так давно доверили ей. — В чем дело? — вмешивается Грейнджер. — Митч позаботится о твоих людях, пока все мы будем на переговорах, — отвечает Кингсли. — Ты ведь тоже член командования, ты должна присутствовать. Она рассуждала об этом достаточно долго. Взвешивала все за и против. Гермиона потратила уйму времени на каталогизацию и разбор доказательств причастности Нотта-старшего ко всем преступлениям, всем террористическим актам, что случились в стране за последние полтора года. Она сделала отличную работу и смогла бы поучаствовать в переговорах на правах полноценного члена командования. С другой стороны, она лиса, ее место за воротами старинного здания в Бирмингеме вместе с другими аврорами. Она должна быть здесь, чтобы в случае чего успеть помочь. И это ее звериное чутье перевешивает все остальные доводы. — Я остаюсь с аврорами, — твердо говорит Гермиона. — Я хорошо сшила архив, ты сам видел. Представить документы вы сможете и без меня. — Исключено, — качает головой Бруствер. — У нас достаточно бойцов, достаточно сил, чтобы защитить одно-единственное поместье. Ты нужна мне там. — Для чего? — хмурится Гермиона. — Чтобы перелистывать страницы досье? Вы с Минервой отлично подготовились, я видела план. Все, что от меня было нужно, я уже сделала. Они спорят достаточно долго. Спор этот медленно, но верно переходит в перепалку. За спиной Кингсли появляется фигура Ремуса, а после профессора Макгонагалл. — О чем речь? — спрашивает Люпин. — Гермиона член командования, — отвечает успевший распалиться Кингсли. — Я смею напомнить, ты сама этого страстно желала, — обращается он к ней. — Они сочтут это за неуважение, если мы появимся не в полном составе, такова этика. Это слишком важная встреча, чтобы кто-то из нас мог просто прохлаждаться, болтаясь под окнами. — Мне кажется, ты немного драматизируешь, — поджимает губы Минерва. — Гермиона присоединилась к нам совсем недавно. Никто из наших американских коллег не может знать о том, что она вообще входит в командование, — она складывает руки в замок, как и всегда, намекая, что вопрос решенный. — Я поддерживаю Гермиону, она нужнее здесь. Люпин согласно кивает, а Кингсли мрачнеет на глазах оттого, что его решение не принимают. Он к такому не привык. — Что ж, — произносит он сквозь зубы. — Как угодно. Его расшитая мантия вихрем уносится вслед за ним. — Не обращай внимания, — добродушно похлопывает ее по плечу Ремус. — Сейчас все на нервах. Она кивает, ничего не сказав. Позади разбит небольшой лагерь. Гарри, Панси и Блейз о чем-то оживленно спорят, будто это не подготовка к самым важным в их жизнях переговорам, а обыкновенная перепалка на кухне за банкой пива. Драко ловит ее взгляд и ухмыляется. — Ты думаешь, из этого что-то выйдет? — спрашивает он тихо, подойдя ближе. Гермиона пожимает плечами. — Мы отлично подготовились, — повторяет она. — Я не знаю, какие еще доказательства им нужны. Но то, что они согласились на встречу, то, что они сами это предложили, уже говорит о многом. Драко согласно кивает, но морщинка между его бровей не расслабляется ни на мгновение. Волосы его за это время успели немного отрасти, и он все больше становится похож на себя прежнего, а она сжимает руку в кармане, удерживая себя от наивного жеста — смахнуть его челку со лба, ведь впереди серьезная операция, а на них то и дело недоверчиво глазеют авроры из ее нового отряда. — Готова, командир Грейнджер? — с улыбкой спрашивает он, и Гермиона толкает его в плечо. — Тогда вперед.

