Последний рубеж

Гермиона останавливается перед дверью номера с табличкой «198» и заламывает пальцы. Лампы в длинном коридоре то гаснут, то вспыхивают вновь. На ковровом покрытии пятно не то от крови, не то от соуса. Все внутри у нее переворачивается, мысленно уносит ее в тот самый день, когда она впервые появилась на пороге номера Драко, и нервозность возвращается с новой силой. Но времени прошло достаточно, и обстоятельства изменились, как и она сама. Поэтому Гермиона заносит руку и стучит четко и громко три раза. — Открыто! — раздается голос с той стороны. Она округляет глаза. Картина, что она видит, как только открывает дверь, ей вовсе не нравится. — О, Грейнджер! — весело приветствует Драко, салютуя ей бутылкой наполовину опустошенного виски. — А мне как раз не хватало компании. Проходи! Драко сидит на полу в одних джинсах, опершись на кровать. В ногах у него валяются приконченные бутылки вина, джина, виски. Она не хочет считать, сколько их там. Гермиона прикрывает за собой дверь, не понимая, как начать разговор. Он ушел в Гринготтс три дня назад. Когда он не вернулся через несколько часов, Гермиона стала паниковать всерьез. К вечеру того же дня она засобиралась в Косой переулок, попутно перебирая зелья в сундуке Макгонагалл в поисках Оборотного. Тогда-то Блейз и сказал, что Драко в порядке, но он не вернется. Его слова прозвучали как гром среди ясного неба. Не спрашивай, сказал Забини. Ему нужно время. — Во-от, сейчас и тебе плеснем, — Драко тянется под кровать, выискивая там закатившийся бокал, но не справляется с равновесием и валится на бок. Гермиона подбегает к нему, чтобы помочь подняться, но он отдергивает руку, словно она заразная. На второй день она не стала устраивать скандал. Просто приперла Блейза к стенке и заставила рассказать все, что тот знает о случившемся в Гринготтсе. — Я налью тебе воды, — говорит Гермиона, поднимаясь на ноги. Знала бы, взяла бы с собой Отрезвляющее. То утро она помнит плохо. Должно быть, от шока и неверия она перешла грань, но Гермиона ни о чем не жалеет. Жалеть нужно вовсе не ей. — Ты знала? — спрашивает Гермиона, потому что в душе все еще надеется на удивленное лицо Тонкс. Потому что считает все это неправдой. Но она молчит, а Гермиона слышит в голове щелчок и оглушающее рычание оборотня. Она кидается в сторону Тонкс, но ее останавливает Блейз, обхватив поперек талии. Ноги повисают в воздухе, а она продолжает вырываться. — Ты знала об этом! За спиной Нимфадоры испуганно толпятся дети. Самые младшие начинают капризничать, у Мегги трясется губа. — Успокойся, — холодно отвечает Тонкс. — Не устраивай истерики, ты пугаешь детей. — Не прикрывайся детьми! — выкрикивает Гермиона. — Это не твои дети. Или так ты пытаешься искупить свою вину перед их родителями, которые стали для твоего мужа и остальных расходным материалом? Это же сопутствующие потери, верно? Ну, что ты молчишь?! Двое ребят начинают громко плакать. — Давай остынем, — Блейз с трудом пытается удержать ее в руках. — Поговорим в другом месте. Он тащит ее в коридор, подальше от детского плача, захлопывает за собой дверь. — Такая правильная, — цокает Драко. — От правильных меня уже тошнит, знаешь, Грейнджер? Она пропускает его слова мимо ушей, пока ищет в мини баре хоть что-то не алкогольное, но сдается достаточно быстро. Идет в ванную и наливает воды из-под крана. На третий день она выбила из Забини адрес мотеля. Она протягивает полный стакан. — Тебе нужно выпить воды, — спокойно говорит она. — Мне нужно выпить, — усмехается он, снова прикладываясь к бутылке. — Ты и так выпил слишком… — Кончай это, — огрызается Драко. — Хватит! Я уже и так сыт по горло заботой и участием твоих ебаных друзей. — Драко, я… — Что? — зло перебивает он. — Что, Грейнджер? Удивлена, что я напился? — он поднимает бутылку в подтверждение своих слов. — Поверь, я удивлен не меньше. И как же так вышло, что я снова проебался, а? Скажи мне. Ответь, — требует он. — То, что сделал Аластор… Этому нет оправдания… — Да, — широко улыбается он. — Ты, как всегда, права. Такая умничка. Оправдания этому нет. Но вот незадача, — широко разводит руками он. — Уебок по имени Аластор Грюм мертв, и спросить мне не с кого. А те, кто знал об этом и молчал, кто одобрял все это, — они сидят в министерских подвалах, и я надеюсь, они, блять, сгниют там заживо! Они говорили мне… Все твердили и твердили… Люциус может случайно оказаться на любой из операций. Никто из Ордена не знает. Не получится внести этот пункт в договор. Только помилование после окончания войны. Только… Драко заглядывает в горлышко бутылки, поднимает ту на свет и отбрасывает в сторону. Начинает перебирать пустую тару, скопившуюся вокруг кровати, в поисках