Последний рубеж

Он с трудом разлепляет глаза и тут же их закрывает, потому что те начинают слезиться. Даже в полумраке комнаты свет лампы кажется слепящим, все ломит. Гарри по разговорам, по звукам пытается определить, где сейчас находится. Последнее, что он помнит из того дня, — как поднялась паника в отделе, где он… Затылок пронзает острая боль, и он шипит. Под ладонью мягкая влажная ткань. Похоже, что он лежит в кровати. Вот только где? Оборотное еще действовало, когда его поймали. Им не понравилась его походка, или суетливость, или большие, рыщущие в панике глаза. А потом был удар, после — темнота. Он пытается пошевелиться, но с ужасом понимает, что не чувствует ничего ниже плеча. Он с силой отрывает вторую конечность от койки и, как только хватается за онемевшую руку, вскрикивает, не сдержавшись. Дверь распахивается. Он мельком видит размытый силуэт и вновь закрывает глаза от режущей боли. Свои это или чужие, он не знает. Да это сейчас не так и важно, ведь защитить себя он все равно неспособен. — Гарри? — слышит он знакомый голос. — Гарри! Теплая маленькая ладонь ложится на его руку, которая еще способна что-то чувствовать. В этом прикосновении он узнает Панси, и боль тихо начинает отступать. — Очнулся! Ты… — она осекается на полуслове, забирая с собой тепло своего прикосновения. Порывы сквозняка ерошат его волосы, когда она миниатюрным смерчем проносится мимо его кровати снова и снова. — Сейчас… Черт, да где же оно?! Губы холодит склянка с зельем. Она приподнимает его голову, а он пьет, не спрашивая, хоть и с трудом проглатывает горькое содержимое. — Вот так, — приговаривает она. И добавляет, когда он пытается что-то сказать: — Не напрягайся. Тебе надо отдыхать, надо больше спать. Мысли немного проясняются, но он понимает, что вот-вот может вновь погрузиться в сон, поэтому собирает все силы и хриплым голосом спрашивает первое, о чем подумал, когда пришел в себя. — Герм… Гермиона. — Она жива, — отвечает Панси, и в этот миг с его плеч будто падает тяжелый камень. — Это она вас вытащила. Под закрытыми веками начинают бешено вращаться глаза. Крики и плач. Дымовая завеса на седьмом уровне. Заклинание, которое пронзает так внезапно и остро, что он падает на колени. Ни за один из этих образов он не может зацепиться всерьез. — Кто… еще… — хрипит он. Долгое молчание не сулит ничего хорошего. Он стискивает зубы и впивается пальцами в мокрую от пота простыню. — Из Министерства смогли выбраться только Грейнджер, ты и Билл Уизли. Он лишился ноги. И еще Тонкс, но… никто не знает, где она. С того дня ее никто не видел. Гарри сглатывает ком, в пересохшем горле першит. — Что? — спрашивает. — Как… Как это? — Отдыхай, — глубоко вдыхает Панси. — Слишком много новостей для одного утра. Отдыхай. Он хочет возразить, но силы постепенно покидают его, а конечности наливаются тяжестью. Спустя мгновение он осознает, что забыл спросить, что же случилось с его рукой, но момент упущен, и Гарри погружается в неглубокий беспокойный сон.

