Последний рубеж

У женщины по имени Милдред прозрачные глаза и блекло-русые с проседью волосы. Она выглядит как человек, которого ни за что не заметишь в толпе. Ей около восьмидесяти, но осанка у нее прямая, а вокруг век маленькие морщинки-паучки, которые слишком сильно напоминают Гермионе профессора Макгонагалл. — Проходите-проходите, дорогие, — с материнской заботой говорит она, распахивая дверь в небольшой флигель на ее участке. Драко идет первым, оглядывает маленький домик, больше похожий на сарай. Молли похоронили несколько дней назад. Церемония прошла не слишком гладко. Когда они прибыли на место, увидели картину, от которой у Гермионы до сих пор случаются тошнотворные, удушливые позывы. Молли пожелала упокоиться на пепелище Норы рядом с Роном. Она говорила об этом с того самого дня, как умер ее сын. Должно быть, что-то чувствовала. Они с Драко появились там раньше остальных. Могила Рона была разорена. Кто-то нашел это место и надругался над цветами, что посадила Молли, как только сошел первый снег. Табличка была вырвана с корнем, а крест избороздили неприличные надписи. Кто-то наблюдал за ними. Соседей в округе осталось немного, но все они знали, кто здесь жил. Были это недовольные делами Ордена или просто уставшие от войны, озлобленные люди, ей неизвестно. Об отрядах в масках японских лис чего только ни говорили в этот год, и часть волшебников всерьез в это верила. Ничтожество. Трус. Сын шлюхи. Все эти надписи были выжжены на могильном камне Рона. — Спасибо, — кивает Драко. — Вы нас очень выручили. Мы не задержимся надолго. У Милдред своя ферма на границе с Шотландией. Места здесь тихие и дикие, а ветер дует так свежо и свободно, будто имеет на это право. В то утро она поспешила передать сообщение Гарри, остановить их, чтобы ни Джинни, ни остальные Уизли этого не увидели. А после Блейз написал, что в Блумсбери началась облава. ПСы прочесывали район в поисках оставшихся членов Ордена. Блейз и Панси спешно покинули дом. А они с Драко провели несколько дней, переезжая с одного места на другое. Новый день — новое жилье. Пока, сбегая от очередной проверки документов, не наткнулись на женщину лет восьмидесяти, которая сразу все поняла. Так они и оказались здесь. — Нет-нет! — поспешно вскидывает руки Милдред. — Вы меня вовсе не стесняете, мне и самой бывает одиноко здесь, особенно вечерами, — кивает она, складывая морщинистые ладони в замок. — Оставайтесь сколько нужно. Я бы поселила вас в доме, но эти негодники… — ворчит она, имея в виду Корпус охраны правопорядка. — Они заявляются, когда хотят. Эти молодые люди ничего не знают о правилах приличия. Милдред родилась сквибом. Ни сейчас, ни в те годы это не считалось чем-то нормальным в магическом сообществе. Семья Милдред была совсем не рада такой новости. Как только девушке исполнилось семнадцать, мать пожелала, чтобы та навсегда покинула родной дом. Женщина нашла свою тихую гавань в крошечной деревне Гретна-Грин на юге Шотландии, но теперь и в магловском мире ей не было спокойно. Татуировка на ее запястье зудит. Легкая щекотка, преследующая ее последние дни, превращается в жжение, пока она бесконечно расчесывает это место. Гермиона глубоко вдыхает и закрывает глаза, пытаясь абстрагироваться от навязчивых ощущений. — Вы, наверное, есть хотите? — суетится Милдред. — Ох, да что же это я спрашиваю, — причитает она, обращаясь к самой себе. — Конечно, хотите. Только глянь, какие худые. Кожа да кости! Сейчас, я… Сейчас. Располагайтесь. Она выходит за дверь, оставляя их один на один с обстановкой. — Неплохо, — улыбается Драко уголком рта. Гермиона смеется в ответ. Из мебели здесь только сложенная из стогов сена импровизированная кровать, накрытая старым лоскутным одеялом, колченогий стул в углу и одинокая, свисающая с бревенчатых перекрытий лампочка. Милдред возвращается через полчаса, входит без стука, как обычно поступают все сердобольные женщины ее возраста. Драко тут же почтительно встает, расправляя одежду. — Во-от, — тянет она. — Не очень-то роскошно, конечно, зато сил наберетесь. Сама готовлю, кому ж еще. В руках у нее поднос, а на нем свежие овощи с местного огорода, несколько пышных булок, кувшин. На самом краю дымятся две металлические плошки с супом, спирали завитков легкомысленно закручиваются в воздухе. Почему-то именно они привлекают Гермионино внимание. Ладони делаются влажными, а уши закладывает. Будто из-под толщи воды она слышит далекий голос Драко и их разговор, но не может разобрать слов. Женщина кивает в ее сторону, Драко оборачивается. — Все в порядке? — обеспокоенно зовет он. — С тобой… Она сжимает до боли пальцы, натянуто улыбается. — Нормально, — выговаривает она, не потрудившись попрощаться с хозяйкой дома. Драко присаживается перед ней на колени, заглядывает в ее побледневшее лицо. — Я просто вспомнила… — замешательство это было совсем коротким, и сейчас, когда паника отступила, она чувствует себя настоящей идиоткой, что испугалась вида старых металлических плошек в руках пожилой женщины. Она отмахивается, списывает все на усталость, пока запястья и шею сковывает вес невидимых кандалов в подвале Охотника. — Тебе надо отдохнуть, — серьезно говорит Драко. Лицо у него встревоженное, а между бровями залегла морщинка. — Это глупости, — легкомысленно улыбается уголком губ Гермиона. — Я не устала. Все… Все хорошо. Но он не слушает, укладывает ее на кровать. Гермиона ворочается, пока жесткая солома утыкается в бока то здесь, то там. Сердце все еще отчаянно стучит в груди от внезапного приступа, какого с ней не случалось раньше ни разу. Даже когда она только вырвалась из камеры. Даже когда она была там. Она успокаивается, только когда Драко ложится рядом и оборачивает ее коконом своих рук. Гермиона забывается недолгим беспокойным сном.