алкоголя. — Ах да, и еще кое-что, — поворачивается к Гермионе он. — Моя любимая кузина, — кривит лицо Драко. — Сука, которая вела со мной разговоры о моей матери и твердила, что ей жаль. Выходит… Выходит, она тоже все знала. Представляешь? Как тебе моя семья, а, Грейнджер? Родственнички что надо, — он отпихивает пустую бутылку, наконец находит то, что искал, и отпивает из горла остатки вина. — Зная, какая Люпин тряпка, я уверен… О-о, я могу поставить остатки своего сраного наследства на то, что он разболтал ей все в тот же день. А она… Она, блять, сидела там и говорила мне все это. Он молчит достаточно долго, а после спрашивает так резко, что Гермиона невольно вздрагивает. — Она знала? Гермиона отводит глаза. — Знала или нет, Грейнджер? — кричит Драко, и она кожей ощущает, насколько ему сейчас больно. — Да, — тихо произносит Грейнджер. — Да, — кивает Драко сам себе, и глаза его потухают, как будто бы все это время он надеялся на другой ответ. — Я такой идиот, — качает головой он. — Самый настоящий кретин. Надо… Надо было слушать отца. Надо было… — он вновь не договаривает, погрузившись в свои мысли. — Это смешно. Очень смешно, — он делает новый глоток. — Правильная, блять, сторона. Хорошие парни. Он смеется себе под нос, опустив голову. Невнятно о чем-то рассуждает. Она присаживается перед ним на колени. Медленно, словно боится спугнуть дикое животное, подносит руку к его лицу. Он резко хватает ее за запястье. Смотрит на удивление ясным взглядом. — Ты участвовала в этом? — спрашивает. Гермиона открывает рот от неожиданности. От того, что подобные мысли вообще могли прийти ему в голову. — Нет, конечно, нет, Драко, — заверяет она. — Я… Я никогда бы с тобой так не поступила. Его взгляд мечется по ее лицу, выискивая признаки лжи. — Я хочу тебе верить, — едва слышно отвечает он. — Я, блять, так сильно хочу тебе верить, Грейнджер, — его серые глаза делаются блестящими и влажными, а у Гермионы внутри все сжимается. Мой. Горячий поцелуй накрывает ее губы прежде, чем она успевает это обдумать. Отчаяние и нужда очень быстро перерастают в сметающий все на своем пути напор. Драко тянется к ней, жарко выдыхает и срывает с нее толстовку, отбрасывая ту в сторону. — Мне нужно… — неразборчиво бормочет он сквозь поцелуй. Он усаживает ее на колени, дергает резко на себя, заставляя двигаться. Быстрее и еще быстрее. Короткими ногтями он задевает лисьи уши, и Гермиона с громким стоном выгибает спину. Ей было бы стыдно в иной ситуации — сейчас ей плевать. Драко целует ее шею, целует ключицы, оставляет ощутимый укус на груди. Лиса начинает рычать. Мой. Мой. Мой. На ощупь она находит его ремень, наспех справляется с молнией и слышит тихий хрип, когда обхватывает его рукой. — Вот так, Грейнджер, — выдыхает он. — Трахни меня. От этих слов ей делается жарко. Драко все еще пьян и бесконечно возбужден. И, выясняется, что ему нравится говорить грубости. Нравится сжимать ее бедра, кусать, толкать, оставлять царапины и синяки. Выясняется, что ей это нравится тоже. — Если ты… — пытается выговорить он. — Если ты, блять, соврала мне… Гермиона не может больше терпеть, настолько сильна эта нужда. Она неловко поднимается, опираясь на его плечи, расстегивает джинсы. С удивлением понимает, насколько ее возбуждает то, как Драко смотрит на нее — своими серыми, широко открытыми глазами, снизу вверх. Джинсы спускаются к лодыжкам вместе с бельем — со своими он уже справился. Гермиона перешагивает через ворох одежды, седлает его бедра, прижимаясь так тесно, что между ними пульсирует электрический ток. Он целует ее, крепко держа за затылок, оттягивает нижнюю губу, нетерпеливо впиваясь пальцами в поясницу. И когда она опускается на него, медлительностью своих движений опровергая все, что происходило между ними последние пять минут, он издает задушенный стон. Лиса протяжно воет, никак не может успокоиться. И она наклоняется вперед, проходится горячим языком по его шее, задевает нежную кожу зубами. Он грязно ругается. Не в силах остановить себя, Гермиона оставляет укус на его плече, и пальцы в ее коротких волосах сжимаются, когда Драко шипит и лишь сильнее притягивает ее к себе. Он переворачивает их так, что она оказывается на спине, посреди захламленного номера, посреди кучи пустых бутылок. Ничто в этой жизни еще не казалось ей таким незначительным. Ладонью он обхватывает ее шею, начинает двигаться резче, быстрее. Она теряется в ощущениях, звуках и запахах. Драко нависает над ней, а вместе с тем кажется удивительно уязвимым. Даже хрупким. Нужные слова находятся быстро, и еще ни разу настолько просто она не произносила это вслух: — Ты мой, — говорит она. Хватка на ее шее слабеет, а движения делаются хаотичными. — Ты… Ты