***

По крупицам он воссоздает в голове события того утра в Министерстве. Он понимает, что их каким-то образом вычислили, когда коридоры седьмого уровня наводняют охранники. Он спешит к лифтам вместе с остальными, весь этаж уже обыскан. Вцепившись в монету в кармане своей мантии, он не переставая посылает сигналы бойцам своего отряда. Нужно срочно уходить. Им нужен другой план. В лифте его окликает пожилой мужчина. — Возвращайся на свое рабочее место. Нечего прохлаждаться без дела. Он помнит косматые брови, под которыми практически невозможно разглядеть угрюмых глаз. Комната, в которой он лежит, Гарри незнакома. День сейчас или ночь, понять не получается, ведь окна наглухо завешаны тряпками. Похоже, что заколочены. Только на тумбочке возле кровати горит одинокая лампа. Рядом стоит крошечное кресло, на котором с ногами умудрилась поместиться Панси. Она подпирает лицо рукой, щеки розовые ото сна. Он косится в сторону правого предплечья, но не может разглядеть ничего, кроме пропитанных кровью бинтов. Очки лежат на той же тумбочке, и в попытке дотянуться до них он задевает одну из свежих ран, тихо шипит. — Я не сплю! — вскрикивает вдруг она так звонко, что Гарри вздрагивает. — Нет, спишь, — улыбается он. Она протирает глаза двумя кулачками, словно маленькая девочка, но быстро придает лицу серьезное, даже учительское выражение. — Как ты себя чувствуешь? Болит сильно? Тебе нужно поесть. — Подожди, — зовет он, когда она поднимается. — Что с моей рукой? Она сжимает губы в тонкую линию. — У тебя открытые переломы в нескольких местах. Я… Мы постарались сделать все, чтобы залечить их, но я не знаю… — она отворачивается, будто ей стыдно за что-то, в чем она вовсе не виновата. Гарри хмурит брови. — Как это случилось? — Об этом тебе лучше спросить у Грейнджер. Мне хватило того факта, что ты выжил, некогда было уточнять подробности, — отмахивается она, явно что-то недоговаривая. — Сейчас. Я сварила для тебя суп. — Панси, — твердо говорит он, и она тут же опускается обратно. — Мне не нужен суп. Мне нужно знать, что происходит. Сколько я здесь лежу? — Шесть дней, — тихо отвечает Панси. Он отползает вверх к спинке кровати, принимая более удобное положение. — Какого… — хочет выругаться он, но, видя непривычно встревоженные глаза напротив, прикусывает язык. — Почему меня не отправили в госпиталь? Там… Я встал бы на ноги через пару дней. У нас нет столько времени, нужно спешить. Нужно… — он пытается встать, но маленькие ладошки Панси с удивительной силой надавливают на его грудь. — Госпиталя больше нет, — говорит она едва слышно, он замирает. — Что произошло? — осторожно спрашивает он, облизывая губы. — Что случилось за эти шесть дней? Она упирает взгляд в колени, пальцами перебирает полы его старого джемпера, что идет ей куда больше, чем ему когда-то. — Когда вы ушли в Министерство, — начинает она, — мы с Блейзом отправились в город за едой. Не сразу, через несколько часов. Потому что эти спиногрызы, они… — Панси замолкает, закусывает губу, глаза ее делаются влажными. — Они хотели есть бесконечно, они истребили все запасы, что были в доме, и постоянно плакали из-за этого. Барни очень хотел шоколадный пудинг, — она глубоко вдыхает, отворачивает лицо. — Мы оставили старших ребят следить. Мы наложили на дом все известные нам заклинания, чтобы защитить их. Клянусь, мы… — Эй, — зовет Гарри, нахмурив брови, потому что по ее щекам начинают течь слезы. Здоровой рукой сжимает ее пальцы. — Успокойся, — просит Гарри, хотя тревога внутри него самого нарастает с каждым сказанным ей словом. — Когда мы вернулись в Кардифф, когда вернулись домой, там все было перевернуто вверх дном. Там… вывернуты все ящики, мебель сломана, а дети… они пропали, — она закрывает лицо ладонью, не в силах сдержать эмоции. — Потом мы узнали, что ПСы в тот день проводили зачистки в убежищах Ордена. У них был список. Полный список, понимаешь? — всхлипывает она. Утирает нос и продолжает: — Там не было крови, значит… Значит, эти ублюдки их не тронули. Скорее всего, перевезли в один из Центров, но что будет с ними дальше и живы ли они, я не знаю. Гарри плотно сжимает челюсти. Он не чувствует в себе сил даже подняться, но зато чувствует непреодолимую ярость. — Через несколько часов было совершено нападение на госпиталь, — продолжает она. — Один из парней, которому удалось сбежать, сказал, что персонал даже не сопротивлялся. Они поименно назвали каждого командира отряда, и ПСы убили их прямо на их кроватях. Потом были рядовые бойцы. Потом и сами целители. Он сказал, они включили музыку, поставили пластинку, чтобы криков не было слышно. Панси замолкает ненадолго. — Сначала мы с Блейзом хотели уйти, но куда нам было идти? — спрашивает она. — И как сообщить вам, что в Кардиффе оставаться опасно? Мы решили, что ПСы уже не вернутся сюда. Решили остаться и ждать вас. Грейнджер появилась спустя час. Она буквально на себе втащила в дом тебя и Уизли. Вот так. Он слушает Панси так, будто она рассказывает выдуманную историю. Невозможность что-то вспомнить оказывается огромной проблемой. — Ордена больше нет, Гарри, — тихо говорит она. — Сразу после операции Тонкс забрала из дома Уизли ребенка и исчезла. По радио передали, что Люпин умер в камерах предварительного заключения. Макгонагалл… Ее казнили на главной площади вчера утром. Про Бруствера мы ничего не слышали. — Где сейчас Гермиона? — спрашивает Гарри. Лицо Панси принимает непримиримое выражение. — Тебе нужно поесть, — сжимает губы она, поднимется с кресла и выходит за дверь.