***

Его нет все следующее утро. Он возвращается лишь к полудню. Драко достает из кармана пластиковую карточку. Довольный собой, он вручает ее Гермионе. — Эмили, значит? — вскидывает бровь она, глядя на собственную фотографию, вставленную в водительские права девушки с именем Эмили Уотс. На черном рынке он сумел достать несколько липовых документов для них. Не все, разумеется, но для случайной проверки на улице они вполне сгодятся. — Э-ми-ли, — тянет Драко, выхватывая права у нее из рук. — По-моему, отлично. Намного лучше прежнего. И короче — это плюс. В ответ она закатывает глаза. — Ну конечно, — фыркает Гермиона. — Ведь до этого дня ты только и делал, что называл меня по имени. — А ты бы хотела? — нагло ухмыляется он. — Гермиона, — вдруг переходит на шепот Драко. Кожа ее покрывается мурашками. — Гермиона, — он обнимает ее шею ладонью, тянет к себе, тихо приговаривая прямо в ухо: — Гермиона. Она закрывает глаза. Свои права он показывать не желает, аргументируя это тем, что спекулянт был полным профаном во всем, что касается портретов, и фото вышло на редкость неудачным. Гермиона же считает, что дело в новом имени, которое ему досталось. Там должно быть что-то по-настоящему нелепое, но говорить он отказывается. Она прижимается к нему всем телом, но продолжает ждать момента, чтобы стащить кусок пластика из его заднего кармана.

***

Во флигеле удобств нет, поэтому Гермиона бредет к кромке живой изгороди, оглядываясь, словно воровка. Там у Милдред обустроены летний душ и простой деревенский туалет. Погода сегодня совсем неважная для принятия ванн на свежем воздухе, но терпеть еще хоть час она отказывается — слишком уж давно у нее не было банных процедур более трех минут. Каждый шорох, будь то скрип половицы или птичий крик, доносящийся из окна, заставлял ее спешно хватать вещи и вооружаться палочкой. Ферма Милдред, напротив, выглядит как оторванное от цивилизации, спокойное местечко, которого не смогли коснуться распри гражданской войны. Но видимость эта лишь кажущаяся, она это понимает. Поэтому рядом с полотенцем и мылом, заботливо одолженными хозяйкой дома, она кладет свою палочку. Крыша в летнем душе — просто куски брезента, внахлест наваленные друг на друга. Удобства — большая бочка воды с подвешенным на гвозде шлангом для поливки растений. Она раздевается и откручивает ржавый вентиль. Испускает дрожащий выдох, когда на нее обрушивается ледяной поток. Драко уехал в город на встречу с Блейзом, уверяя, что с новыми документами проблем не возникнет, но она все равно считает минуты в уме. Едкое мыло попадает в глаза, она шипит, пытаясь его смыть, и замечает маячащее перед лицом запястье. Гермиона замирает, забывает о своей недавней проблеме и аккуратно проводит пальцем по чернильным цифрам. Кожа вокруг числа воспалилась, и «13» теперь обводит ярко-красная кайма. — Черт, — ругается она, спешно смывая с себя остатки мыльной пены. Быстро вытирается, натягивает нижнее белье. Если бы хоть кто-то из ее отряда был жив, Гермиона могла бы спросить, нормально ли это. Но спросить не у кого. Поэтому, стиснув зубы, она надевает рубашку, манжетой прикрывая татуировку. Драко возвращается ближе к вечеру, когда уже начинает смеркаться, а Гермиона вся на взводе. — Что ты узнал? — спрашивает она без промедления. Он устало трет лицо, стаскивает толстовку через голову. — Знакомый Блейза из итальянского посольства связался с ним вчера, — говорит Драко, опускаясь на шаткий стул. — До этого все было глухо, а теперь появились варианты. Нотт разрешил выпустить из Лондона два гуманитарных борта с гражданами Италии. Жест доброй воли, чтобы подмазаться к их министру, — кривится он. — И что же? — спрашивает Гермиона, не в силах усидеть на месте. — Он решил? — Он сомневался, — сжимает губы в тонкую линию Драко. — Панси… Она сейчас не в лучшей форме. Они на время осели в Лондоне, он не хочет оставлять ее одну. — Но другого шанса может не быть, — хмурится она. — Блейз, он ведь хотел уехать, я знаю. Он давно не получал вестей от матери, да и что ему остается? — Мы сказали ему так же, — кивает Драко. — Панси уговаривала его около двух часов. Это отличная возможность. Друг его матери пообещал, что уладит все вопросы. Блейзу только нужно будет сообщить, что он потерял документы во время беспорядков, такое сейчас сплошь и рядом. Этот человек — работник посольства — выпишет ему справку на нужное имя, и уже через несколько дней он будет дома. — Это замечательная новость, — улыбается Гермиона. Блейз Забини никогда не был ей другом. Не так, как Гарри или Рон, по крайней мере. Но она за него рада, ведь слово «дом» звучит очень тепло. Она бы тоже хотела хотя бы еще раз назвать какое-то место в этом мире своим домом. — Я думаю, — говорит Драко, — нам тоже стоит попробовать. — Гермиона вся напрягается. — Не с Италией, здесь такое не пройдет. Возможно, другие страны. — Я не успела узнать у Джинни, как ей удалось пересечь границу, — тихо отвечает Гермиона. — Не было подходящего момента. Но Гарри сказал, что она потратила все, что удалось заработать в заповеднике за год с лишним, лишь бы вернуться. И дорога домой не стала приятным путешествием. Это не так легко, Драко. Сама того не осознавая, она отговаривает его. И вроде бы ее аргументы кажутся вполне здравомысленными, вот только сама Гермиона знает — не будет этих причин, она обязательно найдет другие. Что-то глубоко внутри нее сопротивляется, не дает спокойно дышать при одной только мысли, что ей придется покинуть Великобританию. Она будто чувствует, что еще не время, хотя умом Гермиона понимает — все шансы давно потеряны. — Давай обсудим это после, — говорит она. Гермиона отворачивается, но все равно чувствует, как Драко смеряет ее пристальным взглядом еще несколько минут.