всегда будешь мне нужен. Я так сильно люблю тебя. Его плечи становятся каменными, дыхание сбивается. Когда он касается ее в месте, где соединяются их тела, под веками Гермионы вспыхивают белые слепящие огни. Он наваливается сверху, тяжело дыша. Проходят минуты, а он лежит все так же неподвижно. — Я думал… — Сквозняк холодит остывшую кожу, а плечо обжигают горячие слезы. — Я думал, у меня осталась семья. Гермиона прижимает его голову к своей груди, зажмуривая глаза. В этот момент сердце ее разрывается на части, потому что она чувствует — он не сказал и сотой доли того, что творится у него на душе. — Я могу быть твоей семьей, — говорит она. Драко отрывается от нее, долго молчит. — Я знаю, — серьезно отвечает он. — Еще год назад мне бы и в голову не пришло, что ты окажешься единственной, кому я смогу доверять, — улыбается уголком рта Драко. Его взгляд такой открытый и искренний. Мой. В горле першит. Она старается сглотнуть, но не выходит — там будто застряла пригоршня песка. Перед глазами яркой картинкой встает раннее утро в Годриковой впадине. — Гарри, я могу тебя попросить? — Да? — То, что Реддл сказал о Нарциссе… Я считаю, что лучше не говорить об этом никому. Но она сжимает губы, обнимает его лицо ладонями и оставляет в уголке рта целомудренный поцелуй.

***

За окном занимается рассвет. Драко лежит на кровати среди влажных простыней. Все еще обнаженный, закинув руки за голову. Гермиона сидит на самом краешке, развернувшись к нему спиной. — Иди сюда, — зовет он, тянет ее за руку. Гермиона ложится, а он обнимает ее сзади, утыкаясь носом в шею. — Я оплатил номер на неделю, — говорит Драко. — Но тут ужасно паршиво, — ухмыляется он. — Давай свалим отсюда. Куда ты хочешь, хм? — он трется носом о ее плечо, оставляет там короткий поцелуй. Гермиона вся сжимается, зажмуривает глаза. Рука, перекинутая через ее талию, тут же напрягается. Позавчера вернулась группа Билла — одни из самых опытных бойцов Ордена. За ночь был составлен подробный план здания, план операции. Поступок Аластора Грюма не может оправдать ничто. Поступки тех, с чьего молчаливого согласия это вообще произошло. Но Гермиона не считает возможным уйти, ведь, сколько бы ошибок ни совершило командование Ордена, обычные люди здесь вовсе ни при чем. Она все еще не разговаривает с Тонкс, а та держится с холодным равнодушием, и собрание прошло довольно напряженно. Они решили, что операция будет состоять из двух частей: сперва отряд Билла отправится ко входу в Министерство в магловской части Лондона. Им нужно будет оглушить и похитить двенадцать человек — посетителей и обыкновенных клерков, к которым в Министерстве не будет приковано слишком много внимания. Забрать их палочки, одежду и документы. Вторая фаза начнется, как только все они примут Оборотное. — Только не говори… — начинает он холодно, отодвигаясь от нее все дальше с каждым сказанным словом. — Драко, я не могу просто взять и… Он резко отнимает руку, откатывается на другой конец кровати. Как бы ей того ни хотелось, Гермиона понимает — она не сможет вечно избегать этого разговора. Тем более что уходить ей нужно уже через сорок минут. Она переворачивается на спину, краем глаза видит, как он закрывает лицо ладонью. — Ты ведь знаешь, что я не пойду туда, — говорит он. — Я и не прошу, — отвечает Гермиона. — Я и пальцем не пошевелю, чтобы спасти этих уебков. Внезапно он усмехается. — А как же все твои слова, Грейнджер? Я ведь так нужен тебе, — саркастично припоминает он. — Я не врала, — отвечает Гермиона, с трудом сглатывает вставший в горле ком. — Об этом я никогда тебе не врала. Он садится, свешивает ноги, облокачивается на колени и опускает голову. — Это, блять, самоубийство, ты понимаешь? — спрашивает он надломленным голосом. — У вас не осталось людей, не осталось информаторов… — Мы все продумали, — упирается Гермиона, Драко зло смеется. — Конечно, — кивает он, оборачиваясь. — Похоже ты и вправду веришь, что не идешь туда умирать. Вы не вернетесь из Министерства. Вам не выйти оттуда живыми! — Драко, послушай меня, пожалуйста, — она садится позади него, протягивает руку, чтобы дотронуться, но сжимает пальцы в последний момент. — Это важно. Я не оправдываю ни Грюма, ни всех остальных, но без них Орден перестанет существовать. Сотни, тысячи людей окажутся у Нотта в заложниках. Все, чего мы добились за этот год, будет зря. Все потери, все смерти будут зря, понимаешь? Ты и сам видел, сколько бойцов сбежало, как только командование взяли в плен. Без информаторов Кингсли нам просто не выжить. Они ответят. Обязательно ответят за то, что сделали с твоим отцом, но сейчас нам нельзя проиграть. Она все же решается и аккуратно прижимается щекой к его вздымающейся