***

Когда заканчивается война? Случается так, что день этот отмечен громкими заявлениями, оглушительными победами, толпой, наводняющей улицы с криками облегчения. Но чаще война заканчивается тихо. Так, что момент этот можно определить лишь спустя годы. Так, что ты постепенно теряешь боевых товарищей, силы, веру, пока наконец не сдаешься окончательно. Чаще война заканчивается незаметно. В день нападения на Министерство по всей стране начались чистки, масштабов которых граждане Великобритании до сих пор не представляли. Когда Гермиона, едва дыша, вынесла на себе из Министерства магии Билла Уизли и Гарри Поттера, дома Ордена уже подверглись обыскам. Они сгорали дотла, объятые Адским пламенем, а в них, все еще живые, кричали люди. Один из портключей, найденных в доме Грюма, привел их в убежище в Ирландии. Место, где они могли оставаться в безопасности хотя бы несколько дней, где Гарри смог бы прийти в себя. Гермиона отправила туда друга и попросила Панси Паркинсон присмотреть за ним, а сама вернулась в один из домов в Карлайле, где когда-то обитали лисы. Ей нужно было подумать. Он был давно заброшен, так что она могла не переживать о внезапных гостях. Там, в Министерстве, когда Грейнджер подоспела на седьмой уровень, Гарри уже лежал на полу. Его лицо едва можно было разглядеть из-за десятка пар ног в армейских сапогах, что обступили его со всех сторон. Его рука была страшно изломана, в нескольких местах белели кости. Она обратилась лисой не задумываясь, потому что выбора у нее не было. Должно быть, кто-то из министерских работников, у которых они позаимствовали личности, пришел в себя раньше времени и сообщил, куда следует. Здание оцепили. Лишь чудом она смогла увидеть промелькнувшее в толпе бледное лицо министерского работника, чью личность на время присвоил себе Билл Уизли, когда прорывалась сквозь отряды охранников. Им крупно повезло, что авроры не подоспели к тому времени. На подходе к камину одно из десятков проклятий угодило Биллу в бедро. При перемещении полностью разорвались связки и сухожилия, повредились нервы. Так он остался без ноги. Погода в начале июня все такая же промозглая и серая, льет дождь. Она не видит этого из-за наглухо заколоченных оконных рам — только лишь слышит звон капель дождя, бьющихся о стекло. В комнате тихо и темно. Она сидит на полу перед незажженным камином. Гематома на ребрах тянется от груди до самых бедренных косточек. Переливается синим, фиолетовым, зеленоватым. Отправляя Гарри и Панси в Ирландию, а Билла в новый дом Молли — один из самых защищенных домов Ордена, — она отдала им почти все зелья, что оставались в запасах Минервы. Себе взяла только пузырек с несколькими каплями бадьяна. Она поднимается на ноги, стискивая зубы от боли, и идет в ванну. Из крана вытекает тонкая струйка рыжей от ржавчины воды. Она затыкает горло флакона пальцем, взбалтывает и выливает содержимое на грязную, найденную здесь же тряпку, прикладывает к ребрам. Это не имеет никакого смысла, ведь, скорее всего, дело вовсе не в синяке — у нее серьезный ушиб внутренних органов. Но сделать это нужно, потому что бездействовать ей претит. Она тяжело опирается на края раковины. Голова кружится из-за недостатка кислорода, вдохнуть глубоко не выходит — несколько ребер сломано. Гермиона вздрагивает от скрипа старых половиц, хватается за палочку в кармане и направляет ту на дверь. Шаги все ближе, и Гермиона сжимает зубы сильнее. Звуки по ту сторону затихают, она слышит лишь тяжелое дыхание. Она опускает палочку, закрывая глаза от усталости. — Я могу войти? — слышит она знакомый голос. Она ковыляет к двери, шаркая тяжелыми ногами по полу, неловко прижимает тряпку к боку, поворачивает ручку. На пороге стоит Драко. Похоже, весь ее вид вызывает в нем жалость, и Гермиона отводит глаза — такой унизительной ей кажется эта эмоция. — Как ты меня нашел? — спрашивает она. — Почему ты не сказала, где находишься? — отвечает вопросом на вопрос он. Гермиона безразлично пожимает плечами, протискивается мимо него, возвращаясь в заброшенную обветшалую гостиную. Вновь усаживается на пол перед пустой черной пастью камина, как будто та могла бы согреть ее одним своим видом. От сырости и холода начинают стучать зубы. — Ты ясно дал понять, что не хочешь иметь с Орденом ничего общего, — говорит она, вглядываясь в пустоту. — Ордена больше нет, — жестко, холодно отвечает Малфой. — Нет, — качает головой Гермиона. — Это не так. Есть я и есть Гарри. Когда-то этого было достаточно, чтобы… — Грейнджер, очнись! — повышает голос он, ее плечи вздрагивают. Ведь, зализывая раны в