***

Гермиона лежит на животе, лампочка на потолке раскачивается в такт его толчкам. Драко нагибается, целует ее плечо, соприкасаясь с ней всеми частями своего тела. Она закусывает губу до металлического привкуса, но этого все равно мало. Война не желает ее отпускать. Они пытаются идти дальше, вот только ей идти некуда. Куда ни сверни — тупик. Он обнимает ее плечи. Он шепчет ей на ухо какую-то несуразицу, сбиваясь с ритма. Все это слишком. Лампочка отбрасывает на стены корявые уродливые тени. Они возвышаются над ней каждую ночь, и всякий раз в этих силуэтах она узнает новое лицо. Лицо одного из тех людей, которых она убила. Ее сердце сжимается до размеров атома, невидимого глазу. Она закрывает глаза и часто дышит. Она говорит: — Ударь меня. Его руки замирают, едва достигнув ее бедер. Молчание делается оглушительным. — Что? — переспрашивает он, будто не понял с первого раза. Гермиона теряется на мгновение, с трудом переворачивается на спину, прижатая весом его тела. — Извини, — говорит. — Я не хотела все испортить. Он хмурит брови и смотрит на ее лицо, будто пытается отыскать признаки болезни. Возможно, температуры или просто бреда. — Мне надо… — она упирается ладонями в его грудь, отталкивая. — Я пройдусь, наверное. Мне надо в туалет. Она спешно натягивает на себя вещи, толком не разобравшись, кому они принадлежат, вставляет босые ноги в потрепанные калоши, одолженные у хозяйки дома. — Гермиона, — зовет Драко, сидя на краю кровати. Она ничего не отвечает. Она не может даже крикнуть от боли, потому что ночную тишину вокруг фермы никак нельзя тревожить. Она просто закрывает рот ладонью и тяжело приваливается к стене флигеля, как только оказывается один на один с собственными мыслями.

***

Вот уже три недели они пользуются гостеприимством Милдред. Драко давно обменял часть оставшегося наследства на фунты. Он платит женщине за каждый день, что они живут здесь, а также за еду, хоть она и отказывается наотрез брать деньги. Он оставляет их в ее почтовом ящике, а после она охает и возмущается, принося им очередной скромный ужин, но все равно благодарит. По радио передают: «Идут аресты оставшихся групп мятежников. Наконец-то на улицах наступит покой». Стареньким аппаратом они обзавелись совсем недавно, чтобы окончательно не сойти с ума. Гермиона знает, что это чушь. И до них доносятся шепотки с той стороны. Вот и Милдред вчера сказала, что на главной улице уже два дня как разгоняют несогласных. Ужесточение законов привело лишь к кратковременному затишью. Блейз улетел несколько дней назад, но до сих пор от него не было вестей. Письма от Джинни шли порой по полтора-два месяца, какие-то из них были утеряны по дороге, ведь границы еще не открыли в полной мере. Именно этими словами она успокаивает Драко, однако все равно замечает напряжение в линии его плеч, как только по радио начинают объявлять о новых задержаниях. «Укрепляются политические и торговые связи между Америкой и Великобританией. В будущем планируется открыть три новейших Центра Ассимиляции для маглов. Господин Канцлер показал, что мы можем жить и работать вместе! Великобритания станет первой страной, частично отменившей Статут. Это прорыв! То, чего мы так долго ждали!» Ее взгляд устремляется к деревянным балкам на потолке, пока они лежат, обнаженные, на своей импровизированной кровати из соломы. Гермиона шумно дышит, щеки порозовевшие. Она больше не считает в уме сучки и зазубрины на бревне над головой, она ждет, что это самое бревно вот-вот обвалится вместе с остальным потолком. Она надеется, что конструкция будет настолько тяжелой, чтобы придавить ее, раскрошить череп и грудную клетку, вонзиться во внутренние органы, заставить перестать что-либо чувствовать. Она выводит ленивые круги на спине Драко. Тот случай он не упоминал. Она благодарна. Волосы на его затылке мокрые, а сам он лежит у нее на груди, обнимая всем своим телом, не в силах встать. — Это хорошо, — задумчиво говорит Драко. — Что? — переспрашивает она. — Америка, — поясняет он. — Сотрудничество, налаживание отношений. Значит, скоро появится возможность уехать. Мы с Панси говорили недавно, ее кузина хочет, чтобы она переехала, как только появится возможность. Гермиона закусывает губу. Все, чем они занимаются в этом маленьком, пропахшем сеном и свежескошенной травой флигеле — старательно имитируют реальную жизнь. Решают мелкие проблемы и ссорятся по пустякам. Улыбаются, спорят, пытаются выжить, узнают друг друга так, как никогда до этого. Вокруг них вакуум. И если не брать в расчет старенькое радио, можно притвориться, что все это и есть их реальность. От нормальности происходящего щемит сердце. — И что же мы будем делать в Америке? — отшучивается она, не желая заходить на серьезную территорию. — Ничего, — говорит он как само собой разумеющееся. — Все. Ты будешь петь по утрам в душе своим жутким скрипучим голосом, доводя меня до бешенства, а после мы будем готовить вместе завтрак. Найдем себе новых друзей-кретинов, станем ездить к ним в гости раз в месяц и обсуждать потом цвет стен в их квартире и ужасный выбор дизайна. — Гермиона прыскает, не сдержавшись, а Драко поднимает голову и выдает со всей серьезностью: — Клянусь, гостиная Забини в Италии выглядит так, будто ее изнасиловал флорентийский карнавал. Я обязательно покажу тебе Италию, — он опускает голову обратно на ее грудь, а Гермиона запускает пальцы в шелковистые светлые волосы. — Будешь восхвалять меня при любом удобном случае. — Хорошая же у нас выйдет семья, — не подумав, говорит она. — Мне нравится, — так просто пожимает плечами он, будто произносил эти слова уже множество раз. Она натянуто улыбается. Прячет в складках лоскутного одеяла перевязанное запястье. Она соврала ему вчера, что поранилась.