спине, но Драко резко вскакивает с кровати. — Вы уже проиграли, — выплевывает он. Достает из мини-бара новую бутылку вина. — Но тебе похоже легче сдохнуть, чем принять этот факт. Он пытается откупорить ее без штопора, давит со всей силы на пробку, и, когда та не поддается, Драко разворачивается и швыряет ее в стену прямо у входа. Гермиона вздрагивает, зажимает уши руками. По стене расползается бордовый кровоподтек, весь номер в осколках. — Блять! — кричит Драко. — Блять! Блять! Блять! Он опускается на пол у изножья кровати, обхватывает голову руками. Она молчит, потому что не знает, что сказать. На любой ее аргумент у Драко найдется десяток своих. — Ты — все, что у меня осталось, — сдавленно говорит он. — Не смей отнимать это. Не смей. Она поднимается с кровати, идет за своим бельем и одеждой, даже не потрудившись перешагивать через осколки — мельчайшие крупицы стекла впиваются и застревают в ее ступнях. Лиса молчит. Сердце Гермионы обливается кровью, но лиса молчит. Значит, она поступает правильно. — Я… — Я люблю тебя. — Я знаю, когда-нибудь ты поймешь. — Иди к черту, Грейнджер. Пошла, нахрен, отсюда! — кричит. Она натягивает толстовку на голое тело, застегивает джинсы. Гермиона стоит в дверях. Драко поднимается с пола. Они смотрят друг на друга целую вечность. — Я ненавижу тебя, — шепчет он. — Я знаю, — отвечает она. Он медленно подходит к ней. Под босыми ногами хрустит битое стекло. Глаза у него влажные, челюсть плотно сжата. — Лучше бы я никогда тебя не знал, — говорит он, а после обрушивается на нее поцелуем. Гермиона жарко выдыхает ему в рот, пока он обнимает ее, почти ломая, и сгребает в горсть ткань толстовки на ее спине. Резким движением он расстегивает молнию на ее джинсах, тянет их вниз вместе с бельем. Гермиона стонет. — Не надо было, блять, приходить, если… Он задирает ее толстовку, пальцами впивается в грудь. — Сука. Драко кидает ее на еще не успевшую остыть постель и наваливается сверху. Но как только они оба оказываются на кровати, его движения делаются медленными, а взгляд пронзительным. Он не говорит больше ничего, только плавно двигается и внимательно изучает ее, пока Гермиона лежит, распростертая под ним, и не может сделать хотя бы еще один вдох. Он целует ее удивительно нежно и проводит пальцами по ее лицу. Все заканчивается, простыни остывают. Она закрывает за собой дверь через десять минут. Он не прощается.

***

Нимфадора Тонкс в образе некой Эммы Хаксли пятидесяти трех лет спешит по коридорам Министерства. Вокруг стоит гвалт. Над головой летают стайки межведомственных записок. Она суетливо оглядывается, выискивая в толпе знакомые лица, и с ужасом понимает, что не запомнила ни одно из них. Даже не сосчитала, документы и личности скольких мужчин и женщин украли парни из отряда Билла. От волнения все вылетело у нее из головы. Она торопливо запускает руку в глубокий карман мантии, где лежит ее связной галлеон. Рядом позвякивает фляжка с Оборотным на случай непредвиденных обстоятельств. Зелья для Ремуса, Минервы и Кингсли у Билла. Они опустошили запасы — это все, что им удалось найти. Зная подробный план Министерства, они все равно действуют вслепую, ведь допуски в отделы и на определенные этажи, особенно те, где содержат пленных, наверняка подверглись изменениям. Чертов Нотт поставил там с десяток охранников, она уверена. Всполох седых волос заставляет ее развернуться. Джентльмен в толстых очках. Это Гарри. Она узнала. Им неизвестно, где разместили камеры временного содержания, еще год назад их не было. Поэтому они решили разделиться. Она не выпускает из пальцев монету, зажав ее в кармане мантии. В любой момент кто-то из группы может наткнуться на пленников, подать знак. Гарри и Билл отправились в Отделы магических игр и транспорта. Гермиона взяла на себя Международное сотрудничество. Отдел магических популяций один из самых больших, поэтому туда отправились сразу три человека Билла. Еще по бойцу для Отделов происшествий и катастроф и магического правопорядка. Два человека патрулируют Атриум, она же направляется на один из нижних уровней — Управление Министерства магии, чтобы после попытаться проникнуть в Отдел тайн, ведь она уверена — командование Ордена держат подальше от любопытных глаз. Она сворачивает за угол, без заминок двигается к лифтам. Все, о чем сейчас может думать Тонкс, — спасение мужа. Она либо уйдет отсюда с Ремусом, либо не уйдет вообще. Третьего варианта быть не может. Она теребит пальцами прошение, которое нашла в кармане женщины по имени Эмма Хаксли, — что-то о разрешении содержать на своем участке джарви для борьбы с садовыми гномами. Эта бумажка пригодится ей отлично. Она с легкостью изобразит гримасу недалекой деревенской