полуразрушенном, давно оставленном доме, оторванном от внешнего мира, так легко было убеждать себя, что война еще не окончена, что не все еще потеряно. — Тебе не нужно больше сражаться. Никому не нужно больше сражаться. Она поднимает на него глаза, поднимает выше запястье. На нем одиноко выведено число «тринадцать». — Я… Там было много охраны, — защищаясь, говорит она. — Много людей, много гражданских, я не разбирала. Драко отшатывается назад. — Это ничего не значит, Грейнджер, — отчаянно и с каким-то остервенением качает головой он. — Это ничего не значит, слышишь?! — он падает на колено и обнимает ее лицо своими ладонями. Он заставляет ее посмотреть ему в глаза. — Война закончилась. Мы можем жить дальше. Мы можем уехать. Она вырывается из его объятий, отворачивается. — Ты поэтому не пришла? — спрашивает. — В тот день в колонии, когда я увидела лис в первый раз, — отстраненно начинает рассказывать она, — Нана сказала, что мы получим свою силу, что мы сможем ею пользоваться только до тех пор, пока не закончится война. Татуировка не исчезла. Ты и сам понимаешь… — Мне плевать! — горячо выкрикивает он, вскакивая так резко, что порывы воздуха холодят ее кожу. — Мне плевать, поняла меня? Плевать на Грюма, на Макгонагалл, на Люпина. Мне плевать на Бруствера и на мою суку сестру. Мне плевать на все, что несли эти полоумные лисы в колонии, а ты верила! Ты поняла меня? — повторяет он снова и снова, и такой ярости в его взгляде Гермиона не видела, кажется, никогда. — Ты говорила, клялась, блять, что я нужен тебе! Так хоть один раз сдержи свое ебаное обещание! Она опускает голову. От его криков тоскливо сжимается сердце, но почему-то она уже знает, что будет дальше. Она чувствует. Знание это хранится где-то в самой глубине ее души. Все ее силы, все ее существо останется с ней теперь навсегда, и это клеймо на запястье как напоминание, скольких человек она лишила жизни. Можно закрыть глаза, можно спрятаться от всего мира — от себя не убежишь. Вдруг вспоминаются ласковый взгляд Драко в гостиной «Ракушки» и звонкий детский смех. Она сглатывает. — Я все еще лиса, — говорит Гермиона. Слезы высохли, эмоций не осталось. — И если мы оставим все как есть, я все еще буду лисой. Да, не так, как Хоши, как Нана или остальные, не в полной мере, но все же. Я все еще останусь оборотнем. У меня не будет нормальной жизни, никогда не будет детей. — Мне плевать, — шепчет Драко. — Посмотри вокруг, — широко разводит руками он. — Мы находимся в эпицентре ебаной катастрофы. Ты же умная, Гермиона. О каких детях ты говоришь? Что вообще… — Катастрофы заканчиваются, Драко. Катастрофы не навсегда. Рано или поздно буря уляжется, и наступит тихая спокойная жизнь. Ты был со мной все это время только лишь потому, что каждый день находился почти в эйфории от одного лишь факта, что нам удалось выжить, но… — Закрой рот, — обрывает ее Драко. — Лучше замолчи сейчас. Он начинает ходить из угла в угол, словно загнанный зверь. Потирает шею. Резко останавливается. — Что ты предлагаешь? — спрашивает Драко, видимо решивший взять другую тактику. — Каков план? Снова ворваться в Министерство? Теперь его охраняют в пять, в десять раз больше людей. Писать письма и ноты протеста послам других стран? Вперед! Никто не будет ввязываться в это дерьмо. Чего ты хочешь, Гермиона? На нее разом наваливаются опустошение и усталость от прожитых месяцев. Аластор мертв. Как и Минерва, как и Ремус, как и весь ее отряд. О Кингсли до сих пор не было вестей. — Я не знаю, — говорит она честно. Он сжимает кулаки, кивает. Долгое молчание нарушается лишь звуками капель стихающего дождя. Она с удивлением наблюдает, как он стаскивает толстовку через голову, оставаясь в одной лишь футболке. Выходит за дверь. Сквозь щель в заколоченных окнах Гермиона видит, как Драко натягивает цепи в старом колодце. Плечи его в этот момент делаются каменными, а выражение лица серьезным. Он заносит первое ведро в дом. Ничего не говоря, уходит в ванну. Она молчаливо наблюдает за его работой. За тем, как он нагревает воду на старой плитке. Он отыскивает где-то небывалую по нынешним временам роскошь — мягкое махровое полотенце. Горячая вода обжигает свежие раны и царапины на ее ногах, но такая боль Гермионе по душе. Он сворачивает полотенце в плотный ком, окунает в воду и осторожно водит им по ее лицу, по ее плечам, по ее коротким волосам. Он выверенно и скрупулезно обтирает каждый палец ее руки. Когда из-под воды показывается чернильная татуировка, он накрывает ее ладонью, серьезно глядя ей в глаза. — Это ничего не значит, — говорит он. — Мне все равно.