***

Someone Like You — Adele

Скрипят дверные петли. В опустевшем доме этот звук кажется особенно громким, и Панси вздрагивает. Быстро зажимает ладони между коленей, чтобы не показывать, как те мелко дрожат. — Привет, — говорит она с осторожной улыбкой. Он стоит на другом конце комнаты и не решается войти. Выражение лица виноватое, а этого она опасалась больше всего, хоть уже и знала про себя все ответы. Есть романы, итог которых известен с самого начала. — Привет, — отвечает он, потирает затылок, смотря на все предметы в комнате сразу. На все, кроме нее. Прошло почти полтора месяца с тех пор, как он исчез в зеленом пламени камина, увлекаемый Джинни Уизли. Прошла целая вечность. Она хочет пошутить, сходу сказать что-то, о чем знают лишь они двое, поделиться только им двоим известной историей, лишь бы эта пропасть между ними не казалась такой безнадежной, но недавние события к шуткам не располагают. Совсем наоборот. Она слышала от Драко, что на похоронах Молли Уизли что-то пошло не по плану. Ее родители были давно мертвы, но Панси не пришлось побывать на их панихиде. Она даже не знает, есть ли у них могила, так что она понимает. — Я слышала о случившемся, — говорит Панси. — Мне жаль. Мне правда жаль. — Да, — кивает он. — Мне тоже. От невозможности протянуть руку и просто коснуться его сводит зубы. Ведь когда вы прожили столько моментов вместе и были так близки, особенно больно смотреть на эту дистанцию в пару метров, которую, кажется, ей теперь не преодолеть никогда. — Как Джинни? — спрашивает она. Не для этикета, не потому что так положено, а потому что ей и вправду интересно. Увидев эту девушку, Панси с горечью поняла, насколько проще ей было бы жить, окажись она дрянью, найдись у этой девчонки двойное дно, какой-то грязный секрет. Очень заманчиво считать злодеями тех, кто так легко забирает что-то, что очень дорого тебе. Вот только это не так, и Панси достает терпимости признать этот факт. — Она… Она держится молодцом, насколько это возможно. Я стараюсь поддерживать ее. — Конечно, — натянуто улыбается Панси. — Я понимаю. И она действительно понимает. Месяцы, проведенные рядом с этим человеком, научили ее смирению и состраданию. Она изменилась до неузнаваемости. От прошлой Панси Паркинсон, кажется, ничего уже не осталось. Он трет шею и закусывает щеку изнутри, безрезультатно подбирая нужные слова. — У нее сейчас сложный период. Все, все это… Молли… И я не могу так просто вывалить ей на голову. Я не знаю, что… Полтора месяца от него не было вестей, и вот он появляется здесь — в убогой лондонской квартире под самым чердаком. Панси живет тут одна уже пару недель — с тех пор, как уехал Блейз. — Я не мог прийти раньше, — оправдывается он. — Я хотел, но… нам пришлось несколько раз переезжать, в нашем районе были проверки документов. А Джинни, одна бы она не справилась, Билл еще очень слаб, и… Его искалеченная рука неловко прижата к боку, а Панси закусывает губу, чтобы не наговорить лишнего, чтобы не спросить вдруг глупое: о тебе кто-то заботится теперь, когда меня нет рядом? Паркинсон кивает. Конечно же, она заботится о нем. Все в нем кажется Панси прекрасным даже сейчас, в момент, когда он готов причинить ей боль. Но его метания и попытки закончить их не то роман, не то дружбу доставляют ей не меньше страданий. Она опускает голову, изучает узор ковра под подошвами ботинок. Были времена, когда они разговаривали ни о чем ночи напролет, и оттого тишина между ними кажется еще более звенящей. На полу возле камина стоит собранный в приступе меланхолии чемодан. На полке пылится купленный на последние деньги билет, а пауза драматически затягивается. — Панси… — Знаешь, — перебивает она, и сердце так оглушительно стучит где-то в горле. Она не оставляет себе больше шансов на надежду, потому что для нее это сродни унижению. — Я получила письмо недавно, — с наигранной непринужденностью говорит она. — У меня ведь родня в Америке, помнишь? Чемодан пугает ее своей неподъемной тяжестью, а грудь наливается свинцом — не выдохнуть. Но если уж и заканчивать отношения, так самой, с высоко поднятой головой. Почему ее инстинкт самосохранения работает так паршиво? Она должна сжечь последние мосты и никогда больше не оглядываться. Она должна бежать, пока стоящий перед ней человек не разрушил до основания все, что было ей когда-то дорого. Вот только как это сделать, когда всматриваешься в любимое лицо? Драко сделал для нее новые документы, одолжил денег. Первый рейс в Вашингтонский аэропорт имени Даллеса отправился вчера, и у нее есть еще две попытки, чтобы улететь. — Здесь стало слишком скучно, — ухмыляется она с блестящими от слез глазами. — Ни тебе безумных фанатиков, ни кровавых сражений, ни ужасных, просто отвратительных лачуг, пригодных разве что для свиней, — тараторит она, бесконечно жестикулируя. Панси всегда много говорит, когда волнуется. — Так что… Вот, да. Она замолкает, и Поттер молчит тоже, делая паузу после ее неразборчивого трепа еще более неловкой. Панси с тоской наблюдает за движением его горла, когда он шумно сглатывает. — Ты уезжаешь? — Десять очков Гриффиндору, — пытается сострить она, но он, очевидно, шутки не понимает. — Надолго? Вымученная улыбка сходит с ее лица, сказать это вслух оказывается намного-намного сложнее. В ее собственной голове слово это не звучало так фатально, не отдавало такой горечью. Она молчит, собирается с мыслями или же надеется, что ошибки, которые они совершали все это время, можно исправить одной лишь минутной задержкой. — Навсегда, — говорит Панси. Мускул на его лице дергается, а рука, так необдуманно протянутая навстречу, повисает в воздухе. Его скулы краснеют, губы сжимаются в тонкую полоску. — Панси, я… — Там столько интересного, — она отбрасывает волосы назад и улыбается так широко, что сводит мышцы. — Мне писала кузина. И, представляешь, там полно своих Избранных. Вот так-то! Мальчики-которые-выжили, мальчики-которые-смогли, мальчики… Мальчики, — она начинает смеяться немного истерично, сама того не ожидая, по щекам текут слезы. — Так что можешь не переживать, — отмахивается она. — У тебя не получилось сделать мне больно. Ты плохо старался, — когда-то давно она говорила ему эти слова, все еще надеясь на их правдивость, а теперь они звучат как дешевые вульгарные фантики, лишенные всякого смысла. — Не переживай, я с легкостью найду кого-то вроде тебя, — кивает она сама себе и не может остановиться, словно сломанная заводная игрушка. — Обязательно найду кого-то, — зачем-то повторяет она. Гарри подходит ближе, а она отворачивает лицо, как будто с расстояния вытянутой руки он мог бы не заметить ее возмутительно мокрых щек. Панси вдруг делается стыдно. Актриса из нее никудышная. — Значит, ты все решила? — спрашивает он, и вопрос этот не застает ее врасплох. Не будет уговоров. Не будет драм. Не будет обещаний. Такой сюжет обычно бывает в женских романах, не в жизни. — Да, — врет она, хотя ничего еще решено не было. — Улетаю сегодня вечером. Провожать не нужно, — добавляет она, будто бы он собирался. Его дыхание касается ее лица — настолько близко они стоят. Он медленно касается своими пальцами ее пальцев, и она не может ответить на этот жест грубостью, как бы того ни требовала ее истерзанная гордость. Они не держатся за руки, лишь застывают в таком положении на несколько мгновений, возмутительно долгих для двух абсолютно чужих друг другу людей. — Я надеюсь, что у тебя все будет хорошо, — говорит он, отнимая ладонь. — Что все сложится. — Не сомневайся, Поттер, — отвечает она, наконец набравшись смелости поднять голову и посмотреть ему глаза. — Тогда… — Только сейчас она замечает, что он тоже плачет, но это больше не имеет никакого смысла. — Пока? И хочется спросить… Нет, хочется прокричать ему в лицо все те вопросы, которые разрывают ее изнутри на части: Это действительно конец? Все слова, что ты говорил, была ли в них правда? Чувствовал ли ты хоть часть того, что чувствовала я? Понимаешь ли ты, что уничтожил меня? Но говорит она лишь: — Пока. Он выжидает еще немного. Переминается с ноги на ногу. Кивает. Дверь за ним закрывается тихо, без хлопков и скандалов. Без драмы. Спустя пару часов она накидывает на плечи плащ, засовывает в карман билет и поднимает увесистый чемодан, в котором уместилась вся ее двадцатилетняя жизнь. Она не оглядывается, когда захлопывает дверь. Она уходит, чтобы никогда больше не вернуться в Лондон.