женщины, сказав, что в Министерстве впервые и совсем потерялась между уровнями. Давно забытые запахи пергаментов и свежих чернил заполняют ноздри, как только она входит в лифт. Вслед за ней набиваются десятки волшебников в серых и черных мантиях. Нет больше сплетен, какие обычно случаются у коллег в обеденный перерыв. Нет глупых шуток, не слышен смех. Министерские работники стоят с опущенными головами, и она следует их примеру. Люди внутри зажаты, будто сардины в банке. Лифт дергает в сторону, и на нее наваливается человек десять сразу. В суматохе и коротких обрывочных извинениях один из местных служащих роняет портфель, доверху набитый хламом. Он ползает меж ног министерских работников, сгребая все в кучу хаотичными движениями и запихивая обратно. Она различает какие-то приборы, железяки, мензурки и пробирки. Он выходит на третьем уровне, в Отделе магических происшествий и катастроф. Ну конечно, она могла бы догадаться. Чем ниже они спускаются, тем меньше народу остается в кабинке. Она начинает нервничать. Чего доброго, какой-нибудь кретин, оставшись с ней в лифте один на один, станет выспрашивать, для чего она спускается на первый уровень. Но никто не задает лишних вопросов. На втором уровне выходит последний человек. Она с замиранием сердца нажимает на кнопку «один». Лифт останавливается, но решетка не открывается, а этаж оказывается пуст. Прямо перед ее носом табличка «Закрыто на ремонт». Она остервенело жмет кнопку «стоп» несколько раз, пока та не загорается ярким малиновым светом, и начинает дергать железное ограждение. То не поддается ни с первого раза, ни с третьего. Тонкс думает — это наверняка оно. Для чего еще освобождать целый уровень. Опасаясь, что наделала слишком много шума, она достает палочку и шепчет заклинание. Она выходит из лифта. Длинный холодный коридор окутан полумраком, наглухо закрыты двери в подразделения. Она ступает осторожно, словно воровка, оглядываясь на каждый шорох. Идет на свет одинокого факела возле развилки в конце коридора. Прошение зажато в руке, словно индульгенция. Только сейчас она понимает, что местным охранникам плевать на заблудившуюся тетку, которая выломала дверь лифта. Ей не помогут — скорее изобьют. Она сильно преувеличит, если скажет, что ее это хоть сколько-нибудь волнует. Если бы только она смогла почувствовать его. Если бы… Она все еще решает, свернуть ей направо или налево, как впереди раздаются шаги. Она замирает на месте, вцепившись в свою бумажонку. Быстро берет себя в руки и прячется за высокой мраморной колонной. Она не решается выглянуть, пока шаги не отдаляются. Все, что она успевает увидеть, — расшитый подол мантии. Какая-то мысль навязчивой мошкой лезет в голову, но она отмахивается, затаив дыхание, и продолжает идти. На цыпочках Нимфадора добегает до угла, но застает лишь спину незнакомца, скрывающуюся за дверью уборной. По обе руки от нее абсолютно идентичные коридоры, но она выбирает правый — противоположный тому, куда он ушел. Она сворачивает, делает пять, десять, пятнадцать шагов и останавливается как вкопанная. Ее глаза расширяются, а рот приоткрывается от шока и понимания. Она резко разворачивается на каблуках, следует в сторону уборной, куда недавно зашел мужчина. Она не заботится о стуке, издаваемом каблуками ее уродливых старческих туфлей. В коридоре по-прежнему пусто, поэтому она уверена, что и в уборной он будет единственным посетителем. Тонкс толкает дверь ногой, выставляя палочку вперед. Та распахивается, и напротив нее стоит тот, кого она ожидала увидеть сегодня, вот только не при таких обстоятельствах. Мужчина медленно поднимает на нее глаза, глядя в отражение зеркала. Он стряхивает капли воды с рук, размеренно закручивает вентиль. — Чем могу помочь? — спокойно, будто ничего не происходит, спрашивает Кингсли Бруствер. — Палочку, — требует она и, как только он медленно опускает руку в карман и берется за древко, произносит заклинание, вырывая то из его пальцев. Ноздри гневно раздуваются. Тонкс запечатывает дверь заклинанием. — Этого вовсе не требуется, — поднимает руки вверх он. — Просто скажите, как я могу… — Что все это значит? —перебивает она. — Что ты тут делаешь? — Мы знакомы? — он разговаривает в своей обычной манере, будто не на него направлено оружие незнакомой женщины, и это обстоятельство раздражает ее еще больше. — Где Ремус? — спрашивает она. Его брови на мгновение сходятся к переносице, глаза прищуриваются. Но затем на его лице проскальзывает понимание. — Нимфадора, — тянет он. — Как же я сразу не узнал тебя. — Какого хрена ты здесь делаешь, Кингсли? Где мой муж? — начинает выходить из себя она. — Почему ты расхаживаешь здесь так, будто… — Будто я не пленник? — помогает