***

«Соглашение о ненападении. Новый виток в жизни магического сообщества Великобритании». Блейз фыркает себе под нос, сжимая газету в руках, а после закатывает глаза от собственной вспыльчивости, укладывает истрепанную бумагу на стол, расправляя края, чтобы снова изучить текст статьи. На плите дымится кастрюля с только что приготовленным куриным бульоном. Его желудок громко урчит, потому как запах от супа идет божественный, но Панси бьет его по рукам каждый раз, стоит ему хотя бы искоса взглянуть на злополучную кастрюлю. Все для святого Поттера, ничего для друга. Ладно, хорошо, Блейз не гордый, консервированный паштет с засохшим хлебом тоже подойдет отлично — завтрак чемпиона. — Что пишут? — входит на кухню Панси, будто прочитав его мысли о недосягаемой для него еде. — Тебе бы поспать, — поджимает губы он, одаривая ее скептическим взглядом. Под глазами Панси залегли глубокие тени, щеки впали, на правой стороне лица ярко отпечаталась полоса от жесткого подлокотника. — Я спала, — пожимает плечами она, заваривает себе кофе, подливая воду из только что вскипевшего чайника. — Я имею в виду поспать, — поднимает брови Блейз, Панси косится на него с недоумением. — Есть такое место, знаешь, специально для этого предназначенное. Оно называется кроватью. Можно не проводить дни и ночи в ногах у Поттера, от перелома руки он не скончается, поверь. — Заткнись, — беззлобно огрызается она. Разворачивается к нему лицом уже с кружкой. — Так что там? — Очень любопытная статья, — говорит он, передавая ей газету. Глаза Панси бегают по строчкам, комично округляются при виде колдографии на первой странице, брови хмурятся, губы беззвучно суфлируют текст. В этой реакции он узнает свою собственную десятиминутной давности. — Какого… — выдыхает она, поворачивая газету статьей к нему. — Что это еще за херь? Блейз пожимает плечами. На колдографии стоят мистер Нотт — отец одного из его лучших друзей — и Кингсли Бруствер собственной персоной. Они широко улыбаются, смотря в камеру репортера Скитер, которая, кажется, словно таракан, может выжить при любой власти, и ставят на документ о мирном соглашении росчерки золотым пером министра магии и Канцлера магической и маггловской Великобритании. «Конец войне! Оружие сложено!» Даже в тексте Риты чувствуются нотки истерического возбуждения. «Давние враги примирились благодаря выверенной и, безусловно, поражающей своей прозорливостью тонкой политике Канцлера Нотта!» Сквозь буквы на желтой газетной бумаге сочится неприкрытое обожание. «Эта новость была воспринята магическим сообществом с особенным энтузиазмом!» — Ты… — пробует Панси. — Ты вообще понимаешь, что происходит? — поднимает она полные смятения глаза. — Конечно, — лениво говорит он, откидываясь на спинку стула. — Не могу взять в толк, почему ты удивлена. Помнишь наши первые дни на правильной стороне? Помнишь, что Аластор Грюм сделал с Люциусом? Эти парни никогда не были хорошими или добрыми. Бруствер быстро смекнул, что к чему, и заключил выгодную сделку. Посмотри на нас, — обводит руками комнату он. — Здесь ему ловить больше нечего. Панси усаживается за стол напротив него, складывает ладони в замок. — Что думаешь делать? — спрашивает она. — Не знаю, — отвечает Блейз. На него вдруг наваливается усталость. — Подожду, пока все уляжется, а потом свалю отсюда к чертям при первой же возможности, вот и все. И тебе советую. Они сидят на кухне еще какое-то время. Нет ни шуток, ни пререканий, ни бездумной болтовни. Они сидят молча, размышляя о том, в какой момент их жизни свернули не туда и что именно привело их в эту самую точку.