***

— Как ты? — спрашивает Гермиона. Гарри бледен, под мешковатой толстовкой странно согнута рука. Скорее всего, ее придется ломать еще раз в нескольких местах и сращивать заново под присмотром целителей — они сделали все, что могли, но сложные открытые переломы все же не входят в компетенции Панси Паркинсон. В его здоровой руке банка пива. — Я не знаю, — честно признается он. — Все стало так… — Сложно? — помогает Гермиона. — Ага, — кивает он в ответ. — Не то слово. Сегодня у Гарри день рождения, и они празднуют. Он нашел почти за бесценок небольшой домик в глуши возле леса Дин. Бывший хозяин не задавал вопросов, что было Гарри только на руку. Мужчина быстро избавился от жилья и исчез на одном из трех самолетов, что отправлялись в Америку в прошлом месяце. Сами они съехали от Милдред, потому как в Гретна-Грин участились проверки, и сейчас живут в отвратительном отеле за непозволительные деньги. Они сидят на покосившейся лавочке на заднем дворе. Уже давно стемнело, а в доме тепло горят огни, и она различает в них силуэты Драко, Джинни, Перси, Билла и Джорджа. — У тебя теперь большая семья, — хмыкает Гермиона, отпивая из своей банки. — Верно, — кивает он, но улыбка на губах выходит вымученная. Она натягивает рукава джемпера, прикусывает губу и боится заговорить с ним о том, что ее действительно волнует, что так не похоже на Гермиону. Но это неудивительно. Как только война закончилась, ей кажется, закончилась и их дружба. Они сражались каждый день с тех пор, как познакомились. Так или иначе. Там они были связаны неразрывно одними общими опасностями и желаниями. Они одинаково хотели жить, одинаково хотели веселиться, одинаково хотели победить. Они были одинаково обмануты. А теперь? Что у них осталось теперь? Больше ничего. В рассеявшейся пыли сражений все это померкло, превратилось в отголоски давно угасших привязанностей. Гарри держится подчеркнуто отстраненно, когда она говорит: — Блейза задержали. Он весь напрягается. — То есть… — Да, — кивает Гермиона. — Драко узнал об этом пару дней назад. Была ли засада в аэропорту или его сдал знакомый из посольства, мы не знаем. Факт в том, что Блейз сейчас в Министерстве, ожидает суда. Его опознал Кингсли. — Дерьмо, — шепчет он. — Насчет Панси я не уверена. Но слышала, она успела проскользнуть на борт с документами, которые сделал Драко. В любом случае сейчас нам остается только ждать. Он молчит достаточно долго, а после говорит подавленно: — Знаешь, я ведь много думал над тем, как это все могло случиться. Как так вышло… Вот бывает, ты бросаешь одно неосторожное слово или, наоборот, молчишь, вовремя не сумев принять правильное решение, и ничего уже не вернуть, — он опускает голову. — Ведь если бы я открыл то письмо от Джинни раньше, я бы не растерялся так, я сумел бы подготовиться. Она писала, что собирается вернуться. Но я забыл о нем. Забыл, вот и все. Это ведь я ее отпустил. — Да, ты, — холодно отвечает Гермиона. Она не собирается смягчать этот удар. С недавних пор такое определение, как «мягкость», к ней не применимо. — Но, возможно, остальные Уизли погибли бы еще раньше, если бы ты отпустил Джинни. Гарри все это время помогал Джинни с Биллом и делами по дому. С тех пор, как Молли умерла, им пришлось срочно переезжать около трех раз — проверки и обыски и не думали заканчиваться. — Она бы не справилась одна, — чуть спокойнее добавляет Гермиона, видя потерянное лицо друга. — Ты ведь это знаешь. — Я знаю, — кивает Гарри. — Но разве от этого мне легче? Они замолкают. Гарри расшвыривает носами ботинок первую опавшую листву. Она вновь оборачивается на свет огней. С тоской смотрит на Драко, который в этот момент смеется и переговаривается о чем-то с Джорджем. У нее колет в груди. Молчание жжет ее изнутри, а невозможность поделиться с Драко лишь ухудшает состояние. Он и слышать ни о чем не хочет. Все их разговоры так или иначе сводятся к переезду, от которого Гермиона до сих пор могла отнекиваться, а после к ссорам. С недавних пор делать это стало все сложнее, но случай с Блейзом охладил его пыл. Так будет не всегда, и Гермионе это прекрасно известно. — Вообще-то, я тебя не за этим сюда позвала, — наконец она добирается до главного. — Ты ведь знаешь, что было на Трафальгарской площади три дня назад? — А что там было? — черты его лица ожесточаются, и это значит, Гарри прекрасно осведомлен о недавних новостях, а этим своим вопросом лишь подчеркивает незначительность произошедшего. — По радио и в газетах говорят о том, что последние очаги сопротивления уничтожены, но это не так. Несогласные выходят на митинги. Люди… — И чем это заканчивается, Гермиона? — обрывает ее Гарри. — Ты знаешь продолжение истории? Большую часть задержали, протестующих разогнали ПСы и Корпус. Эти люди останутся инвалидами до конца своих дней, а Нотт по-прежнему сидит в своем кресле. — Я не узнаю тебя, — в ее взгляде обвинение и разочарование. — Когда-то тебя не волновали последствия. — Мы были детьми, — протестует он. — Ты и сейчас ребенок, — в сердцах бросает Гермиона. Она вскакивает со скамейки, злится. Она не может взять в толк, почему все вокруг, даже Гарри, могут жить дальше. Почему они справились с этим и перевернули страницу, длиною в несколько лет. Почему они делают вид, что все нормально, когда нужно кричать во все горло? Почему она теперь сторонится углов и темных поворотов, потому что за каждым из них может быть враг, тогда как это больше никого не волнует? Почему? — Что ты предлагаешь? — спрашивает он. Гермиона знает — это лишь для того, чтобы она успокоилась. Этот вопрос ей осточертел. Наверное, на месте друзей она реагировала бы ровно так же. Наверное, она просто хочет, чтобы кто-то сказал ей, что все это было не зря. Гермиона сражалась слишком долго и теперь не представляет, как ей остановиться. Она тяжело приваливается к ближайшему дереву. — Да что с тобой такое? — спрашивает он. Они с Драко живут в своем замкнутом крошечном мире, который душит ее с каждым днем все больше. Ей невыносимо тесно в четырех стенах, а после приступов смеха, веселья или радости ей делается отвратительно от себя самой. Она задирает рукав толстовки и срывает повязку, которую не меняла несколько часов, и та успела пропитаться кровью. Гарри отшатывается назад. Чернил почти не видно, из вытатуированных цифр сочится сукровица, а кожа вокруг покраснела. — Я все еще лиса, — шепчет она. — И я знаю… Я… Я уверена, мы можем что-то сделать. Грюм сказал… Выражение его лица делается закрытым, а Гермионе противно от того, с какой надеждой звучат ее последние слова. — Я поняла, — говорит она, опуская рукав. — Я больше не побеспокою тебя. — Гермиона, — хватается он за ее предплечье, но Грейнджер вырывается и быстрым шагом отправляется обратно в дом, чтобы вновь делать вид, что все хорошо. Ей нужно напиться.