он. — Потому что так и есть. Бруствер складывает руки в замок. На его лице появляется тень улыбки. — Ублюдок, — выплевывает Тонкс. Она не сомневается, когда подходит к нему вплотную, когда палочкой упирается прямо в его горло. — Ты работал на них все это время? — Я работал на благо страны, — просто отвечает он. — Кто-то ведь должен. — Да что… Что ты несешь?! Ты выторговал себе прощение? В обмен на что? Ты грязная свинья! — Полегче, — перебивает он, и улыбка быстро сходит с его губ. — Это не в твоих интересах, Нимфадора. У нас с господином Канцлером было взаимовыгодное сотрудничество. Вместе мы смогли убить Тома Реддла. — Реддла убил Гарри, — Тонкс шипит, словно дикая кошка, глубже вдавливая палочку в горло бывшего соратника. — Не смей. Мне. Лгать. — Ты и вправду думаешь, что парень двадцати лет смог бы справиться с самым темным и могущественным волшебником столетия? Брось, Нимфадора, ты давно не маленькая девочка. Тебе не пристало верить в сказки. — Кого еще ты убил вместе с господином Канцлером? — с отвращением произносит она. — Сколько наших? — Кажется, ты не совсем понимаешь… — Амбридж, — не спрашивает — утверждает она. — Это ведь ты помог ей сбежать. А мы все гадали, как так вышло, что сразу несколько убежищ рассекретили за ночь. Все лисы, что были там, погибли, ты это понимаешь? Артур погиб! Одним своим решением ты уничтожил Орден! — Смерть Артура была случайностью, — сжимает губы он. — Я никогда не хотел ему зла. Я уважал его. Похищение Долорес в Глазго могло все осложнить. Я давал ей антидот к Сыворотке правды каждый день, что она находилась в заключении. Он глубоко вздыхает, будто перед ним не опытный боец Ордена, мать, взрослая женщина, а неразумный ребенок. — Я мог бы выбрать сторону Ордена, мог бы выбрать сторону новой партии, но я выбрал сторону здравого смысла. — Зачем? — спрашивает она односложно, губы кривятся и сжимаются от обиды. — Мы ведь сражались вместе столько лет. Зачем, Кингсли? — У вас был шанс, когда лисы только появились в ваших рядах. Эти прекрасные, сильные женщины, готовые сражаться, — задумчиво говорит он. — Можно было организовать нападения на верхушку Патриотов, когда только умер Реддл. Время было, крохотное окно возможностей. Но Аластор не желал слушать, он никогда не слушал, — качает головой Кингсли, и на его лице будто проскальзывает тень сожаления, от этого ей делается еще более мерзко. — Он сослал всех оборотней, а операции стали проваливаться одна за одной. Война разрывала страну на части весь этот год. Я не мог спокойно смотреть на то, как он ведет в могилу всех нас. Поэтому я передал координаты дома лис Нотту. Когда это не помогло, а Аластор не остановился, я убил и его. Ее палочка опускается от неожиданности и внезапной колющей боли, что вызывают в ней его слова. Но самообладание Тонкс теряет лишь на доли секунды — после следует жесткий удар, который приходится Брустверу прямо по челюсти. Он отшатывается от неожиданности, хватается за раковину, чтобы удержать равновесие, настолько сильным выходит толчок. Она вложила в него всю свою злость, ярость и обиду. Но на этом она не останавливается. Нимфадора заносит палочку, с кончика срываются несколько проклятий — не смертельных, ведь этот мешок с дерьмом еще нужен ей живым. Бруствер оседает на колени, одной рукой держится за стену, второй за голову. — Сукин сын, — с ненавистью говорит она. — Обманывал всех вокруг. Все твои слова про страну, про судьбы людей — это все чушь собачья. Ты просто наблюдал, выжидал момент, когда одна из сторон проиграет, чтобы переметнуться к победителям! Это ты привел их в ловушку. Если бы не ты, договор был бы заключен. Миротворцы… — Послушай меня внимательно, — он держится так, будто может диктовать условия. Он сплевывает на пол — вместо слюны кровь. — Со мной или без меня, это бы случилось, — Бруствер поднимает покрасневшие от боли глаза. — С самого начала у Нотта была договоренность с Америкой. Центры… Они были открыты для вывоза людей. Их… Их переправляли в Америку целыми эшелонами для опытов, для изучения проявления магических потенциалов у детей, для увеличения рождаемости. — Она делает два шага назад, будто угодила в нечто липкое и гадкое. — Они не стали бы помогать Нотту открыто, пока его режим не окреп, они… Они бы не стали ввязываться. Они ждали. После смерти Реддла еще был шанс. После десятков неудачных операций вы себя скомпрометировали. Он опускает голову, тяжело дыша. Сейчас под его кожей разливается расплавленный свинец. Это лишь иллюзия, вызванная проклятием, но страдания его вполне реальные. — Нельзя сделать жизнь всех людей вокруг замечательной, Нимфадора. Нельзя, — качает головой он. — Счастливые финалы не для всех. Но Нотт — это не