***

Первое время было решено держаться вместе. Потому что они привыкли, потому что так было легче. В прессу просочились новости о том, что дезертиров и бывших информаторов Ордена задерживали, начались суды. Оставаться на одном месте не было ни единой возможности. Драко достал на черном рынке пару зелий, и она растягивала их как могла, поэтому раны заживали паршиво. Но даже с переломанными ребрами приходилось перемещаться несколько раз в день. Ни в одном из уже обысканных убежищ или заброшенных домов они не оставались надолго. — Думаешь, она все еще зла на тебя? Она смотрит на Гарри, не вполне уверенная, что правильно расслышала. — Думаешь, можно за несколько месяцев простить смерть сына? — спрашивает Гермиона холодно. — Дело не в эмоциях и не в горе. Молли винит меня в смерти Рона, и это уже ничто не изменит. Он заводит подобные разговоры не в первый раз, и пока ей удавалось пресекать их достаточно быстро. В комнату входит Панси, и Гермиона благодарна за то, что тема непременно поменяется. В окрестностях Блумсбери Драко нашел дом, принадлежавший когда-то давнему приятелю его отца. Того задержали около трех месяцев назад и, должно быть, казнили за то, что тот был ярым фанатиком, намного большим, чем сам Люциус, и никак не хотел признавать Нотта в качестве их нового министра и Канцлера. Драко отправился за Панси, Блейзом и Гарри, как только они убедились, что дом действительно безопасен. У Гарри вся рука изломана, примотана к шее старым вязаным шарфом. Он делает вид, будто такое положение его вовсе не волнует, но каждый раз Гермиона подмечает досаду на его лице, когда он пытается взять палочку, а после осекается и хмурит брови. Окна в доме завешаны плотными тяжелыми шторами, мебель накрыта белыми простынями. — Нет, все было не так! — округляет глаза Гарри, отвечая на очередную остроту Паркинсон. Она с улыбкой наблюдает за этими двумя из своего угла. Гарри выглядит более здоровым, хоть начал приходить в себя совсем недавно. Панси не отходит от него ни на шаг. Она видела ее бледное лицо и напуганные, огромные глаза, когда Грейнджер появилась в гостиной Кардиффа с двумя парнями наперевес. Такое невозможно сыграть. — Конечно, — смеется Панси, — рассказывай. Он заправляет прядь ей за ухо, ласково вглядывается в ее лицо, сидя рядом с ней на крошечном диванчике, не соблюдая даже минимальную дистанцию. В этот момент камин загорается зеленым. Гермиона вскакивает, хватаясь за палочку. Проход сюда открыт только из дома Молли. Они решили так, чтобы оставалась возможность поддерживать моментальную связь на случай непредвиденных обстоятельств. Зеленый огонь в камине не сулит им ничего хорошего, ведь без предупреждения ни Молли, ни Билл, ни остальные члены семьи Уизли наверняка бы не стали пользоваться экстренным средством связи. Сажа и копоть рассеиваются мельчайшими частицами в воздухе. В камине стоит хрупкая фигура с огненно-рыжими волосами. Внезапно Гермиона чувствует под ребрами такой сильный укол чужой боли, что едва не сгибается пополам. Она тут же находит бледное лицо Панси Паркинсон. — Джинни? — произносит ошеломленный Гарри. — Наконец-то, — выдыхает она и бросается к нему навстречу, цепляется за его шею. — Я так скучала. Так скучала… Гарри шипит от боли в поврежденной руке, и Джинни тут же выпускает его из крепких объятий. Она обнимает ладонями его лицо, целует, без остановки говорит что-то о том, как сложно ей было вернуться, но план сработал, хотя Гарри наверняка об этом известно, ведь он читал ее последнее письмо. Панси делает два шага назад, скрывается в тени, почти сливаясь со стеной. — Я только что вернулась, — говорит она, едва отдышавшись. — Побыла немного с мамой и сразу сюда. Она дала мне адрес и… — она замолкает, потому что все вокруг молчат тоже. У Гарри вид до ужаса растерянный, а Панси стоит словно громом пораженная. — Привет, — натянуто улыбается Гермиона. Видеть Джинни для нее будто бы встретить призрака из прошлой жизни, но она все равно рада, однако пустота и боль, которые в этот момент сжимают сердце Панси Паркинсон, не дают ей вздохнуть. — Гермиона! — вскрикивает она. Ей даже