***

Ночи в Дартмурском лесу удивительно холодные, пронизывающие сыростью и темные. Даже свет звезд не способен пробраться сквозь густые кроны деревьев. Она стоит одна на том самом месте, куда ее сопроводила профессор Макгонагалл месяцы назад. В считаных дюймах от носков кроссовок поблескивает и переливается тонкой пеленой защитная магия японских оборотней. Она сжимает кулаки и глубоко вдыхает. Заносит было ногу, но останавливается в последний момент, вспоминая слова Хоши, ведь таких, как она, здесь больше не ждут, ей это дали понять ясно. Кричать сейчас сродни самоубийству. Только Мерлин знает, кто бродит посреди ночи по этим болотистым местностям, а Гермиона не чувствует в себе ни сил, ни желания вступать в еще одну бесполезную схватку, когда счетчик жизней на ее запястье и так приближается к критической отметке. Она тешит себя мыслью, что каким-то чудесным образом именно столько человек осталось до победы Ордена, хоть Ордена уже не существует. А еще, будучи человеком прагматичным, она уверена, что таких совпадений не бывает. Она все медлит, ожидая неизвестно чего. Драко проснется в любой момент и, не найдя ее рядом, наверняка начнет паниковать. Это нужно решить здесь и сейчас, хоть с каждым вздохом смелости в ней остается все меньше. Кончики пальцев опасно приближаются к невесомой сияющей материи заклинания, сердце отчаянно бьется в груди. От первого легкого касания она чувствует слабый электрический ток, проходящий по всему ее телу. Она касается смелее, и чары растворяются в месте ее прикосновения, расходятся в разные стороны, образуя проход. Гермиона сглатывает и делает первый шаг. Понимание, что жизнь ее с этого момента изменится навсегда, не покидает ее весь долгий путь в колонию.

***

Первые лучи солнца лижут верхушки деревьев Дартмурского леса. На опушке, где открывается вид на могучий поваленный дуб и зыбкое, поросшее зеленью болото, появляется необычайно большого размера лиса. Она стоит долго и смотрит вдаль немигающим взглядом, а затем задирает морду и начинает громко, надрывно скулить. Эти звуки похожи на истошный собачий лай или же крики маленького ребенка. Я хочу, чтобы ты знал, — я люблю тебя. Навсегда. За ее спиной одна за другой появляются лисы. Одна из них — та, что имеет три черных как смоль хвоста, — становится рядом. Вторая — ослепительно белая с девятью хвостами — замирает по другую сторону. Потревоженные в ранний час птицы срываются с веток. Высоко над верхушками деревьев, над болотами и ближайшими деревушками разносится их пронзительный и тоскливый плач. Так плачут об ушедшей любви. Так плачут о том, чего ни за что уже не вернуть, и ни одна магия в мире не способна этого изменить. Мой. Гермиона покидает Дартмурский лес рано утром, понимая, что не расскажет об этом своем визите никому. Ее грудь ноет от любого вздоха, а каждый шаг дается с трудом. Боль в запястье растворяется, и, когда она снимает повязку, видит молочную, чистую кожу с чернильной татуировкой «13».