Реддл. То, что началось, уже не остановить. Вы проиграли. Я лишь… Я только сохранил жизни нескольким сотням ни в чем не повинных людей, прекратив все это. Со всей силы она бьет острым носком туфли ему в нос. Голова Кингсли откидывается назад. Не удержав равновесие, он валится на спину. — Где. Мой. Муж? — по слогам выговаривает она, присаживаясь на корточки, чтобы до него наверняка дошел смысл сказанного. — Я все уладил, — хрипит Кингсли, при этом сохраняя невозмутимый дипломатический тон. — Та операция в Глазго. Нападение на поезд в Глостершире. Вам… Вам нужно только сдаться, признать новую власть. Признать, что Ордена Феникса больше не существует. С вас будут сняты все обвинения. Подумай, Нимфадора, с кем останется маленький Тедди, если его мать… Резким движением она хватает его за горло, не дав договорить. — Не смей, — шепчет она, низко склоняясь к его лицу. — Не смей произносить имя моего ребенка. Вдруг где-то в комнате начинает раздаваться навязчивое жужжание. Опустив глаза, она видит в кармане Бруствера мигающий красным светящийся сквозь ткань шар. — Что это? — вскрикивает она. — Что… Что происходит? — Сигнал тревоги, — говорит он. — Такие сейчас дают всем министерским чиновникам. Должно быть, поймали кого-то из твоих друзей. — Веди меня к Ремусу, — приказывает она, поднимаясь на ноги, направляет на него палочку. — Ты отведешь меня к нему немедленно. — Ничего не выйдет, — отвечает Кингсли. — Сейчас вся охрана сбежится к клеткам с заключенными. Они обшарят каждый этаж. Ты можешь уйти, пока еще есть время. В ее кармане добела раскаляется монета, жжет бедро. — Ты выведешь нас, — говорит она. — Выведешь нас всех. Даже сквозь двери и этажные перекрытия слышатся топот и крики. Она задирает голову вверх до хруста костей, закрывает глаза. Монета в кармане будто вибрирует, а ее руки постепенно начинают приобретать прежний вид. Она чувствует, как уменьшается нос, как меняют длину волосы. Тонкс в панике ощупывает карманы мантии, обжигаясь о зачарованный галлеон. Бруствер наблюдает за этим скорее с интересом, чем с настороженностью. — Черт… — ругается она. — Вот черт! Вспоминается звонкий удар фляжки в набитом людьми министерском лифте. Недотепу, что ползал по полу, собирая свое барахло. — Это конец, Нимфадора. Вы проиграли, — повторяет он. Ее губы дрожат. Перед глазами стоит лицо мужа. Лицо их ребенка. Топот нескольких десятков пар ног все ближе. Лишь вопрос времени, когда они спустятся на этот этаж и обшарят каждую комнату. Она глубоко вздыхает. Тедди сейчас у Молли, он в хороших руках. — Хорошо, — со смирением в голосе говорит она. — Теперь ничего не мешает мне убить тебя. Она медленно заносит палочку, глаза Кингсли округляются. — Подожди! — выкрикивает он, прежде чем она успевает открыть рот. — Я… Я смогу помочь тебе. Я смогу… — Ты выведешь всех, — повторяет она. — Всех, иначе я убью тебя. Она видит, как начинают бегать его глаза. Буквально слышит, как лихорадочно проносятся мысли в его голове. — Всех… Всех не получится, — тяжело дыша, говорит он. — И ты сама это знаешь. Но я даю тебе выбор. Он широко улыбается. Белоснежные зубы в крови. — О чем ты? — Ты можешь убить меня и попытаться выбраться отсюда живой. Попытаться найти остальных членов Ордена без Оборотного, без плана, без карты уровня, на котором находятся камеры временного содержания, где сейчас сидит твой муж. Либо… — он делает театральную паузу, Тонкс яростно сжимает палочку. — Я помогу тебе выбраться. Тебе и Ремусу. В обмен на то, что вы заберете малыша Тедди и уберетесь отсюда навсегда. Вы никогда не вернетесь в Англию, вы не станете искать бывших членов Ордена, вы никогда и ничего никому не расскажете. — Но… — запинается Тонкс. Ее глаза бегают в поисках правильного ответа, в горле отчаянно бьется сердце. — Остальные… Минерва… — Может, у кого-то из отряда и получится выжить, если им хватит мозгов не геройствовать и поскорее убраться отсюда, а может быть, и нет. Не в моей власти обещать это. Но вот Минерва, — он внимательно смотрит в ее глаза. — Минерва должна будет умереть. — Ты просто монстр, — оскаливается Тонкс. — Я не предам своих, — сквозь зубы произносит она. — Да? — удивленно вскидывает брови он. — Я думал, тебе не впервой. Тонкс плотно сжимает губы, вспоминая о смерти Люциуса. О том, какими глазами смотрела на нее Гермиона. Но ей не в чем себя винить — она сделала все ради спасения Ордена. Ради спасения своей семьи. — Показательная казнь над командованием Ордена должна состояться, Нимфадора. Будет там один человек или два, решать тебе. Она сделает это и сейчас. Она утирает со щеки горячую слезу, выводит руну контрзаклятия, и Бруствер прерывисто выдыхает. Молча она следует за ним в глубь коридора. Ждет, пока