не обязательно чувствовать, что творится на душе у Джинни — все эмоции написаны на ее по-детски открытом лице. Тревога. Жалость. Сожаление. Джинни все та же, хотя все они изменились до неузнаваемости, и, кажется, никогда уже они не смогут найти общий язык так, как это было в недавнем прошлом. Джинни подбегает к ней, заключает ее в объятия. Гермиона отвечает тем же, через плечо подруги смотрит на потерянное лицо Панси. Эта немая сцена заставляет ее отвести взгляд. — Я обещала маме, что мы с Гарри придем на ужин. Одна нога здесь, другая там, — улыбается она. — Пойдем с нами, мама будет… — Нет, — перебивает ее Гермиона. — Это не лучшая идея. — О чем ты… — Идите, вы давно не виделись, — кивает она. — Передавай привет Биллу. Джинни хмурит брови, но на лице у Гермионы непривычно серьезное выражение, а на лбу написано «мы не будем это обсуждать». — Хорошо, — медленно выговаривает она. — Мы еще об этом поговорим. Гермиона кивает, хоть обсуждать отношения с Молли у нее нет ни сил, ни желания. Неясно, появятся ли они когда-то вообще. Воспоминания о смерти Рона и его похоронах вспарывают ее нутро тупым ножом. — Я… — начинает Гарри, ерошит пальцами волосы. Кажется, Панси задерживает дыхание. — Да, давай навестим Молли и Билла. И я хотел с тобой кое-что обсудить, — он бросает быстрый взгляд на Панси, плечи Джинни под мантией напрягаются, спина вытягивается в ровную линию. — Конечно, — кивает она. — Обязательно, — затем Джинни натягивает на лицо прежнюю улыбку, которая уже не кажется такой искренней. — Ну что, пойдем? Мама ждет. Я вернусь, и мы с тобой поболтаем, хорошо? — обращается она к Гермионе. Грейнджер кивает. Гарри исчезает в камине первым. Джинни машет на прощание. В комнате повисает тишина. Панси обнимает себя руками и отворачивается. — Он с ней поговорит, — уверяет Гермиона. — Он все сделает правильно. Прямо на ее глазах Панси Паркинсон распадается на части. — Я не сомневаюсь, — сухо отвечает она и выходит из комнаты, задевая Грейнджер плечом. Боль и опустошение делаются в десятки раз оглушительнее.

***

— Вот, теперь все в сборе, ну почти, — ласково улыбается Молли, вытирая мучные руки о фартук. За столом сидят Перси и Билл, что теперь обитает в гостиной на первом этаже, ведь без ноги по лестнице ему так просто не спуститься. У Молли поседели все волосы, из рыжих превратились в пепельные, и Джинни упорно делает вид, что не замечает в своей матери этой перемены. — Я говорила тебе, — журит она дочь. — Я говорила, чтобы ты не рисковала понапрасну. Все-то ты делаешь по-своему, все… — Мама, — Джинни кладет ладонь поверх руки матери, которая дрожит в нескончаемом треморе. — Все хорошо. Все закончилось. Глаза Молли на секунды стекленеют, а после она продолжает как ни в чем не бывало: — Я говорила тебе… Говорила, чтобы ты не рисковала понапрасну. Гарри ерзает на стуле, оттягивает двумя пальцами ворот толстовки. Билл сидит, опустив голову. Перси пытается делать вид, что все в порядке. Поддерживает мнимую видимость нормальной жизни. У Джинни на глаза наворачиваются слезы. На столе стоят пирог, запеченные куриные ножки с ревенем, пирожки с тыквой. Гарри привозил еду несколько дней назад, он позаботился, чтобы Уизли ни в чем не нуждались. С деньгами сейчас туго, но из скудных продуктов Молли, как и всегда, умудрилась сотворить целый пир. Еда пахнет божественно, но ему кусок в горло не лезет. — Ну давай, рассказывай, чем ты там с Чарли занималась, — наигранно воодушевленно спрашивает Перси. — Он вообще собирается домой возвращаться? — Да, ему нужно закончить дела в заповеднике, — отвечает Джинни, накалывая кусок курицы на вилку. — Я слышала, что скоро границы откроют. Так что ему не придется, как мне, искать разные… — Ох! — Молли резко вскакивает, неловко тянет за собой скатерть, и ее тарелка падает на пол, разлетаясь на осколки. — Что ж это я не положила еще приборов. Артур скоро вернется с работы. Он наверняка устал. Надо… — Мама… — голос Джинни с паническими нотками звучит подавленно. — Сядь, — вскакивает Перси со своего места, когда Молли начинает суетиться и режет палец об один из особенно крупных