***

Lux Aeterna — Clint Mansell, Kronos Quartet

18 сентября 2000 года, Ливерпуль Она просыпается от очередного кошмара и обнаруживает себя в середине сентября. Драко все еще спит. Его грудь мерно вздымается и опадает в ворохе застиранного постельного белья. Она подходит к окну, тихо задергивает штору, чтобы солнечные лучи, почти достигшие его скул, не потревожили сон. Шрамы на его теле давно выцвели и затянулись, превратившись в тонкие серебристые нити, волосы успели отрасти. Он выглядит безмятежным и юным, совсем как в школе. Жизнь понемногу налаживается, люди вокруг радуются мелочам, продолжают улыбаться и обсуждают глупые, ничего не значащие вещи. Попытка не замечать катастрофы. Попытка начать с нуля. Это мало кому удается, но они все еще пробуют в надежде, что чем быстрее будешь бежать, тем больше шанс, что прошлое тебя не догонит. Гермиона устроилась официанткой в ближайшую к их дому забегаловку. Она усердно трудится, старается не хамить подвыпившим посетителям, с воодушевлением благодарит за чаевые. Теперь они живут в Ливерпуле, но жизни в этом существовании мало. Как-то рано утром в понедельник она слышит тихие перешептывания двух парней, помощников повара, на заднем дворе. Они обсуждают собрание магловской антиправительственной ячейки с задором и азартом, присущем только молодости. Она хочет подойти и влепить обоим по смачной затрещине, потому что война — это не игры и уж точно не способ впечатлить подружку, но она молчит, потому что Гермионы Грейнджер больше нет. А есть нелепая и жалкая девушка по имени Эмили Уотс, что вздрагивает при первых звуках классической музыки, которую так любит хозяин их заведения, чем вызывает всеобщий смех. Она заваривает паршивый кофе, стараясь сильно не шуметь, ведь комната их слишком крошечная для двоих — здесь нет даже отдельной кухни. Тут, на этом клочке, окруженном четырьмя стенами, протекает их жизнь. Они ложатся спать и просыпаются. Они ссорятся и мирятся. Они кричат и обвиняют, а после извиняются, давая обещания, которым не суждено исполниться. Она не сообщила Драко о том, что говорила с лисами, — ни о сути этого разговора, ни о самом факте. В ее молчании есть нечто предательское, но она упорно гонит эти мысли. Чем дольше она смотрит на него спящего, тем сильнее тугие обручи опоясывают грудь, не вздохнуть. — Привет, — сонно говорит он, открывая один глаз. — Привет, — улыбается в ответ Гермиона. — Кофе будешь? Он кивает и откидывает одеяло, лениво растягивается, и его лодыжки свисают с края слишком короткого для его роста дивана. — Чем хочешь заняться завтра? — он подходит и ласково проводит ладонью по ее щеке. Гермиона льнет к этому прикосновению, будто оно может исчезнуть в любой момент. Она уже отклонила приглашение Гарри и Джинни, сославшись на плохое самочувствие. — Не знаю, ничем, — пожимает плечами она. Он цокает, прищуривается, еще не вполне проснувшись. — Так не пойдет. Ты же именинница. Нам надо отпраздновать. Гермиона тоскливо наблюдает за ямочкой на его щеке, что непременно появляется, когда он улыбается искренне. — Я просто хочу быть с тобой завтра, — честно признается она, понижая голос. — Мне ничего больше не нужно. Он по-мальчишески задирает нос, будто не догадывается о глубине ее привязанности. — Закажем пиццу? Будем смотреть глупые фильмы? Напьемся дешевого вина и уснем? — предлагает он, присаживаясь перед ней на корточки. — Да, — кивает Гермиона, хотя уже знает, что этим планам не суждено исполниться. — Да, все это. Пальцы утопают в белых шелковистых волосах. Она смотрит на него с обожанием, какое бывает лишь у маленьких детей, которым посчастливилось наблюдать настоящее рождественское чудо. — О чем думаешь? — спрашивает. Гермиона грустно улыбается. — Я думаю, ты очень красивый, — признается она. Его глаза округляются от неожиданности сказанного. — Думаю, девушки шеи сворачивают, когда ты мимо проходишь. — Так, — хмурится Драко. — Мне не нравится этот разговор. Она заливисто смеется оттого, что он принял ее комплимент за начало семейной разборки. — Ты просто спросил, что я думаю, а я ответила, вот и все. Он кладет голову на ее колени, обнимает ее бедра. Гермиона закрывает глаза. — Иногда ты говоришь такие странные вещи, — звук его голоса заглушает ткань ее безразмерной футболки. Вчера она случайно нашла два конверта, что выпали из кармана его толстовки, пока Драко был в душе. Она не хотела читать, правда, просто так уж вышло. Первый — распечатанное письмо с незнакомыми ей марками. Беглым, совсем не аристократическим почерком Панси Паркинсон пишет, что она устроилась на новом месте. Что все в порядке, насколько это возможно после той мясорубки, которую всем им пришлось пережить. Во втором конверте нечто, отвратительно похожее на два новеньких хрустящих авиабилета. Пунктом прибытия значится Вашингтонский аэропорт имени Даллеса, вылет двадцатого сентября в семь утра. — У меня есть для тебя подарок, — говорит Драко, вырывая ее из раздумий. К горлу подступает тошнота. Она быстро вытирает влажные ладони о бедра. — День рождения ведь только завтра, — пытается отшутиться она. — Давай не будем торопиться. Он смеряет ее долгим взглядом, будто действительно о чем-то догадывается, но Гермиона с легкостью может себе это надумать, ведь когда ты увязаешь во лжи так, что не выбраться, всегда становишься особенно чутким к изменениям чужого настроения. Весь день проходит в суете и бесконечной беготне от одного столика к другому. Да. Нет. Еще не готово. Я передам повару. Подождите немного. Она с головой уходит в работу, игнорируя огромный рекламный экран за окнами забегаловки. Новости прерываются на постоянные сообщения о том, что уже завтра днем, девятнадцатого сентября, в Вестминстерском дворце пройдет первая встреча главных лиц Америки и Великобритании, посвященная открытию нового, самого большого Центра Ассимиляции. «Мы предлагаем вам новые возможности. Мы предлагаем вам новую жизнь». Гермиона чувствует, как что-то давит ее изнутри, и снять это давление можно только криком или слезами. Но вместо этого она натянуто улыбается и говорит: — Я попрошу повара подогреть. Извините, пожалуйста. Во всех ее механических действиях мало смысла и толку, но она решительно отрабатывает этот день, чтобы занять голову хоть чем-то. Вернувшись домой, Гермиона спускает с плеча тяжелый рюкзак с тройной порцией картошки фри, которую ей заботливо завернул с собой местный повар, избавляется от рубашки и стремительно приближается