он отодвинет портрет первого министра, ступает в темноту тайного прохода. Ее рука с палочкой, что упирается в спину Кингсли, почти не дрожит. — Еще немного, — шелестящим шепотом произносит он. За очередной массивной дверью, запертой десятками заклинаний, скрывается сотня тесных камер. Она раздумывает недолго, прежде чем вручить Брустверу его палочку, а после забрать обратно. — Это ошибка, ошибка! — со всех сторон к ним тянутся руки, но голос, который она слышит первым, точно принадлежит не человеку. — Богрод, меня зовут Богрод. Передайте господину Канцлеру, я такая же жертва! — выкрикивает гоблин. Черт его лица практически невозможно разглядеть — оно посинело от побоев, заплыл правый глаз. — Это большая ошибка! Кингсли идет впереди. И когда он останавливается у одной из камер, Тонкс останавливается тоже, не в силах заглянуть внутрь. — Привет, дружище, — с широкой улыбкой говорит Бруствер. — Я кое-кого тебе привел. По ту сторону решетки тишина, и Тонкс срывается с места, подбегая ближе, впивается в прутья пальцами. — Ремус? — запах почти сбивает ее с ног. Она невольно отшатывается, когда видит в дальнем углу камеры гору из лохмотьев и запачканной кровью одежды. — Любимый, — протягивает руку через решетки она. Он слышит не сразу, а может, и вовсе не понимает, что происходит. Движения его медленные и заторможенные. А когда он поднимает глаза, в них отражается лишь пустота. — Это я, — говорит она, захлебываясь слезами. — Все будет хорошо, это я. Порванная тюремная роба распахивается, когда он поднимается с холодного пола. Она ахает и прикрывает рот ладонью, столько шрамов на его теле. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, глаза его большие и полные ужаса. — Что ты… Уходи! — вдруг вскрикивает он. — Уходи! Ты должна бежать! — Т-ш-ш, — она прижимает к губам палец, чтобы он не волновал других пленников. — Все хорошо. Мы идем домой. Клетка распахивается, а он не может сделать и шага. Просто смотрит на нее, не произнося ни слова. — Что ты пообещала ему? — спрашивает он, указывая на Кингсли. — Что… — У нас мало времени, — перебивает Бруствер. — Я обязательно объясню тебе все, обещаю, но потом, — уверяет она. Когда Ремус делает шаг, становится очевидно, что у него сломана нога. Быстрым движением она перекидывает его руку через свое плечо, и он повисает на ней всем своим весом. — Пойдем. Нам… Нам надо торопиться. Они не возвращаются обратно — идут дальше. Камеры с новыми заключенными сменяют друг друга, на глазах у нее пелена. — Вы можете поздороваться, — широко улыбается Бруствер. Неожиданно для себя Нимфадора начинает плакать, когда понимает, у чьей именно камеры они останавливаются. Истерические всхлипы сотрясают все ее тело. Она зажмуривается, лишь бы не смотреть, лишь бы… — Ни к чему было это представление, Кингсли, — раздается такой знакомый, уставший голос. — Тебя это вовсе не красит. С трудом она разлепляет глаза. Волосы Минервы распущены и растрепаны, спадают до самых бедер. Тонкие губы-нити, кажется, вовсе исчезли с ее лица. Глаза ввалились, разбит висок. Она приближается к прутьям решетки. Смотрит на Нимфадору, что держит мужа, и на Ремуса, который едва может поднять голову, со спокойным смирением. — Прости меня, — срывается на громкий плач Тонкс. — Прости, пожалуйста, если когда-то сможешь. Прости меня, Минерва. Ремус пытается вырваться, пытается дотянуться до решеток, что их разделяют, но он слишком слаб. Ее губы дрожат, пальцы сжимаются на запястье мужа в попытках доказать самой себе, что этим своим поступком она спасла хоть одну жизнь. Но все эти уговоры вмиг обращаются в бутафорию при взгляде на женщину, которую она предала. Подбородок Минервы дрожит, глаза делаются большими и блестящими. Но она поднимает голову выше и распрямляет плечи, как всегда делала будучи профессором. Она сцепляет ладони в замок. — Ты сделала правильный выбор, Нимфадора. Не терзай себя. — Минерва… Но она уже отходит в глубь камеры, скрываясь от света догорающего факела. Остаток пути она почти не помнит. Помнит лишь тяжелое дыхание Ремуса над ухом, помнит топот десятков армейских сапог над своей головой, помнит чужие крики. Гарри, Гермиона, Билл… Монета в ее кармане давно остыла. Никто больше не слал сообщений. Они покидают Министерство через камин небольшого кабинета, попадают прямиком в бывший дом Бруствера. Карман оттягивает международный портключ, врученный ей Кингсли в том же кабинете. Она отлучается лишь на минуту, чтобы забрать малыша Тедди. Она крепко прижимает к себе ребенка и берет мужа за руку. Ремус в почти бессознательном состоянии, но временить нельзя. — Это правильно, — повторяет она самой себе. — Я все правильно сделала. Нимфадора активирует портключ.