осколков. — Сядь, я все уберу сам. Не беспокойся. Перси держится на удивление стойко, чего не скажешь о Билле. Но его можно понять, ведь на фоне его личной трагедии разворачивается трагедия целой семьи. Джинни, кажется, вовсе онемела. Под столом Гарри сжимает ладонью ее дрожащие холодные пальцы, пытаясь вложить в этот жест все свои поддержку и заботу. — Извините, — шепчет Молли, тихонько покачиваясь на стуле. — Я что-то совсем… Извините меня. Вечер продолжается. Гарри натянуто улыбается, пока Перси пытается рассказать историю со времен, когда он был старостой. Но, кажется, разрядить обстановку уже не может ничего. В его голове лихорадочно вертятся мысли. Сказать об этом самому себе было куда легче, чем сделать. А сейчас, когда он сидит и смотрит на руины, что остались от семьи Уизли, язык у него делается неповоротливым, а конечности наливаются свинцом от тяжести тайны, что он скрывал от Джинни последние несколько месяцев. — Ты молодец, — приговаривает Молли, похлопывая его по плечу. — Молодец, что пришел. Я так рада! Теперь будет, кому о ней позаботиться, о моей доченьке, — она обращается к нему, но смотрит вдаль невидящим взглядом, как будто произносит мысли вслух, разговаривая сама с собой. — Вот и хорошо, вот и… — Мама, — зовет Перси. — Давай, пойдем. Тебе надо отдохнуть. Гарри провожает ее взглядом до лестницы, а Молли все продолжает говорить, будто не замечает, что собеседник остался позади. — Теперь все будет хорошо. Мы вместе. Мы все вместе. Слова Молли потихоньку выцарапывают на его сердце кривые уродливые шрамы. Гарри стоит посреди чужой гостиной, с людьми, которых он считал и считает семьей до сих пор, готовый произнести слова, которые навсегда разделят его жизнь на до и после. Он смотрит на потерянный, встревоженный взгляд Джинни. Смотрит на Билла, что сидит на диване, уставившись в одну точку. Он настоял, чтобы Флер вернулась во Францию, как только началась война, а теперь не знает, как сказать ей о своем увечье и стоит ли говорить вообще. Он поделился с Гарри несколько дней назад, что думает отправить ей письмо о том, что он умер или пропал без вести. Или написать еще что-то столь же ужасное, лишь бы она больше не ждала его. Лишь бы не видеть жалость и укор в ее взгляде. Не показывать, каким мужчиной он стал теперь. — Спокойной ночи, — говорит срывающимся голосом Джинни и уверенно берет его ладонь в свою руку. Он поднимается по скрипучей лестнице, будто идет на эшафот. Траурная обстановка в доме ничуть не смягчает ситуацию. Когда за ними закрывается дверь в одну из гостевых спален, Джинни резко разворачивается, кидает заклинание и начинает рыдать так громко и внезапно, что он дергается от неожиданности. — Иди сюда, — зовет Гарри, заключая ее в свои крепкие объятия. — Все будет хорошо, — приговаривает он, гладя ее по спине. Его заверения ничуть на нее не действуют, и Джинни оседает на пол, пряча лицо в ладонях. — Я не… — захлебываясь слезами, пытается выговорить она. — Я не думала… Не знала, что все так плохо. У нее… У нее что-то с головой, Гарри, я знаю! Она несколько раз сегодня сказала про Рона и папу так, будто они живы. Она… Он закрывает глаза, подбородком упираясь в ее макушку. Пальцы путаются в длинных рыжих волосах. Он хотел бы взять на себя хотя бы часть ее страданий, потому что Джинни сейчас один сплошной дрожащий комок боли. Он ни за что не хотел бы быть причиной для новой. — Ей нужно время, — шепчет он. — Все образуется, вот увидишь. Она будет в порядке. Джинни поднимает на него большие, красные от слез глаза. — Спасибо, — со всей искренностью говорит она. — Если бы не ты, я не знаю, что… Он проглатывает огромный удушливый ком, в горле першит. В эту ночь он не осмеливается сказать ей правду. Они засыпают в одежде поверх одеял, так и не разобрав постель. Заплаканное лицо Джинни покоится на его неровно вздымающейся груди. Когда наступает утро, Перси находит мать в ее постели. Она не откликается на его слова. И не будет больше такого времени, когда бы она смогла ответить. Ее кожа холодная, а на побледневших губах застыла улыбка — ведь теперь они вместе, все будет хорошо.