к Драко. — Эй, — отстраняется он, обнимая ладонями ее лицо. — Все нормально? — Да, — врет она, разглядывая мельчайшие золотистые крапинки в радужках его глаз. — Я просто соскучилась. На его губах расплывается улыбка. Кажется, Драко полностью удовлетворен таким ответом. Он целует ее со страстью, какая бывает у двоих лишь в самом начале, а Гермиона не может расслабиться и закрыть глаза — взгляд прикован к часам. И ей кажется, будто они и вправду ведут обратный отсчет. Она стягивает с него футболку, покрывает его грудь беглыми поцелуями, трется о его теплую кожу лицом, словно кошка. — Гермиона, — шепчет он, откидывая голову назад. — Гермиона. Она запомнит этот голос и узнает его из тысяч. Из миллионов. Они падают на диван, а ей хочется запечатлеть в себе каждый дюйм его тела. Ощущение такое, что еще вот-вот и не хватит воздуха. Что сколько бы ты ни чувствовал, ни целовал, ни гладил, ни проводил ладонями — этого всегда будет недостаточно. Что касание его губ к ее коже испарится, как только он отодвинется от нее хотя бы на миллиметр и никогда — никогда — больше она не испытает того, что испытывает сейчас. Он пытается уложить ее на спину, но Гермиона упирается ладонями ему в грудь. — Я… Я сама сегодня, хорошо? Интерес на его лице быстро сменяется удивлением. Она старается не обращать на это внимания, пока расстегивает пуговицу на его джинсах. Пока стягивает штаны вместе с бельем к лодыжкам и слышит его смущенный выдох. Гермиона раздевается и забирается сверху, усаживаясь на его бедра. Его руки тут же находят и легко сжимают ее грудь там, где больше всего болит, и ей делается немного легче. Мой. Пронзительная тоска лисы почти парализует ее. Она проводит зубами по его подбородку и спускается поцелуями вниз к животу. Она слышит его слабый хрип, чувствует в своих коротких волосах его длинные, удивительно нежные пальцы, пока он вновь и вновь зовет ее по имени. Это у нее в первый раз. Гермиона думает, у него тоже. Оттого его дыхание так перехватывает, а ладони беспорядочно шарят по ее плечам и шее, пока она осторожно проводит языком по всей длине, чувствуя во рту терпкий, мускусный привкус. Он шумно сглатывает. Ладонь рядом с ее головой беспощадно комкает простыню. — Я не… Сейчас… — он недоговаривает, давится стоном и резко тянет ее наверх, взявшись за подмышки. — Тебе понравилось? — спрашивает она, смутившись. Чувствует себя до ужаса нелепо от этого своего порыва. Вместо ответа он глубоко ее целует. И когда Драко входит в нее, Гермиона крепко прижимает его голову к своей груди и сожалеет, сожалеет, сожалеет. Она зажмуривает глаза, пытаясь не заплакать. Она обнимает его руками, упирается пятками в поясницу. Он нашептывает ей на ухо какую-то несуразицу и обещает, что это, чем бы оно ни было, никогда не закончится. Часы бьют двенадцать. — С днем рождения, — говорит он, широко улыбаясь. Целует ее плечо. Хрупкость этого момента утекает сквозь ее пальцы так быстро, что не поймать. Неотвратимость будущего сминает своей тяжестью все ее существо. Она часто дышит, косится на стрелки, которые сурово отмеряют последние часы. — Ты знаешь… — пробует она, но сбивается, так толком и не начав. Если пуститься сейчас в объяснения, в признания и странные, серьезные разговоры, он обязательно все поймет, и тогда скандала не избежать. А ей так нужно — необходимо — просто чувствовать тяжесть его руки на своем животе. — Хм? — спрашивает он, похоже уже наполовину задремав. — Ничего, — качает головой Гермиона, поворачивается и проводит ладонью по его щеке. — Ничего, спи. Последние слова никогда не бывают красивыми, это она уяснила давно. Гермиона молча смотрит в потолок, слышит за ходом часов стук собственного сердца. Но когда его дыхание выравнивается, а грудь мерно опускается и поднимается в такт вдохам, она начинает говорить: — Я знаю, — шепчет Гермиона, боязливо поворачиваясь к нему, но Драко крепко спит, — ты никогда не простишь меня. Я хотела сделать это молча, но сдержаться не хватило сил, а сказать тебе все в лицо — смелости. — Лунный свет падает на его бледную кожу, делая ее почти прозрачной. — Я должна уйти, — едва слышно произносит она, обращаясь в пустоту. По щеке стекает первая слеза. — Я должна, — она замирает, когда он переворачивается на спину. Глаза у нее большие от страха и понимания, что в любой момент он может проснуться, но остановиться нет сил. — Если бы ты верил в переселение душ, — пытается улыбнуться она, его силуэт уже совсем размыт слезами. — Ты бы знал… Ты понимал бы, что мы еще встретимся, что мы обязательно… — она закусывает губу, чтобы не всхлипнуть слишком громко, впивается короткими ногтями в край подушки. — Ты мне нужен. Ты всегда будешь мне нужен — в этой жизни и в десятках других, — она глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. — Если бы меня убили еще тогда, на одной из первых операций, — отстраненно говорит она, всматриваясь куда-то в стену поверх его плеча. — Иногда я и вправду хочу умереть, — она утирает лицо рукавом ночной рубашки, шмыгает носом. — Но еще не время, — она аккуратно сжимает его теплую ладонь под одеялом. — Совсем скоро, но не сейчас. Утро наступает пугающе быстро, неотвратимо. Первые лучи пробираются в комнату, которая кажется ей теперь ослепительно яркой, уютной, замечательной. Она аккуратно откидывает одеяло и натягивает брошенную вчера второпях на пол одежду. Она достает с дальней полки маску японской лисы. Драко хмурит брови во сне, переворачивается на бок, но не просыпается. Мой. Последний взгляд и последняя минута. Она стоит в дверях, не решаясь выйти. Малодушно надеется, что вот сейчас он проснется, он спросит, а потом убедит ее, что все это чушь. Что завтра они могут сесть в самолет и улететь за тысячи миль от Лондона. В другую страну, на другой континент. Но Драко не просыпается, и она тихо проворачивает ключ в замочной скважине.

***

Гермиона Грейнджер входит в Дом Парламента ближе к часу дня, незадолго до начала первой официальной и судьбоносной встречи американского и британского правительств. На ней капюшон и маска, но иллюзия, которую она сотворила, настолько сильная, что убеждает всех без исключения охранников в том, что она опоздавший, но очень важный член делегации. На площади толпы зевак, центр Лондона кишит людьми. Ровно через семнадцать минут раздается оглушительный взрыв, который выбивает все до единого окна и складывает здание за считаные мгновения, словно ничего не весящий карточный домик.