***

Ожидание — самая изощренная пытка. Двери поместья в Бирмингеме закрылись за членами командования Ордена Феникса около трех часов назад, когда прибыла американская делегация. С тех пор не слышно ничего. Кингсли, Люпин и профессор Макгонагалл вошли туда подготовленными, полными решимости, сил, а главное, сведений, чтобы положить конец войне. Она беспокойно закусывает губу и прислушивается к каждому шороху, что издает первая распустившееся листва. — Сколько вообще могут длиться переговоры? — раздраженно спрашивает Забини. Должно быть, он решил, что они договорятся за двадцать минут — просто выложат на стол свои доводы и получат утвердительный ответ, но так не бывает. Для Америки это не менее важный шаг. Для того, чтобы вторгнуться на чужую территорию и ввести войска, нужны веские аргументы. — Они пробудут там столько, сколько потребуется, — одергивает его Гермиона. Шикает, лишь бы Блейз не болтал лишнего и не мешал осматривать периметр. — Если бы Нотт узнал об этой встрече, ПСы давно бы уже были здесь, — логично подмечает Гарри, но это ничуть не снимает общего напряжения. Гермиона выдохнет лишь тогда, когда окажется дома. На улице постепенно смеркается, дело идет к вечеру. В окнах поместья загораются огни. — Обход, — командует Гермиона своему отряду и поднимается на ноги. Территория поместья достаточно большая, и они делятся на несколько групп, чтобы покончить с этим как можно быстрее и вернуться к прежней точке наблюдения у входа в поместье. Гермиона прищуривается, улавливая в окне темный силуэт. Он исчезает так же быстро, как успел появиться. Она прислушивается и кивает одному из авроров. — Монета у тебя? — вновь спрашивает Драко. Он делает это в который раз за вечер, попутно нащупывая в кармане свой собственный галлеон. Она кивает, удостоверившись в том, что средство связи на месте, а он в последний раз сжимает ее руку. Они делают обход каждый час. Этот уже восьмой. Никто не разводит костров и не накладывает Согревающих чар без надобности, лишь бы не привлечь лишний раз внимание ПСов. Ночь выдается холодной и ветреной, а возле нее звучно отбивают дробь зубы Блейза Забини. — Да, — выдыхает облачко пара Панси. — Наверное, они там уже всю страну поделили и должности себе выбрали, раз сидят такую гребаную уйму времени. Конечно, их-то задницы в тепле. Гарри хмыкает и тут же потирает ладони. Гермиона глубже кутается в свитер. В поместье уютно мерцают огни, но отчего-то оно кажется ей застывшим, неживым. Время близится к четырем утра, когда она понимает — что-то идет не так. — Сколько еще нам здесь сидеть? — снова фыркает Панси. — Я все понимаю, но двенадцать часов… — Я проверю, — говорит Гермиона. Она решилась на это еще около получаса назад. — Нет, не проверишь, — резко отвечает Драко. — Ты не слышала приказ? Хочешь, чтобы все… — Ты и сам понимаешь, что это ненормально, — с нажимом шепчет Гермиона, боясь быть услышанной и переполошить половину лагеря. — Там что-то не так. Мне надо выяснить… — Я иду с тобой, — говорит он. — Нет, — качает головой она. — Нет, и это… Панси, Блейз и Гарри затихают возле них, отводя глаза. Не желают вступать в спор. — Мы напарники, Грейнджер, — выплевывает он, будто оскорбление. — Или я иду с тобой, или ты не идешь вообще. Он вглядывается в ее лицо, держит ее за руку. Это слабый аргумент, ведь напарниками они были очень давно, еще в прошлой жизни. Но что-то в его мимике, в его глазах, заставляет ее сдаться и поверить, что, возможно, он боится потерять ее так же сильно, как и она его. — Ладно, — после продолжительных размышлений говорит она. — Идем. Она обращается на ходу. Лапы ступают по земле очень тихо, в то время как сапоги Малфоя создают для уха оборотня непозволительно много шума. Лиса оборачивается, смотрит на него с прищуром, на что Драко лишь цокает, но продолжает идти намного тише, и она успокаивается. За дверью у главного входа, как она думает, должна стоять охрана. Десятки бойцов американской армии особого назначения прибыли сюда вместе с послом и остальными членами делегации. Каково же ее удивление, когда Драко просто толкает массивные дубовые створки и они распахиваются, не встретив никакого сопротивления. Они оборачиваются. За границей ворот виднеются макушки бойцов Ордена. На их лицах читается беспокойство. Лиса делает один шаг за порог, сердце перестает биться. Она протяжно скулит и устремляется на второй этаж. — Грейнджер! — зовет Драко, совсем забыв о конспирации. Позади остаются залы гостевых комнат, больших и малых столовых, лоджии и коридоры. Она преодолевает один пролет за другим, заранее зная ответ. Она останавливается перед дверьми, безошибочно распознавая за ними переговорную комнату. Нюх улавливает тонкие ноты духов Минервы, масла, что так часто использует Кингсли, запах Ремуса. Драко останавливается за ее спиной. — Здесь? — спрашивает он, едва отдышавшись. Лиса коротко кивает. Распахивается дверь. Свечи гаснут от сквозняка. В воздух поднимаются десятки листов, в которых она без труда узнает документы, отчеты и изображения, что так скрупулезно подшивала к архиву в последние дни. Над поместьем занимается кроваво-красный рассвет. Он освещает длинный пустой зал. Кингсли Бруствер, Минерва Макгонагалл, Ремус Люпин. Все они исчезли.